Холод и презрение

День выдался утомительным. Переговоры сорвались, союзники оказались предателями, а враги – сильнее, чем я предполагал. Возвращаясь в поместье, я чувствовал лишь глухую усталость. Хотелось лишь уединиться в своем кабинете, выпить виски и забыть обо всем. Привычно ожидая увидеть Викторию в гостиной, занятой каким-нибудь бессмысленным делом, я не обнаружил ее. Это было странно. Обычно она всегда находилась в поле моего зрения, словно тень, преследующая меня. Ее присутствие раздражало, но в то же время… я привык к нему. Презрительно хмыкнув, я направился в кабинет, решив, что она просто сменила свое обычное место дислокации. Возможно, она затеяла какую-нибудь уборку или увлеклась вышиванием. Мне было все равно. Однако, поужинав в полном одиночестве, я почувствовал что-то, похожее на… беспокойство. Нет, я не заботился о ней. Забота – удел слабых. Просто… ее отсутствие нарушало привычный ход вещей. Спросив у прислуги, где Виктория, я узнал, что ей нездоровилось. Головная боль, слабость, озноб. Ничего серьезного, как они выразились. Просто небольшое недомогание. Обычная простуда. Ничего, что могло бы представлять угрозу. И все же… что-то меня беспокоило. Я направился в ее комнату. Без стука открыл дверь. Привыкший не церемониться, я не считал нужным соблюдать приличия. Она лежала в постели, закутавшись в одеяло. Ее лицо было бледным, глаза закрыты. Она выглядела слабой, беззащитной. Впервые за долгое время я увидел ее не как вещь, или инструмент, а просто… как женщину. Больную, уставшую, нуждающуюся в помощи. Подойдя ближе, я услышал ее тихое дыхание. Оно было неровным, прерывистым. Я остановился у кровати, не зная, что делать. Привыкший к власти и контролю, я чувствовал себя растерянным. Как я должен был поступить? Что я должен был сказать? Я не умел проявлять сочувствие. Не умел заботиться. Не умел быть добрым. Я просто стоял и смотрел на нее. И вдруг почувствовал… странное желание. Желание прикоснуться к ней. Погладить ее по волосам. Укрыть ее одеялом. Но я не сделал этого. Сдержался. Не позволил себе проявить слабость. Вместо этого я тихо вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Вернувшись в кабинет, я налил себе виски. Сделал глоток. Но вкус казался горьким, неприятным. Я сел в кресло, уставился в огонь. И долго сидел так, не двигаясь, не думая ни о чем. Но образ Виктории, лежащей в постели, с бледным лицом и закрытыми глазами, не покидал меня. Он преследовал меня, мучил меня, не давал мне покоя. И я понял, что что-то меняется. Что лед в моем сердце начинает таять. Что я начинаю чувствовать… что-то, чего раньше никогда не чувствовал. И это пугало меня до смерти.

***

Два дня прошли в тягостной тишине. Привычное, раздражающее, но всё же ощутимое присутствие Виктории исчезло, оставив в поместье какую-то зияющую пустоту. Сначала я наслаждался тишиной. Отсутствие ее постоянного взгляда, её попыток заговорить, её… заботы. Это было облегчением. Но на второй день… тишина начала давить. Привычный ход вещей нарушился, и это раздражало. За завтраком, обедом и ужином я чувствовал себя странно одиноким. Слуги старались быть незаметными, но их настороженные взгляды лишь усиливали мое раздражение. В кабинете, где обычно царил идеальный порядок, я обнаружил пыль на книжных полках. Виктория, как оказалось, занималась этим делом. И делала это хорошо. Вечером я попытался читать. Но буквы расплывались перед глазами. В голове крутились обрывки мыслей, несвязные фразы, воспоминания. Вспомнил, как она читала мне вслух. Ее голос, мягкий и мелодичный, успокаивал, умиротворял. Я встал, подошел к окну. Дождь, как всегда, лил не переставая. Смотреть на него не было никакого желания. Я налил себе виски, сделал глоток. Горечь спиртного почему-то не принесла облегчения. В горле словно застрял ком. Вспомнил её лицо, бледное и уставшее. Тихое дыхание. Беззащитный вид. Неужели и вправду серьёзно заболела? Это было бы… нежелательно. Я вдруг осознал, что за эти два дня ни разу не справился о ее здоровье. Не спросил, как она себя чувствует. Не проявил ни малейшего интереса. И тут меня словно обожгло. Я вдруг понял, что… соскучился по ней. Соскучился по ее присутствию, по ее заботе, по ее попыткам растопить лед в моем сердце. Соскучился по ее голосу, по ее взгляду, по ее… человечности. Я никогда бы не признался в этом вслух. Никому. Даже самому себе. Но это было правдой. Я скучал. И это пугало меня до чёртиков. Я выпил виски залпом. Подошел к двери. И вдруг резко остановился. Что я делаю? Куда я иду? Неужели я собираюсь навестить ее? Неужели я собираюсь проявить слабость? Я сжал кулаки. Сдержался. Вернулся к камину. Снова налил себе виски. Я не пойду к ней. Я не позволю ей сломить меня. Я не позволю ей растопить лед в моем сердце. Я буду сильным. Я буду жестоким. Я буду тем, кем всегда был. Но в глубине души я знал, что это ложь. Что я уже не тот. Что что-то изменилось. И что я уже не могу это остановить.

***

Борьба с самим собой продолжалась невыносимо долго. Оправдания, доводы рассудка, попытки убедить себя в том, что это всего лишь минутная слабость, - все разбивалось о стену внезапно нахлынувшей тоски. Комната словно давила, воздух стал вязким и удушливым. Образ Виктории, ее бледное лицо, ее тихий вздох, преследовал меня, словно навязчивый кошмар. Налив себе очередную порцию виски, я залпом осушил бокал. Обжигающая жидкость лишь на миг притупила остроту чувств. Осознание, что я, Владимир Макаров, испытываю потребность в ком-то, кроме себя, терзало мою гордость. Я ненавидел эту слабость. Ненавидел ее за то, что она ее вызвала. Но больше всего я ненавидел себя за то, что не мог с ней справиться. С яростью отбросив бокал, я резко встал с кресла. Нужно было что-то делать. Сидеть здесь, в одиночестве, терзаясь сомнениями, было невыносимо. Я вышел из кабинета, стараясь подавить растущее волнение. Шаги отдавались гулким эхом в тишине коридора. С каждым шагом сопротивление слабело, уступая место какому-то новому, незнакомому чувству. Что-то похожее на… надежду? Добравшись до ее двери, я остановился. Дыхание участилось, ладони вспотели. Я колебался. Стоит ли? Не будет ли это проявлением слабости? Не даст ли это ей повод думать, что она победила? Но доводы рассудка уже не имели значения. Меня тянуло к ней, как магнитом. Словно я был лишен собственной воли. С глубоким вздохом я поднял руку, открыл дверь и вошел в комнату. Спальня была погружена в полумрак. Свет луны проникал сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стенах причудливые тени. Она лежала в постели, укрывшись одеялом. Лицо было бледным, глаза закрыты. Она спала. Облегчение, хлынувшее в мою душу, было почти физическим. Она была жива. И, казалось, просто спала. Я медленно подошел к кровати, стараясь не шуметь. Остановившись у изголовья, я смотрел на нее. На ее тихий вздох, на ее расслабленное лицо, на ее длинные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Впервые за долгое время я видел ее такой беззащитной. Такой уязвимой. Такой… красивой. Не знаю, сколько времени я простоял, любуясь ею. Минуты казались вечностью. Почувствовал внезапное желание защитить ее. Оградить ее от всех бед и несчастий. Сохранить ее в этом состоянии покоя и безмятежности. Я протянул руку, чтобы поправить прядь волос. Мои пальцы коснулись ее щеки... И тут она открыла глаза. Сначала в них была растерянность, затем – удивление. А потом… что-то, похожее на… надежду. - Владимир? - прошептала она, слабо улыбнувшись.

***

Мое тихое имя, произнесенное слабым голосом, словно электрическим разрядом пронзило меня. Я замер, не зная, что сказать, что сделать. Слова застряли в горле, словно ком. -Ты…- начал я, запнувшись. - Как ты себя чувствуешь? Глупый вопрос. Бессмысленный. Но ничего другого в голову не пришло. В ее глазах отразилась тень удивления. Она явно не ожидала такого проявления заботы. - Лучше, - ответила она тихо. -Что ты здесь делаешь? Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Неужели я действительно настолько разучился проявлять нормальные человеческие эмоции? - Я…- снова запнулся я. - Я просто… Придумать правдоподобное оправдание не представлялось возможным. Сказать правду? Признаться, что соскучился? Это было выше моих сил. - Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, - наконец выдавил я из себя, стараясь придать голосу как можно больше равнодушия. В ее глазах мелькнула искра недоверия, но она промолчала. - Спасибо, - сказала она тихо. - Мне действительно лучше. Наступила неловкая пауза. Тишина давила на уши, словно вата. Я чувствовал себя ужасно неловко. Хотелось сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но почему-то не мог сдвинуться с места. Что-то удерживало меня рядом с ней. Какая-то неведомая сила. - Тебе что-нибудь нужно? - спросил я, стараясь говорить как можно более отстраненно. Она покачала головой. - Мне просто нужно отдохнуть, - ответила она. - Все будет хорошо. Я смотрел на нее, стараясь понять, что она чувствует. Но ее лицо было непроницаемым. Она скрывала свои эмоции за маской спокойствия. И тут я заметил. Ее руки дрожали. Она пыталась это скрыть, но у нее не получалось. - Ты все еще плохо себя чувствуешь, - констатировал я, нахмурившись. Она пожала плечами. - Это неважно. - прошептала она. - Все пройдет. Я не поверил ей. Я видел, что ей плохо. Очень плохо. Не раздумывая, я подошел к кровати и сел рядом с ней. Взял ее руку в свою. Она вздрогнула от неожиданности. Ее глаза расширились от удивления. Ее рука была холодной. Очень холодной. Я почувствовал прилив нежности. Желание защитить ее, согреть ее, избавить от страданий. Я накрыл ее руку своей ладонью, стараясь согреть ее своим теплом. - Ты замерзла, - сказал я тихо. Она посмотрела на меня. В ее глазах было столько всего: удивление, недоверие, страх, надежда… Я не отводил взгляда. Я смотрел на нее и понимал, что что-то меняется. Что-то очень важное. Что лед в моем сердце растаял. И что я… начинаю чувствовать. - Владимир… - прошептала она, прерывая тишину. Я не дал ей договорить. Сам того не ожидая, я наклонился и коснулся ее губ своими. Что-то сломалось. Давно сдерживаемый поток чувств вдруг хлынул наружу, сметая на своем пути все преграды. Я целовал ее нежно, робко, словно боялся спугнуть хрупкую птицу. Оторвавшись от нее, я осознал, что допустил ошибку. Что переступил черту. Что позволил себе почувствовать то, что не должен был чувствовать. Но отступать было поздно. Проведя большим пальцем по ее щеке, я наклонился и коснулся губами ее лба. Легкий, нежный поцелуй, полный невысказанных чувств. Затем, не говоря ни слова, я развернулся и вышел из комнаты. Оказавшись в коридоре, я прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Сердце бешено колотилось в груди, в голове царил полный хаос. Что это было? Забота? Нежность? Любовь? Я не знал. И боялся знать. Я просто ушел, оставив ее одну. И проклинал себя за это. За то, что не смог остаться. За то, что не смог признаться себе в том, что чувствую.

***

Неделей позже. Резкая боль в руке заставила меня поморщиться. Осколки бокала, прорезавшие мне руку, снова дали о себе знать, напоминая о моей неспособности контролировать себя. Я ходил из угла в угол по кабинету, как зверь в клетке. Тишина давила на уши, заставляя думать о том, о чем думать не хотелось. О ней. Ее лицо, бледное и уставшее, ее тихий голос, ее… доброта. Все это раздражало, бесило, лишало покоя. С тех пор, как я посетил ее в комнате, все изменилось. Она стала… другой. Более ласковой, более внимательной, более… заботливой. Готовила мои любимые блюда, убирала в моем кабинете, даже пыталась разговаривать со мной о вещах, которые мне совершенно не интересны. И это меня бесило. Раньше, когда она ненавидела меня, когда презирала меня, я знал, что делать. Я мог сломать ее, подчинить ее, унизить ее. Я мог использовать ее в своих целях. Но теперь… теперь все стало сложнее. Ее доброта лишала меня привычной злости. Ее забота вызывала какое-то смутное чувство вины. Ее присутствие… оно начинало меня успокаивать. И это было неприемлемо. Я не хотел, чтобы она была доброй ко мне. Я не хотел ее заботы. Я не хотел ее присутствия. Я хотел, чтобы она боялась меня. Только тогда я мог контролировать ситуацию. Только тогда я чувствовал себя в безопасности. Но теперь… теперь я терял контроль. Я вспомнил о том, что не спал с ней уже несколько недель. С тех пор, как она заболела. Раньше, когда я чувствовал потребность, я просто брал ее. Без ласк, без нежностей, без всяких там чувств. Просто удовлетворял свою похоть. Но теперь… теперь я не мог. Я не мог просто взять ее, как вещь. Не мог причинить ей боль. Не мог унизить ее. Ее доброта… она все испортила. Я вдруг осознал, что даже нормально трахнуть ее не могу. Это было унизительно. Я был Владимиром Макаровым. Человеком, который привык получать все, что хочет. И эта женщина… она лишила меня даже этого. С яростью швырнув бутылку виски в стену, я закричал от бессилия. “Проклятье!” Я ненавидел ее. За то, что она была такой доброй. За то, что она заставила меня почувствовать что-то, кроме ненависти. За то, что она лишила меня возможности быть собой. А точно ли ненавидел?