Моим ночным кошмаром, моей дневной мечтой. Моим.
13 июня 2025 г., 14:51
— Останься солёной прохладой ночного кошмара на моих губах, когда первые лучи рассвета выпаривают слёзы, оставляя от них только белёсые дорожки на лице. Останься… Прошу тебя, останься рядом в этой тьме, — мольба вибрирует глубоко в горле роем озлобленных пчёл, царапает слизистые до красноты… и я почти чувствую привкус собственной крови во рту, но он не так отвратителен, как твоё равнодушие. Я один.
Наедине с кошмаром.
В комнате пахнет ночью, сочащейся через неприкрытое окно, немного землёй: влажными комьями грязи, которые разваливаются в ладонях и убегают сквозь пальцы, оставляя только испачканными руки… Ни у кого нет власти над временем, поэтому ни у кого нет времени. Как бы я не желал вернуться в детство, залезть к тебе под одеяло с макушкой, спрятаться от мира, — это неотвратимо. Вчера или завтра не наступают, зато сегодня всегда стоит на грудной клетке тяжёлым ботинком с металлическими набойками.
Подушка пахнет сыростью и старым пухом, и я зарываюсь в неё носом сильнее, почти рискуя уснуть и удушиться, лишь бы почувствовать фантомный запах тумана и дыма, ощутить только изнутри обжигающие касания на затылке, словно истлевающие угли. Замираю, вспомнив, как мягким пеплом к лицу, случайное касание волос твоих, но чересчур напрягаюсь и воспоминание рассыпается.
Я медленно и глубоко проваливаюсь в тревожный сон, из которого нет добровольного выхода, как и входа. Но пока я недостаточно промял кровать под собой, недостаточно потерял себя в одеяле, чтобы видение пришло ко мне.
Перед глазами сереет острой травой холм перед домом, словно горка из воткнутых кверху лезвием ножей. Здесь наверху раскинула ветви неправильно тонкая чёрная ива, совершенно одинокая и совершенно больная. Неправильная для места, где пустила корни.
Погода стоит едва ли благоприятная, но короткая весна, заставила снега ненадолго растаять. Солнце белое и совершенно не греет. Земля всё ещё промёрзшая, неподдающаяся маленькой железной лопатке, которую ты выкрал ещё много лунных циклов назад из реликвария матери. Вбиваешь лопатку в землю, точно нож в чью-то грудь, точными ритмичными ударами в одно и то же место. Раз за разом. Наверняка.
Я в нерешительности подхожу ближе: подниматься на холм тяжело, потому что неспешный шаг заставляет спотыкаться о воздух и отступать вниз. Холм говорит: «Нужно быть смелее, нужно без раздумий идти наверх». А я не могу. Я — не ты. Я падаю всё ниже.
Рукава белой рубашки испачканы грязью до локтя, чёрной, холодной, но вместе с тем голодной, от того и вязкой. Грязь жадно чавкает, когда принимает с твоих рук комок окровавленных тёмных перьев, уже не похожий ни на что-либо. Ты зарываешь у корней ивы это мерзкое маленькое нечто, пристукиваешь лопаткой образовавшуюся неровность из земли, ровняешь её под уровень. Почти и незаметно… только земля в этом месте особенно чёрная и тёплая.
Затем ты оборачиваешься ко мне, едва улыбаешься уголком рта, прислоняешь к губам указательный палец, измазанный в земле и крови. Это наш с тобой секрет. И я буду молчать. И я буду молчаливым свидетелем. Как бы низко ты не пал, я буду ещё ниже — у твоих ног.
Соседняя кровать скрипит пружинами, и твой образ рассеивается чёрным туманом в моей памяти. Рыжий демон на соседней кровати шумно дышит, отчего хочется его придушить. Но силы покидают меня, и я проваливаюсь в сон.
***
Моя белая измятая рубашка болтается на тремпеле, подвешенная к пустоте за верёвку. Из стороны в сторону, из стороны в сторону… Стоит коснуться её призрачными полупрозрачными пальцами, как я чувствую, что она мокрая, — в сгибах фаланг остаются мелкие солоноватые капли не то воды, не то пота. Со спины надвигается чёрная непроглядная тень, напоминающая мрачное, безыскорное, неугасаемое пламя, принявшее человекоподобную форму. Я крыльями ощущаю холод, настолько сильный, что от него бросает в лихорадочный жар. На секунду прикрыв глаза, я и не замечаю мгновения, как на девственно-белой ткани появляются первые красные пятна. Они алеют и расплываются, увеличиваясь в размерах всё сильнее. Я пытаюсь обернуться, но властная рука, схватив за кудрявый загривок, отворачивает от себя — лицом к рубашке, повешенной подобно одинокому самоубийце. На месте, где ткань при надевании коснулась бы сердца, расползается землянисто-чёрный след. Он мажет рубашку и делает её тёмной. Затем я погружаюсь во мрак. Кажется, что верёвка слетела с тремпеля, потеряв рубашку во мраке, прямо мне на шею. Но это чувство близкой смерти мерещится мне родным и умиротворяющим. Пожалуйста, не покидай меня…***
Подушка вновь мокрая от слёз. Одеяло скинуто на пыльный пол. И, всё же хорошо, что соседа по комнате не поднять криками адских мучеников и всхлипами Сэми. Я никогда бы не заплакал перед кем-то, но во сне я голый новорождённый младенец, за которого даже имя избирают родители. Я лишь наблюдатель. Я лишь свидетель, невольный изменить события. За окном всё ещё темно и гадко. Какая-то маленькая писклявая птичка, надрывает крошечное горло в попытках то ли поднять солнце над горизонтом, то ли уронить луну под горизонт. Раннее утро. Почти ночь. Все спят. Я бессилен перед судьбой. Я неволен перед тобой. Подле твоих ног, не знаю твоей веры и помыслов твоих. Младенец, льющий напрасные слёзы. Я весь в холодном мерзком поту: кудри липнут к затылку, к щекам и ко лбу, из-за соли слёз согласные присохнуть и врасти под кожу. Босиком ступаю по ледяной плитке, привычный к пронизывающему холоду и враждебности, медленно опускаю ручку двери и тенью выскальзываю в коридор. Благо, учитель, совершающий ночной обход, ещё не дошёл или уже осмотрел мужское крыло общежития, — коридоры пусты. Направляюсь в самую дальнюю купель, старую, в которую и свечей давным-давно не приносят, но… там никто не будет искать. Никто не станет и беспокоить. А слабого лунного света, сочащегося из маленького подпотолочного окошка мне достаточно. Глупо бояться темноты, правильнее дрожать перед тем, что в ней сокрыто. Там никого нет. Вода заботливо набрана, словно меня здесь ждали. Погружаю ладонь в неё, зачёрпываю, подношу к лицу, принюхиваясь, — пригодная, не стоялая. Голова налита металлом после видения и размышлять о том, кто здесь мог быть до меня и набрать эту воду, нет сил и желания. А значит, и смысла нет. Разгадывать сон и в планы не входило — я слишком измотан. Все мои мысли заняты тобой, а не роком… Пусть хоть коса у шеи, хоть булыжник над головой, мне всё равно, коли тебя нету со мной. Скидываю одежду прямо на пол — когда-нибудь постираю вместе с пододеяльником. Если доживу до прачечного дня… Погружаюсь в прохладную воду до подбородка, сразу сползая по бортику купели. Моё тело, к счастью, не изнежено солнечными лучами и теплом. Я родом из Заснеженной Долины, где единственная вода — талый снег, где единственное тепло — прижаться к твоему телу и не дышать, боясь, что погонишь. Спиной к единственному выходу, кой служит и входом. Пошевелившимися перьями чувствую лёгкое дуновение ветра, словно некто на секунду приоткрыл дверь. По воде идёт слабая рябь… Поворачиваю голову, заглядываю через левое плечо… и больше не верю глазам, ибо больше всего на свете хочу им верить. Ты смотришь на меня, не моргая, прислонившись к дверному косяку. Тебя не освещает луна, тебя не в силах поглотить тень. — Лиэн, — одними губами беззвучно произношу я, и ты откликаешься. Шаги незвучно отражаются от мраморных стен, точно слышимые лишь внутри моей головы. И я молюсь… Молюсь, чтобы не проснуться, если это жестокий сон, насмешкой в мою душу. По левой щеке стекает слеза. Только половина меня позволяет себе эту слабость и искренность. Меня ровно разрывает напополам, делит на две части… ибо я могу отдать тебе лишь себя, и, может, увеличив количество, этого станет достаточно. Ты подходишь вплотную. Пахнешь всё также — туманом и пеплом, немного промёрзшей землёй и кровью. Ты пахнешь грязью и погребением. И этот запах заставляет меня задыхаться до болезненной радости, выбивающей сердце из груди ударами. Я вновь увидел тебя. Я не смею протянуть рук к тебе, не смею коснуться. Я боюсь, что ты растаешь снегом, рассеешься видением… Ты изменился, но остался мне самым родным. Больше не носишь белой одежды и не подкатываешь рукава, видимо устал от формальностей и извечных пятен, которые приходится разделять с кем-то секретом. Фигуру обтягивает чёрная водолазка с высоким горлом, длинными рукавами, которые не обрываются на запястьях, а переходят в перчатки. Улыбаешься мне уголком рта, бесстыдно рассматривающему тебя… Да, я скучал. Каждый день просыпался и засыпал с воспоминаниями о тебе, иначе не выжил бы… Изображал, что у меня нет брата, но на деле отказался от кого угодно… но не от тебя. Ты моя семья и мой смысл жизни. Остальных я предам. Самый гнусный из ангелов… мне наплевать на то, в чём испачканы твои руки, я умою их своей слюной, только позволь мне. Позволь мне уйти за тобой. Позволь исчезнуть. Позволь вновь засыпать с тобой под одним одеялом: я хочу чувствовать, что я не один, что ты оберегаешь меня от кошмаров. Твои волосы заметно отрасли, но всё также непослушными каштановыми кудрями лезут в глаза, выбиваются из маленькой низкой гульки. Ты красив. Красивее всех в моих глазах, и с детства я желал походить на тебя, был готов на что угодно, даже потерять себя и залезть тебе под кожу. Меня ничего кроме не могло согреть. Никого я бы не подпустил ближе тебя. Обжигающая ладонь ложится мне на затылок, и я прикрываю глаза. Чувствую, как ты вплетаешь пальцы в волосы, как ты тянешь меня в воду. Не запасаюсь кислородом, наоборот, выдыхаю всё до последнего глотка… Вода затекает в уши и в рот, обжигает слизистые внутри носа. Я морщусь, но не сопротивляюсь. Ты вытягиваешь меня из купели ровно в тот момент, как я почти теряю сознание. Чувствуешь меня. Знаешь меня. Твоя энергия становится плотнее, она удушает мощнее и эффективнее воды. Хочу открыть глаза, увидеть тебя, но не позволяешь — ладонь, обтянутая мокрой тканью, ложится на мои глаза. Мог бы не видеть зла, не слышать зла и не говорить зла, но я выбрал иной путь. Я выбрал быть твоим. Слышу резкие нервные движения с твоей стороны и, кажется, грязное ругательство в сторону Шепфы. Не отнимая руки от моего лица, пытаешься стянуть водолазку. Да, пожалуйста, я хочу почувствовать твою кожу. Молю. Но одной рукой это не так удобно делать… — Я не открою глаз, клянусь, — собственный голос кажется чужим, сломанным, но до неприличия честным и свободным. — Я знаю, — спокойная интонация, но в ней и смех, и доверие, и любовь. Лиэн. Перед глазами пляшут красные зигзаги и белые мошки по внутренней стороне закрытых век рисуются, кружатся и меняются местами. В мгновение, когда предплечье ложится на моё горло, и с нажимом ты прислоняешь меня к груди, перед глазами целый фейерверк. Неконтролируемо цепляюсь за тебя, но не пытаюсь вырваться — я лишь счастлив чувствовать тебя, твоё тепло, твоё внимание. Твою кожу. — Сэми, — шепчешь мне в макушку, до огромной гематомы на шее и режущей боли в глотке, прижимаешь к себе. Сильнее. — Пути назад не будет. Кашель выворачивает наизнанку. Я не сдерживаюсь и сплёвываю сплюну в воду, перебирая ногами, расплёскивая лужи по обе стороны от купели, пытаюсь найти равновесие. Ты ненадолго отступил в сторону, давая мне отдышаться. Всё ещё ждёшь, что я одумаюсь и сбегу, что я испугаюсь. Но я боюсь иного: быть без тебя. А там хоть беззвёздная ночь, хоть бессолнечный день… Голод, холод, смерть. Я вкладываю судьбу в твои руки. Ты вкладываешь мне в губы головку своего члена. И я знаю, тебе нравится, что они влажные и блестящие от слюны, но шершавые с капельками крови, выступившими из маленьких незаживающих трещинок. Я знаю, ты доволен тем, как я покорно размыкаю губы и беру член глубже, обсасывая… Но я выпускаю его изо рта, так, что головка бьёт по щеке и оставляет влажный след от смазки, провожу языком по всей длине ствола. Родная ладонь обжигающе ложится на плечо, ползёт кончиками пальцев по чёрным родинкам у основания крыльев. Больно сжимаешь, почти грозишься вырвать правое крыло… я покорно беру глубже. Даже, когда второй своей ладонью ты сжимаешь моё горло и натягиваешь на себя полностью… Ты чувствуешь, как движется твой член в моей глотке? Я краснею и задыхаюсь. Умираю и воскресаю. В горле тысячи игл, которые царапают изнутри, впиваются и разрывают мою плоть. Но я счастлив. Со слезами на глазах, со слюной на подбородке. Захлёбываясь твоей спермой, я счастлив. Заново научи меня дышать тёплыми ладонями на моей шее, мурашками по спине. На мою жизнь твоя воля. Удуши или спаси. Я принимаю твой выбор. Я доверяю и доверяюсь. В последний раз погружаюсь на самое дно купели, впуская тьму внутрь себя.
