Смерть пускает мыльные пузыри

Больше десятилетия назад облака пахли иначе: свежо, колко, влажно. Прямо как одежда после стирки. Теперь же лишь прогорклостью, тоталитаризмом и гнилью. Особенно если был дождь. А ведь последнее, что она помнила не пышное солнце, — маску Гая Фокса, холодную плитку. Помнила и дурацкую розовенькую рубашку, через которую были видны очертания лифчика. Тогда утром стояло безветрие, отчего табачный дым из ртов не растворялся в чужих волосах, а огибал козырьки кепок. После — рабочая рутина, телевизор на стене. V. Стакан с водой. Черный хлеб. Вилка. В Галерее Теней множество вещей, пахнущих только липкой пылью. Древесиной. Иногда, крайне редко, можно учуять запах лекарств. Но это так мимолетно, что Иви быстро его забывала. Она исследовала каждый угол и кладовку, но не нашла ничего полезного. Удивительно, но среди всех вещей не было элементарного: ручек, блокнотов, кастрюль, кремов. Зато были рыцарские доспехи, вазы без цветов, чайный сервиз с рисунками Ромео и Джульетты. Кажется, сам V не знал о его существовании, потому как на ее вопрос он ответил: — В этот сервиз никогда не наливался чай. Короб с яйцами. Табуретка. Пластинки. Иви раздражал его голос. Низкий, гибкий, излишне драматичный, приглушенный из-за маски. И злило то, что она не может в его доме попилить ногти. Раздался жуткий треск, за которым — хриплый вскрик. Гром. Но разве его всегда так хорошо слышно в подземелье? Иви вскочила с дивана. Спотыкаясь о ковры, она добежала до лестницы. Там, на нижних ступеньках, странно изогнуто сидел V. Маска его перекосилась, отчего стал виден обожженный медно-красный подбородок. — V! Что с тобой? Иви встала перед ним на колени, грубо оглаживая тело. Руки стали влажными на голени левой ноги. Пальцы в крови. Возможно, пулевое ранение. Она не раздумывала. Действовала, как медсестра-героиня в фильмах. V ковылял, так и норовился завалиться на бок, но молчал и с пылкой упертостью наступал на здоровую ногу, шел едва не впереди Иви. Его плечи расслабились, когда он уселся на диван. Иви завязала кудри в хвост. — Где аптечка? — На кухне. Настенный шкаф. Иви сжала руку в кулак, ногтями впиваясь в ладонь. — Мне придется задрать штанину. V запрокинул голову на спинку. — Лучше разрезать. Штанина была словно из резины. Нож едва справлялся. — Что случилось? — Небольшая перестрелка. Я не ожидал, что он подумает вонзить нож в ногу. Иви выдохнула. Не пуля. — Удивительно, что нож был так глубоко. — Он был сзади, я справлялся с другим спереди. Я думал мы только на пистолетах, а случилось иначе. V зашипел. Тихо и неспокойно, будто ему неуютно находится рядом с Иви. Он пытался принять более раскованную позу, но в итоге все равно сжался, стуча зубами от боли. Уязвленный. Можно не обрабатывать рану. Можно сделать больнее, выпытать нахождение ключей и выбраться из Галереи Теней. Оставить его умирать среди пыли и запрещенок. Иви стала закапывать рану антисептиком, не обращая внимание на сплошные ожоги вокруг. Она не будет так делать. Просто... бесчеловечно это. Совершенно не этого хотели бы родители, что поддержали бы идеи V. И сама Иви не хотела бы его смерти. Это ничтожно — оставить в муках умирать человека. Каким бы он не был. И хотя гуманизм давно иссяк, похожий на ручеек в знойной пустыне, он продолжал жить в сердцах людей. Потому что люди социальны и добры. По природе. Не по душе. — Тлетворная атмосфера, не думаете? — Какая? — Вы знаете изображение смерти, пускающей мыльные пузыри? Оно находится на барельефе храма Гроба Господня, что в Барберге. Я читал об этом изображении в энциклопедии по немецкой архитектуре. Была написана следующая трактовка данного символа: жизнь хрупка и непостоянна. Мне кажется, сейчас, в Галерее Теней, смерть сама сидит, вот, к примеру, на этой столешнице с изогнутыми ножками. Да вот же, обернитесь. Да, она. Представили? Иви подумала, что, возможно, V не так больно, как она предполагала изначально. — И почему же она именно здесь? — А потому, Иви, что та трактовка в стиле тривиальных vanitas не подходит случаю со смертью, пускающей пузыри. Как думаете, животные знают о смерти? И наверное V сам всадил в себя нож, чтобы был лишний повод пофилософствовать и поболтать. — Думаю, да. Повязка наложена. — Они бояться боли, а не смерти, Иви. Человечество знает о смерти — одно из качеств, которое отличают нас от животных. В том числе и мысли; их у животных нет. Так вот, Иви, посмотрите: в настоящее время повсюду бродяжничают убийцы и насильники, грешники и пьяницы. Чем они хороши для общества? Ничем, как, впрочем, и любая челядь, что ест хлеб и умирает в юношестве, не достигнув работоспособного возраста. И что есть смерть? Лишь собирательный образ, основанный на фольклоре и фантазии. Люди не исключают факт существования смерти как таковой, но исключают вариант того, что они сами и есть смерть. И мыльные пузыри ничто как остальные люди, которые пали во власть насильников, безбожников, что лопают их жизни, как скорлупу, как пузырь, как шар. Иви сидела перед ним на коленях, бессмысленно рассматривая ткань штанов. Периферийным зрением она замечала, как V вяло и одновременно интенсивно жестикулирует, взмахивает руками, подергивает ногой, срывается на хриплый шепот, чтобы после повысить голос, как в опере. Эти мысли явно не давали ему покоя. V говорил слаженно и без остановок, словно заучил текст. Когда Иви подняла голову, позвонки в шее хрустнули. V смотрел в сторону, на сгнившую виолончель, стоящей в углу. — Вы часто рассуждаете о смерти? V вгляделся в нее. Долго и изучающе. — Всегда. Кто, как ни я, знаю, что смерть никогда не ждет? Ее интерес неисчерпаем к тем, у кого стучится сердце, у кого рабочий ум. Всякое исключение интересно ей, как ботанику — эксклюзивная бабочка, которую он бы хотел поместить в рамку. Абсолютно мертвую. Я хочу быть готовым. Знать не только своих мучителей — они политики, это известно, — но и рамку. Тем более, когда у меня такая опасная работа. Точнее судьба. Я даже написал некролог о своей потенциальной кончине и дате ее. Я вам потом дам почитать. — Жду, — сухо ответила Иви. Она села, оперевшись спиной о подлокотник, чтобы держать V и большую часть комнаты в поле зрения. Притянула ноги к груди и обняла колени. — Но, знаете, — неуверенно сказала она. — Как бы это странно не звучало, но дайте время времени. Вы слишком зациклены на вариантах развития событий. Наша жизнь — не шахматная доска. Наша жизнь не расчерчена на ровные квадраты — белые и черные. С каждой секундой есть вероятность появления других исходов, о которых вы даже не подозреваете. V с любопытством подсел ближе. Стала видна потрескавшаяся румяная краска на щеках. — Хотите сказать, что лучше умиреть неожиданно? Иви нервно усмехнулась. — Для меня — да. Они сидели в задумчивой тишине под треск камина. Из автомата лилась шипящая мелодия. Вроде игра рояля и скрипки. Она не разбиралась в искусстве. Ее жизнь состояла из жвачек, помад, плоек для волос, жесткой кровати, ненавистной работы, коллег, денег, облаков, под которыми спешила на встречи. Иви. Маленькая женщина в большой мужском мире, где место лишь политике, деспотизму и табаку. Такая же, как и тысячи, блеклая единица, травинка для коров. — Иви... когда я умру, вы можете забрать что-нибудь отсюда? Как сувенир, если желаете. Она приоткрыла веки. V смотрел прямо на нее. — Конечно, если желаете. И хотя его лицо скрывала маска, Иви чувствовала, как он поджал губы и улыбнулся. — Не передразнивайте. Его веселость улетучилась с тиканьем напольных часов. — Иногда... я чувствую себя мыльным пузырем, удивительно живучим и упругим, чтобы лопнуть просто так. Но ничто не вечно. Когда-нибудь смерти, то есть политикам, надоест смотреть на мой полет. Кто-нибудь просто ткнет ногтем. И не станет после V. Иви опустила ноги на ковер. И, прежде чем успела себя отговорить, обняла его. Почувствовал запах озона, пороха и шелка. Он был таким же мужчиной, как у другие. С мышцами, сухожилиями, костями. Но объятия ощущались иначе. Более интимно и душевно. Иви знала, что обниматься с ним так же безнадежно, как и попытаться поймать дым ладонями. — Прости, Иви, — пробормотал он ей в лоб. — Но даже если мы забудем о смерти... есть страдания. Страдания никогда не ждут. Иви, прошу, никогда не забывай об одном: когда-нибудь ты обернешься на толпу людей, но не увидишь ни одного человека. Там будут одни мертвецы. А над ними, на электронном дисплее с пропагандой политики, будет смерть.