Не уйду, даже если прогонишь

Светло-белый горизонт опустел, скрыв широкие паруса со знамёнами Олуха за туманной дымкой, где скрывались Врата Хельхейма. Единственная за пятьдесят лет увиденная на Олухе Ночная фурия уплывала под собственными знамёнами на встречу своей смерти, ведя за собой весь флот Олуха, какой они смогли собрать, а Иккинг... Он стоял на вершине горы, с которой открывался вид на доки, и Иккинг не мог... Он просто... Он не смог бы объяснить это чувство, поселившиеся у него в солнечном сплетении, если бы его спросили. К счастью, все в деревне всё ещё считали его больше за пустое место, чем за что либо ещё, чтобы беспокоиться о его эмоциональных переживаниях. От этого было и больно, но и хорошо: отречение от него отца ничего не изменило в их отношении к нему. Во всяком случае, пока что: ему, возможно, стоило собрать хотя бы немного своих вещей и пару монет, если в один "прекрасный" момент его вдруг возьмут под руки и проводят до дырявой лодки, на которой отправят без паруса и весла в путь до Острова Изгоев. Слова отца... Нет, теперь уже Вождя, сказанные ему в Медовом Зале, больно резанули по сердцу, словно зазубренный, тупой нож, оставивший на плоти горящую рваную рану. Она жгла калёными углями и холодила острой сталью, пульсировала тупой болью глубоко внутри его тощего тела – тела не-викинга, того, кто никогда им не был, того, кто так отчаянно, отчаянно пытался, но не мог им стать, как бы не пытался. Заржавевшее острое железо, вспоровшее его нутро, несло на себе смертельное заражение, которое уже должно было побежать по его венам, распространяя тяжёлый, липкий привкус ржавчины на его языке и в его крови. Только кровь почему-то не текла из него рваными толчками, его сердце продолжало биться, а небо в лице праведного Тора или всевидящего Одина отчего-то не спешило низвергнуть на голову гнусного предателя рода человеческого роковую молнию. Иккинг чувствовал, как воздух медленно покидает его лёгкие при тихом, отчаянном выдохе. И каждый раз ему казалось, что следующий вдох слов был меньше: не заполнял его лёгкие до конца, не дал им раскрыться полностью. Словно что-то внутри него медленно и тихо умирало. Его жалкая, никому, никому и никогда не нужная жизнь едва успела приобрести смысл. Яркие краски полёта сквозь облака до порогов самой Вальхаллы, страх и азарт, и головокружительное облегчение, и умиротворение, которого он никогда не находил на земле, которая, какой бы жестокой не была, взрастила и выкормила его. И его земля отпускала его: вверх, в небо, туда, где была его жизнь, где был её смысл. Где был его покой. Иккинг думал, что именно так ощущает себя дракон, лишённый своих крыльев. Северный ветер, холодны и колючий, налетел на него, почти выбив очередной пустой вздох из его груди. Сбитый дракон – мертвый дракон. Дракон, которые не может взлететь – мёртвый дракон. Возможно, он просто больше дракон, чем человек. Больше дракон, чем викинг. Иккинг думает: Это так очевидно. Всегда было, если бы только он присмотрелся лучше к тонким полым костям кожистых крыльев и обманчиво лёгким взмахам, поднимающим драконов к звёздам и ветрам – где было место им, но не людям. Где было самое место Иккингу, когда он сидел на спине Ночной фурии, чувствуя, как встречный ветер растягивает его улыбку ещё шире, пока Беззубик поёт под ним, приветствуя небо над ними и море, простирающееся во все стороны света бесконечными дорогами для них. Он мог бы улететь на нём давным-давно, не оставив после себя и следа воспоминания, потому что на Олухе было недостаточно его следов вовсе: может, только маленькая бухта в лесной чаще могла бы рассказать тихую историю мимолётного счастья и дружбы. Он мог сделать это в тот самый момент, когда позволил Астрид увидеть своего тайного друга. Мог уйти перед тем, как ему пришлось доказывать толпе, то, что они не могли бы осознать своими крохотными, многократно битыми головами. Беззубик был его драконьим крыльями, которых судьба лишила его при рождении. Он мог унести его так далеко, куда не доставал бы даже взгляд Одина, где не было бы ни викингов, ни, возможно, даже других драконов, которые могли бы потревожить их. Они могли бы взлететь так высоко, что земля бы потерялась для них обоих, пока они не упали бы на неё прямо сквозь небо, прошив его, как игла прошивала ткань. Они могли бы уйти задолго до того, как Иккинг рискнул всем, что у него было, чтобы потерять даже больше, чем он когда-либо думал. Иккинг стоит на продуваемой всеми ветрами скале так долго, что от солнечного света, теряющегося в тумане горизонта, у него начинает резать глаза, а руки и ноги перестают ощущаться, окоченев от холода. Стылый лёд медленно прокрадывается туда, где в Иккинге ещё бьётся его крохотное сердце – слишком слабое для викинга. Слишком человечное для дракона. Слишком большое, чтобы он мог оставить всё так, как оно есть. Тогда или сейчас – не имеет значения. Поэтому когда Астрид приходит к нему со своими вопросами, повисшими в воздухе между ними, у него уже есть ответ: куда он пойдёт и что будет делать.       – Глупость.       – Но это ты уже пробовал. Действительно. Это он уже пробовал.       – Тогда... Тогда - безумство.       Да.       Безумство. Всё, чтобы вернуть собственную украденную жизнь. ... - Не уйду. - решил Иккинг, до побелевшие костяшек вцепившись в верёвку, удерживающую его и Астрид на Злобном Змеевике, пока тот из-за всех сил хлопал крыльями, стремительной тенью несясь над темнеющим океаном в сторону Гнезда Королевы, - Даже если они - он - решили, что я деревне не нужен. Не уйду. Даже если изгонят. Не уйду... Мы, мы - не уйдём. - Держись, брат, - шепчет он невольно вслух, и Астрид едва ощутимо вздрагивает, когда ветер доносит до неё его решимость, - Я уже иду.