Ask him

      Пёс сидит возле поваленного камня, вырезанного в форме морды. Странной по форме морды: овальной, плоской, а вся шерсть (каменная шерсть) собрана на затылке и открывает вид на неподвижные, кривые уши. Он не совсем уверен, как это называется, потому что несмотря на свой возраст — не силён в правильной, которую должна знать любая взрослая собака, терминологии. В его жизни не так много времени было проведено с кем-то. Чтобы эти, кто-то, будучи наученными и мудрыми, могли ему подсказать.              Он встречался с хорошими собаками однажды. На другом конце пирамиды, возвышающейся надгробием посреди города, и на зеркальных стенах которой свет игрался эпитафией. Пёс резвился с ними, когда был щенком. Игривым и нетерпеливым, как все малыши. Хорошие собаки научили его многому: как говорить, читать, охотиться, вести себя в обществе собак, как отдыхать и вычёсывать блох. Но большему научить они не успели. Его сородичи — любимые друзья — пропали без вести. Пёс ещё был мал, чтобы осознать происходящее. Ведь исчезали они постепенно, один за другим. И с каждой пропажей одного из них, их глаза всё сильнее придавались печали. Пока, однажды, старая косолапая собачонка не сказала ему: «Если тебе будет одиноко — вой в небо. И, пускай неслышно, но мы соединим свои души с твоей», — несомненно, они умерли от голода.              Пёс скучал по ним. Он называл их семьёй, хотя, конечно, ничего подобного он знать не мог — как любая сирота, принимающая тёплый взгляд за проявление близости. Но в мимолётном счастье никчёмный щенок понял, что собаки спасли его. Пожертвовали собой. Это благородно — вот что он извлёк из жизненного урока. По наивности щенок решил, что таким образом его избрали собачьим мессией. Но избавлять от невежества было некого. Так что вырос пёс обычной дворнягой. Эти собаки осели в памяти волшебными существами. Добрее и удивительнее, чем в действительности. Но разум вёл с возрастом коварную игру. Отражаясь от уединения эхом, он прибавлял к былому краски такие яркие, что пёс по ночам скулил.              Просыпался в слюне и пыли, поднятой его дрыгающимися конечностями, с застрявшим в глотке воплем: «а не приснилась ли ему эта стая хороших собак?» — ведь подобных им он больше не встречал. Только после ливней мог разглядеть одну. В дрожащей луже, прежде чем эта обычная дворняга сунет в воду язык.              И вот он сидит у плоской морды, смотрит в открытую пасть. Каменная собака, которой оторвали голову — о, бедняжка — готова вывалить язык или завыть. И всё не воет. Не даёт тощему псу развеять уединение. Веки у камня прикрыты, поэтому пёс никогда не узнает, против ли эта собака, что он запрыгивал внутрь, когда хотел укрыться от бури. Как и не узнает, не против ли хозяйка той пятипалой лапы, застывшей в форме навеса, что пёс укрывается под ней от дождя. Он может спросить, как эти собаки живут с такими гладкими и слабыми ногтями, которые яму вырыть не способны. Но ответа не получит. Пёс полагает, что этих бедняжек поразила какая-то болезнь или кара. Не могли же эти гигантские собаки по своей воле превратиться в скалы?              На самом деле пёс вполне доволен своими умозаключениями, и истина его не волнует. Поэтому, когда натыкается на слово «скульптуры», не пищит и не вертится от радости, а продолжает называть их «каменные собаки». Бродит, почтительно качая гривой. Они ведь старше, а старших, как учили хорошие собаки — нужно почитать. Он орошает пустыню своим лоснящимся мехом и жидкостями. Иногда цокает когтями под пирамидой, вспоминает былое. Иногда возле здания, которое выглядит странно. Почти так же странно, как если бы ту пирамиду вытащили из центра города и посадили рядом с каменной плоской мордой. Казино в обширном словарном запасе не выделяется каким-то определением, и пёс, как всегда, предпочитает своё название. Так что про себя он зовёт здание Развалиной. Старой Развалиной, в которой живёт ещё более старая, чем он сам, псина.              Иногда эта псина ходит на задних лапах, хотя в основном просто лежит где-то и лакает из узкой бутылки (наверное, у неё очень длинный язык). Несмотря на бесконечное любопытство, присущее каждой дворняге, псу не очень прельщает общество странной псины. Эта разобщенность собачьего рода вызвана, к сожалению, не личным выбором. Больше всего на свете пёс хотел бы поговорить с кем-то, кто его понимает, обсудить насущные вопросы и почтительно обменяться обнюхиваниями. Но просто есть собаки, которые не умеют слушать.              Пёс недовольно машет хвостом. Не может же сородич игнорировать сородича? Он вспоминает волшебных, прекрасных собак. Они ведь и не говорили с ним, на самом деле не говорили. Объясняли, вылизывали, показывали, но никогда не отвечали. Но он-то их понимал! И псину в Развалинах понимает. Но она никогда не отвечает на лай. И воет по ночам явственно отстранённо, точно не для единения. Не желает она понимания. Поэтому пёс так и не осмелился слиться своим скулежом с этим звуком в ночной пустыне. Если псина не стремится за чужим пониманием и одобрением, может и пёс должен смириться с тем, что ему никто не ответит.              В заброшенном городе не так много развлечений, так что он неизбежно преодолел бы свою неприязнь к этой нелюдимой старой псине. Пёс решил, что узнает причину терзаний зверя из учёного интереса.              Зайдя внутрь, обойдя упавшую люстру и переступая нити между проходами (что случилось бы, пожуй он одну из них?), пёс увидел… развалину. Несомненно, псина выла от того, как сильно она распалась по кусочкам, и никакой слюной эти трещины было не залечить. Это предположение, казалось, имело мало смысла, раз все пятипалые лапы и морда (в отличие от тех каменных собак) были на месте. Но он не сомневался в увиденном. По комнате не витало ничего, похожего на жидкости или железо. Но было много-много влаги. Как на тех картинах в здании, в котором он иногда грыз подлокотники скамеек.              Картины были не настоящими, это точно. Загорались и, как солнце отскакивало от поверхности пирамиды, так мрак отражал несуществующие места. Проекции включались всего на пару секунд, но у пса было достаточно лет, чтобы запомнить их все. Больше всего ему нравились те, где была вода. И яркая пена — торжество борьбы двух волн. На таких часто изображали посудины с торчащими в небо штырями. И все они тонули.              — Откуда ты…              Пёс садится на мраморный пол, возле барного стола только начали выстраиваться хребты бутылок. Тон псины-развалины понурый, как у тех собак из детства. Но сейчас он слишком взрослый и гордый, чтобы посочувствовать. Да и перед ним не щенок вроде. И всё же в глазах этих столько влаги, что псу, как подобает милосердному избавителю, следует проявить жалость. Чёрные бусины на длинной морде смотрят на собаку. Разваленную собаку. Та трёт лапой подбородок, вытирая слюни. «И всё же щенок», — пёс прибивает брюхо к мрамору и вздыхает. Решает составить компанию, раз уж пришёл.              Очень благородно с его стороны. Но чтобы псина не подумала о себе лишнего, он раз в сколько-то дней уходит. Скитается, наделяя увиденное новыми определениями. Очень приятно размышлять на ходу. Но неприятно высчитывать, сколько по времени его бесценные рассуждения занимает жизнь какой-то развалины. Показывающей живот без спроса: «А ты хочешь смотреть на мой живот?» — потому что, конечно, пёс не хочет! И зачем тогда прикрывать живот тряпками, если ты уже выпячиваешь этот пузырь на суд острому взгляду? А ходьба на задних лапах? Пёс лежит в осушённом фонтане и взмучивает воздух хвостом.              Как безобразно, как неподобающе. Но до чего же этот зверь одинок. Пёс хрипло стонет. Как же ему знакомо это влажное одиночество в чужих глазах. Ещё звонче оно билось в лае, напоминающем звуки вроде «рейчел» и «прости». Этот щенок в теле старой псины ещё даже не начал размышлять и любопытствовать — так он мал. Воет и воет, будто кто-то пригвоздил хвост, которого у него, между прочим, нет. Может, «прости» — это хвост? Тогда «рейчел» — мех? Псина плачет о том, как ей холодно?              И всё же не в этом главная трагедия. А в том, что пёс не может перестать возвращаться в Развалину. Это, верно, собачий инстинкт, сбиваться скопом и бродить, вопреки взаимному пренебрежению. Он уже не может ответить самому себе, сколько лет он паломничает по этажам и белым лестницам с красными — поколения назад красными, а сейчас серо-коричневыми — коврами. Между светящихся собак в нелепых тряпках, которые громко, мелодично лают и бесстыдно прыгают. Но с момента их морда-к-морде встречи псина-развалина знатно скукожилась. Выходит, по так называемому казино он бродил дольше, чем по пустынному городу. Дольше, чем вспоминал былое или думал о будущем, грыз скамейки или лежал в фонтанах.              Стоил ли маленький триумф — псина больше не воет по ночам о «рейчел» — той жертвы, на которую пёс пошёл? Конечно стоит, в конце концов, пёс последовал примеру волшебных собак. Но, как бы горько ни было это признавать, потерял тем самым привилегию быть им подобным. В отражении бутылок отныне не изящная, густогривая дворняжка с наливными виноградинами вместо глаз. Только пыльная шавка с сопливым носом и мутными белками. Всё ещё красивее псины. Но такая же разваленная. А общество, а общество! Лысые плоскомордые бесстыдники стали ему ближе щенячьего волшебства. И как тогда избавлять их от невежества, если в их невежестве весь смак? Он смотрит из-под стола на псину.              Вместо глубоких бесед и признания невероятной мудрости пса псина тащит из глубин города коробки. В них всегда что-то есть: один раз был прыгающий шар, который псина решила зачем-то кинуть по коридору. И, посмотрев на ровно стоящего пса, проскулила тогда: «Эх, ты». Пёс фыркнул и зевнул. Привык к чужим причудам. В другой раз это были запчасти для музыкальных автоматов. В третий раз шкатулки, в которых были скреплены тонкие расписные стенки. Книга — как потом объясняет недоумевающему взгляду псина. По вечерам она клацает зубами про «сыр» и «кусок ветчины» и «сокровища» — вслух, мешая спать.              В основном, конечно, проводит время за лаканием из бутылки. Каким разочарованием было узнать, что у неё язык даже короче, чем у пса. Но теперь псина ещё и играется с деревянными животными. Это нелепо, но это похоже на идиллию, думает пёс. Рутина продолжается, пока на пороге Развалин не появляется ещё одна собака. Гончая, которой больше незачем гнаться.              Пёс смотрит на неё из тени дверного проёма. Шерсти, как и у его друга-псины, нет, но морда слишком уж ровная. Как у каменных собак из мифов былого. От неё при этом не пахнет влагой или развалом, или старостью, или сыром, или бурей. Пёс не обращает внимания на вакханалию, которую две собаки устраивают. Он поднимается по лестнице туда, где друг-псина вспоминал о потере своего меха чаще других мест. И ждёт, когда щенки угомонятся. Они присоединяются довольно быстро.              «Почему она другая?» — размышляет пёс. Они явно с псиной одной породы. У них одинаковые лапы, даже тряпками бесстыдно раскрытые животы они прикрывают схожим образом. Но эта гончая не похожа ни на что, что пёс видел раньше. Он опускает пушистую морду на пол и вздыхает. Глядит на торчащие вдалеке скалы в форме тел. Не такие исполинские и значимые, как раньше. Разнообразие собачьего рода утомляет. И каждая новая особь подобна очередной загадке: «Отчего они окаменели?» — а пёс стоит перед сфинксом и смеет лишь молчать. Его может устраивать его истина, но когда дело доходит до проверки веры на прочность… Псу не хватает наивности, как же ему не хватает былого себя.              Не волшебная, но не обыденная гончая лает на псину. И её не разваленный, но и не каменный стан давит. Так кажется на первый взгляд. Но пёс замечает — он привык замечать такие вещи — что она не ходит на двух лапах. Гончая прыгает на них. Туда-сюда, рычит и тявкает, громогласная, яркая в застоявшейся тишине. И она вертится. Без сомнений, гончая кружится, виляя невидимым хвостом, напряжённо вздымая грудь и умоляя друга-псину её заметить. Унижается, как хорошим собакам не пристало. Резвая и притом такая же несчастная. Пёс устраивает голову поудобнее на своих конечностях, чтобы насладиться нахальным представлением. Ах, если наивность выглядит так, то, может, к лучшему, что пёс себя растерял.              Они остаются наедине. Гончая дремлет на лежанке. Но в этот раз пса ничего не остановит от вопроса. Он подходит ближе. Тянет гончую за тряпку и хмурится. «Так ты настоящий?» — спрашивает он.              Но вместо ответа получает что-то большее. Гончая тянет свою лапу и кладёт на подставленную голову. Массирует тусклый мех. Пасть у неё закрыта, но пёс слышит вой. И он облизывается, не откликаясь.              Из воздуха появляется ещё одна собачонка. Как те, мелодично поющие среди тьмы, но вновь — совершенно иная. И пёс выскальзывает из-под цепких когтей неги, чтобы её рассмотреть. Что-то новое. Что-то любопытное. Хвост сам по себе начинает биться. По зову долга пёс вновь готов обнажить свой лай — избавить новорождённых щенков от бремени незнания. Не наивность ему нужна была, а новые морды. Только в утомительном многообразии сородичей он сможет отыскать себя. Свою позабытую миссию.              Собачонка не исчезает в чёрном мороке каждые несколько секунд, но пёс по привычке её запоминает до мельчайших подробностей. Она отшлифована пуще гончей. И в своём блеске они перекликаются. Мягко, сокровенно, как искры, которые пёс видел в небе единожды.              Такое подслушивать неблагочестиво, и он возвращается на своё место. Успеется ещё натаскать их в том, как правильно себя вести на глазах у старших. А потом… они пропадают без вести. Постепенно, одна собака за другой. Начиная с друга-развалины. Следом исчезает картинная собачонка. На какое-то время гончая задерживается, залитая смрадом жидкостей. Скулит о «джои». Может, это гордость, которую гончая задавила своим скаканием вокруг псины? Меха ведь обе собаки лишились давным-давно. О чём ещё можно так жалобно скулить? О сердце разве что. Пёс ложится на бок. Из дыры панорамного окна выскальзывает аромат гноя и одиночества. Рядом с обездвиженными лапами валяется табакерка с картинной собачонкой. Её пепелище перемешено с вечной пустотой и вековой грязью.              Он утыкается носом в шею, без сомнений, щенка, которому нужно составить компанию ещё немного. Неужели весь собачий род — это сборище щенков, а псу до конца дней придётся их учить, как переживать потери? Но ведь он даже не успел научить их хорошим манерам. Гончая хрипит, из уголков её синих глаз по грязной шкуре течёт влага. Тогда пёс произносит: «Когда тебе будет одиноко, посмотри в небо. Ты можешь петь, выть или молчать, это неважно. Главное, смотри в небо», — гончая ему не отвечает. Но в её глазах невиданное никогда псом понимание.              Ночью вокруг них собрались бойцовские собаки. Среди них есть собачонка с персиковым отливом шерсти. Нежно-розовый прикрывает её понурые пуговки, словно она смотрит, как её сородич умирает от голода. Но ведь гончая ещё дышит, думает пёс. Затем она тянет свою немощную лишь — на вид — лапку к его голове, но тот уворачивается. Садится в стороне и следит за процессией. Перебирает когтями крошки бетона.              — Ты останешься?              «Конечно, я останусь», — клацает пёс. Бойцовские собаки теряются в ночи вместе с последним другом на своих горбах. Он остаётся один на один с пустой комнатой и табакеркой. Длинной и тонкой, как тянущиеся к небу штыри. Пёс навестит её. Навестит затерянного в воздухе щенка, последний лай которого разбился эхом.              И пёс не будет выть. Трухлявые лёгкие не позволят. Да и с этими кривыми ушами разве способны они услышать? Ему останется только глядеть в рыжее поднебесье — стать единственным свидетелем последнего торжества двух миров. Но одиноко ему не будет. Больше никогда.