Любит, не любит

      Уёну, по правде, не на что было жаловаться. Он был счастлив, его все любили. И он любил всех в ответ.       Хонджуна любил вытаскивать на вечерние прогулки и расспрашивать о новых треках. Любил дразнить и смущать комплиментами Сонхва. Любил играть в игры с Ёсаном и Юнхо, пранковать Минги, ходить на бейсбольные матчи с Чонхо, ужинать с менеджерами…       Вроде бы, совсем не сложная аксиома: люби ближнего своего, и ближний будет любить тебя в ответ. Со всеми работало. А с Чхве Саном — не сработало. Столько времени прошло, а вкус его предательства до сих пор отдавался горечью на языке.       А ведь раньше Уён готов был поклясться, что Сан — самый близкий ему человек. Единственный, кто мог полностью принять Уёна таким, какой он есть — громким, раздражающим, с душой нараспашку. Он был его оплотом спокойствия, надёжным и стойким, словно гора. Тихим, спокойным инь, уравновешивающим Уёнов огненный ян. Сан обещал всегда быть рядом, и Уён ему верил: иначе и быть не могло.       Уён обожал в Сане решительно всё: и ямочки на щеках, и глаза-полумесяцы, и пушистые, непослушные волосы, в которые вечно хотелось запустить руки. Сан был настолько милым, что это вызывало агрессию. Его хотелось заобнимать, закусать с головы до ног, защекотать и в принципе затискать так, чтобы он начал просить пощады. И хотелось тем больше от того, что Сан совершенно не сопротивлялся, в отличие от тех же Ёсана или Чонхо, например. Они никогда таких порывов не понимали, и сразу начинали драться или ныть, чтобы Уён отвалил. Уён не обижался. Они просто были другими, не могли принять столько любви, сколько он хотел им дать. Сан же, казалось, был из одного с ним теста. Не просто позволял себя трогать, а даже сам ластился, словно кот, которого сколько ни гладь — всё мало.       А ещё Сан соглашался абсолютно на всё. Пойти среди ночи гулять на пляж, когда им завтра на съёмки к пяти утра? Пожалуйста. Втайне от менеджеров купить и распить на голосовом лайве пару бутылок соджу? Давай! Что бы Уён ни придумал: записать кавер на любимую песню, попробовать женский макияж, соревноваться в том, кто больше опухнет наутро после чаджанмёна, испортить новые кроссовки отбеливателем и вонючей краской… учиться целоваться. Набить парные татуировки.       С годами мало что поменялось — разве что Сан стал чуть сдержаннее. Меньше донимал играми на съёмках и фансайнах, и больше проводил времени сам по себе. Раздался в плечах, стал выше Уёна на полголовы. Чем мужественнее становились его черты, тем сильнее хотелось Уёну позорить его на камеру, словно шкодливого котёнка, в глупой попытке доказать то ли другим, то ли себе самому, что с ним Сан всё тот же игривый мальчишка, каким был раньше. Сан не возражал. Лишь иногда Уён ловил на себе его долгие, задумчивые взгляды.       Периодически Уёну казалось, что Сан стал холоднее к нему, но он отгонял от себя эти мысли. Сан просто не мог так поступить. Аккуратная надпись Amicus ad aras, запечатлённая на их коленках, неизменно напоминала о его молчаливой клятве.       Но нет, всё-таки не казалось. Сан точно отдалялся. Он реже писал. Больше не звал гулять первым. Днями и ночами пропадал в спортзале. Есть после тренировки ходил с Ёсаном, домой возвращался с Сонхва. Морщился, когда Уён целовал его в щёку. Сам целовал практически вымученно, и только на камеру. Обнимал не крепко, как раньше, до хруста в рёбрах — а мимолётно и почти формально. Ночевал только в своей комнате. Ездил к родителям один. А недавно вообще попросил меньше трогать его на шоу. Вот так просто, без объяснения причин.       Уён назло стал трогать только больше.       На контакт Сан не шёл и от любых вопросов о том, что случилось, отмахивался, — всё, мол, хорошо. Словно ему было совсем всё равно, что их дружба трещала по швам. А вот Уёну всё равно не было. Сана хотелось вывести на конфликт, заставить объясниться хоть как, даже насильно, если угодно, раз по-хорошему это делать он отказывался.       Уён твёрдо решил, что больше у Чхве Сана не получится делать вид, что они просто коллеги.       Он будет действовать Сану на нервы хоть каждый день в году, до тех пор, пока тот не взорвётся и не выскажет Уёну всё, что у него на душе. Что-что, а провоцировать Уён умел отменно.       Сегодняшний день не был исключением — и даже лучше, что это были съёмки очередного шоу, потому что Сану было некуда бежать, он был обязан находиться с Уёном в одном помещении. Уён висел на нём, словно коала, громко хохотал, щипал за задницу и всячески мешал выполнять выданные продюсерами миссии. У Сана не было ни единого шанса не облажаться на викторине и в чёртовой дженге. Он заметно напрягался от каждого прикосновения: Уён с удовлетворением подмечал, как каменела его спина, как вздувались вены на шее, как сжимались и разжимались кулаки. В камеру Сан улыбался, как ни в чём не бывало, но Уён знал, что тот был уже на грани. Бесился, но сделать ничего не мог. Фанатам их скиншип всегда очень нравился, а группе это прибавляло просмотров. Уён упивался своим злорадством.       Сан в очередной раз дёргается, когда Уён запускает холодные ладони ему под кофту. Снова проигрывает в дженге и, скрипнув зубами, наконец не выдерживает: «Я в туалет. Быстро». Вся съёмочная команда провожает его неодобрительными взглядами — теперь эдиторам придётся делать в шоу лишнюю склейку.       Уён ощущает ликование.       Сан и впрямь возвращается быстро, почти бегом, и выглядит жалким и нервным, как побитый пёс. Юнхо пытается разрядить обстановку шуткой о том, что Сан вернулся каким-то потным, но делает только хуже — тот ещё больше тушуется, а продюсеры делают знак сменить тему. Уён продолжает игру в приподнятом настроении.       Когда съёмки заканчиваются, Сан наскоро всем кланяется и первым вылетает за дверь. Уён же благодарит стафф и операторов, делает пару комплиментов менеджеркам, — в общем, в отличие от Чхве Сана, прощается со всеми нормально. Спешить незачем, Сан и так никуда от него не денется. Всё равно в общагу всем возвращаться на одной машине.       Они сталкиваются в ближайшем туалете на этаже. Сан стоит у раковин и как придурок держит голову под струёй воды, намочив и воротник, и рукава, и безнадёжно испортив укладку, над которой так старались с утра стилисты. Уён решает закрепить недавний успех.       — Ты нормальный? В машине тоже так поедешь?       Сан вздрагивает от неожиданности и выключает воду. Поднимает голову и отряхивается, как собака. До Уёна долетают брызги, заставляя раздражённо прошипеть:       — Да в чём твоя проблема?       Сан молчит. Только щурится, смотрит тяжело и так же тяжело дышит.       А потом резко, за два шага, сокращает между ними расстояние и, толкнув Уёна к стене, целует — жадно, словно голодающий, почти отчаянно. Прижимается всем телом, не оставляя между ними ни сантиметра. Уён с удивлением ощущает чужой стояк, неэлегантно упирающийся в бедро.       — Понял? — с усилием отстраняясь, спрашивает Сан. — Мы не можем быть друзьями.       Понял? Что именно Уён должен был понять? Что Сан идиот?       — Почему не можем?       Отчаяние в глазах напротив сменяется недоумением.       — Уён, ты…       — Сделай так ещё раз. То, что сейчас сделал. Ещё раз, — требует Уён. Ему нужно подтверждение, что это не сон, и что он не сошёл с ума. Что Сан не ненавидел его всё это время. Что он просто тупой.       Сан теряется. Он замирает, словно в неуверенности, что расслышал правильно.       Уён не хочет ждать, пока Сан загрузится. Он хватает его за мокрые волосы и грубо возвращает поцелуй, вкладывая в него всю свою ярость и накопившуюся за все эти месяцы злость. Чтобы Сан осознал, насколько глупо вёл себя и раскаялся, чтобы на коленях вымаливал прощение. Он отстраняется только тогда, когда у них совсем заканчивается воздух.       — Понял?       Сан понял. Уён чувствует это по тому, как расслабляются его плечи, по тому, как тот больше не сопротивляется его напору. Уён чувствует жар его тела и руки на своей талии. На пару секунд Сан прижимается к его лбу своим, совсем как раньше; его мокрая чёлка щекочет кожу и лезет в глаза. Сан несмело тянется поцеловать снова, так медленно и осторожно, словно сейчас расплачется.       И снова Уён отвечает, но почти сразу, не удержавшись, мстительно кусает того за губу — не до крови, но чтобы остался синяк. Ему не нравится этот ванильный поцелуй и не нравится быть прижатым к стене туалета. Он меняет их с Саном местами, откровенно пользуясь его замешательством. Мажет по шее губами, с трудом останавливая себя от намерения оставить отметину ещё и там, чтобы Сану пришлось потом краснеть и оправдываться перед менеджерами. Сан дрожит в его руках, как загнанный в ловушку заяц; Уён физически чувствует, как бешено колотится у него сердце.       Уён закрывает глаза. Вот оно. Наконец Сан, его Сан, вернулся к нему. Больше не отталкивает, позволяет трогать и целовать всласть — столько, сколько Уёну захочется. Он непомерно задолжал ему за всё это время игры в молчанку, и Уён намерен взыскать этот долг с процентами. Уён оттягивает зубами мочку его уха, а затем бессовестно сжимает чужой член сквозь ткань джинсов, выбивая из Сана судорожный вздох.       — Уён…       — Уён, — раздаётся стальной голос Хонджуна откуда-то сбоку. Он стоит у двери с нечитаемым взглядом. — Идите в машину, вас все ждут.       Уён тут же отстраняется и, очаровательно улыбнувшись Хонджуну, как ни в чём ни бывало начинает поправлять Сану волосы.       — Конечно, хён! Прости, сейчас будем, — извиняется он. — Мы с Саном немного поссорились, но сейчас уже помирились. Не могу долго на него злиться, мы же лучшие друзья, как-никак.