Один из Нечистей

Два отчаянных выстрела. Щелчок. — Ноль попаданий. Три сосредоточенных выстрела. Щелчок. — Ноль попаданий... Один «точный» выстрел... который не увенчался успехом. — Ну Джан! Твою мать! — выругался Босс и, посмотрев в сторону улетевшей куда-то в пустоту пули, недовольно сложил руки на груди. — Ты так потратишь весь запас патронов. — Разве мы не пришли сюда, чтобы как раз таки и потратить его? — раздражённо вымолвил я и со всей ненавистью, накопившейся внутри, отбросил пистолет на траву неподалёку. — Давай-ка не груби своему начальнику! Паршивец, — крикнул мужчина и, одним движением пальца смахнув пластиковую бутылку, в которую я безуспешно пытался попасть, направился ко мне. — Сколько можно лажать, а? Мы уже давно занимаемся, пора бы научиться хоть оружие правильно в руке держать. — Ну вы бы научили тогда уж. Вы же просто вывезли меня в это поле, дали валыну и сказали, мол, «стреляй и учись, кудрявый», — передразнил я его и, сам того не заметив, поправил свои волосы, смахнув чёлку куда подальше. — Если позиционируете себя как наставника, так и ведите себя, как мой учитель. Учите, а не стойте рядом и наблюдайте за моими мучениями. Вокруг нас не было ни единой живой души – Алексей увёз меня куда-то далеко за пределы родимого шумящего всеми звуками Нью-Йорка для того, чтобы сделать из меня настоящего члена их организации. Прошли недели с того момента, как мы начали учиться стрельбе, но у меня даже не выходило с первого раза правильно вставать в стойку. Что это за стойка? Не спрашивайте... Пожалуйста. Начался холодный октябрь, одаривающий все штаты осенней разноцветной листвой, проливными дождями и морозом. Пока на календаре дата неминуемо приближалась, как мне сказали, ко дню рождения вечно ворчащего Босса, мои мысли были заняты одним. Вечными беспросветными переживаниями и проблемами. Астрид, когда я начал эту тему при ней, предлагала мне попробовать хорошее лечение в психиатрической клинике, приговаривая, что мне станет лучше, но я не хотел казаться полным психом и отказался. А может, и зря. Лежал бы сейчас среди дряхлых стариков, потерявших интерес к жизни ещё в их сорокетку, наркоманов и алкашей, у которых с головой не всё в порядке в буквальном смысле или маньяков, которым нравится ночью за спящими наблюдать. Конечно, я понимаю, что не всё так, как мне представляется, однако от одной затеи упихнуть меня к психам меня трясёт. Я отвернулся от мужчины, плюхнулся задницей на устланную шуршащими листьями траву, рядом с тем местом, куда я бросил оружие, и уставился в горизонт. — Смотрите-ка у кого голосок прорезался, — усмехнулся Алексей, возвышаясь надо мной. — Не жалуйся, Джан. Некоторых и похуже воспитывали и обучали бою. Может, даже лучше, что я не пекусь о твоих физических данных. — Ну, например, каких «некоторых»? — вздохнул я и нехотя взглянул на него. После тут же вернулся к осматриванию местности. Вдалеке виднелся густой непроглядный лес, за ним ровная степь, а за ней уже возвышающиеся, казалось, прямо над облаками небоскрёбы. Некоторые имели причудливую, неподвластную воображению форму. Что сказать, безумное дизайнерское решение. — Некоторых, которым в молодости ой как сложно пришлось. Несладкая тогда жизнь была, несладкая. — А какая? Что может быть хуже нынешнего времени, когда монстры, ужаснее некуда, по людской территории снуют? — Например, — прикинул мужчина, вскидывая брови и садясь со мной рядом, — тридцатые годы. Ужас тогда был, да и только. Ты не представляешь даже, что в неведении у обычного народа творилось. — Мне тогда, в тридцатом году, одиннадцать было. Мало что помню. Да и что мне там помнить? Всю жизнь в четырёх стенах да в школе просидел, света белого, за некоторым исключением, не видел вовсе, — признался я и не соврал. Мне и правда доводилось в своём почти беззаботном детстве, спустя четыре года после смерти наших с Лейлой родителей, видеть лишь школьные жёлтые стены кабинета, в котором у нас проходили все уроки, и интерьер своего дома – тесной однокомнатной квартирки, за которую сестра еле как выплачивала деньги. — Тогда только начали выходить в свет все эти твари. Куда не взгляни – наткнёшься на слюнявую отвратительную рожу какой-нибудь мохнатой рогатой сволочи... — прошипел сквозь зубы Алексей, словно сгорал от злости на монстра, про которого так жестоко и грубо говорил. — Ты спросил, каких таких «некоторых», о которых я сказал, учили драться методами хуже. Я скажу. Я вскинул брови и прислушался к нему, застыв на этой поляне. На кончик носа упало что-то влажное и холодное, щекотнуло и заставило меня поёжиться от мороза. Хоть на мне и была моя любимая, доставшаяся от сестры, ветровка, но согревала она плохо. — Я говорил про себя. Ты даже не представляешь, Джан, что происходило в военных кругах в тридцатые годы, даже не представляешь... — Вы были военным? — Типа преподавал. Учил таких идиотов, как ты, оружие в руках держать. — Ну и как? Справлялись? — До одного момента, — мрачно пробурчал мужчина и достал из кармана своего пальто пачку сигарет. — Плохие времена были. Вся нечисть выползала наружу и угнетала нас, обычных людей. Мы тогда даже не были готовы к схваткам с этими тварями, то бишь, не знали, чем их убивать, как и тому подобное... — Это в каком году было? — В тридцать первом, мать твою, — прошипел от накала раздражения внутри он и глубоко затянулся. — Если это что-то личное, можете не рассказывать. Я понимаю, — предупредил я. По лицу Босса было видно всё его недовольство от этих докучающих горьких воспоминаний, которые всплыли у него в памяти. У меня даже в голове не укладывалось, как можно настолько злиться с того, что произошло больше десяти лет назад. Но Алексей, похоже, до сих пор помнит всё то, что произошло тогда – и не просто помнит, а злится, негодует, мучается от своего внутреннего гнева. — Ты, Джан, наша семья. Ты такой же, как и все другие. Ты под моей ответственностью, поэтому я не должен унижать тебя и отделять ото всех других. — В каком смысле? — Ребята знают об этом – ты тоже должен. — Под «ребятами» вы имеете ввиду Камиля и Ноя? — Ты откуда знаешь? — Да так, — тихо хихикнул я, отвернувшись к пустоте туманной степи. — Вам бы научить Хардвика язык за зубами держать. Иначе проговорится первому встречному о том, какой хренью мы тут занимаемся. — Вот же козёл, — по-доброму, без тени недовольства, выразился тот. — Однако, да, под «ребятами» я имел ввиду их. Они знают – и ты тоже должен. Босс на минуту замолчал, словно прикусил язык, и сморщился от дыма в лёгких, который шёл от сигареты. Запах табака разнёсся ветром по всей округе, и попался мне, отчего я помахал ладонью у лица и постарался забыть об этом ужасном и тошнотворном «аромате». Я никогда не понимал, почему людей так тянет к табачной зависимости, и почему они выкуривают по пять или семь штук в день, если это та самая хрень, которая может погубить твоё здоровье и твою жизнь. Что Винс, что Босс, что Чиэса (я мельком увидел, как она, ночью, в полной темноте, курит у себя в саду), – все они не сдерживаются от этой дурной привычки, и как бы я не показывал им всем, что это раздражает всех в коллективе, они продолжали давить всем на нервы этой зависимостью. — В тридцать первом я служил в элитном подразделении. Нас отправили на устранение вооружённого террориста, — начал мужчина и закатал рукава своего пальто и своей рубашки под ним, показывая мне то, от чего моя челюсть чуть не рухнула к ногам. На его руке, рядом с предплечьем, красовался обширный и глубокий шрам ввиде выстроенных в ряд порезов. Казалось, словно по его коже полоснули острыми животными когтями, создавая уродливый облик, который уже ничем не скроешь. — Мы поехали всей компанией из восьми человек. В их числе был мой хороший товарищ – Серёга Коновалов, «Зоолог». — Его голос дрогнул, но он тут же махнул головой, стараясь отвадить от себя тоску по близкому человеку. — Животных до жути любил, однажды даже в казарму кота бездомного притащил, накормил и отдал поварам. С того дня Михалыч там жил, на «подкормке» у работников столовой. Он снова притих, затянулся и тяжело вздохнул. По тёмным, как беззвёздная ночь, глазам стало ясно, что в его голове проскальзывают трагические моменты, вспоминать которые не хотелось бы. Но по выражению лица нельзя было что-то понять – оно выражало пустое равнодушие. Я восхищался этим умением держать свои эмоции при себе. — Что-то я заговорился... К сути, — поправил себя он. — Не террорист это оказался, а тварь с чёрными прожилками и глазами, как пять золотых копеек. Пауза. Тишина давила, словно предгрозовое небо, которое повисло над нашими макушками и угрожало ливнем. — Сука... Он просто... Просто разорвал всех. Серёгу, Димку, Глеба – всех. На моих глазах... — Как вы выжили? — нешумно, стараясь не перебивать его рассказ, спросил я и сжал пальцами ткань своих джинс на коленях. Воздух вокруг стал густым, будто пропитанным кровью и порохом. — Всадил ему одиннадцать пуль. Понимаешь? Одиннадцать пуль, — усмехнулся мужчина и повернулся ко мне. В его взгляде сверкнуло что-то сумасшедшее, почти звериное, настолько же дикое, насколько и то, о чём он говорит. — Пять просто утопли в его коже – настолько она была склизкой и пожирающей всё вокруг себя. Остальные шесть оказались для него роковыми. Алексей поднялся на ноги, кинул тлеющую сигарету себе под ботинок, придавил её и направился к коробке с пластиковыми бутылками, которую мы притащили с собой для учений. Между тем, он продолжил: — Начальство не сказало, что это было что-то, не подчиняющееся всем законам и биологии, и физики. Когда я единственный, выживший, вернулся к генералу и начал в агонии твердить ему, что там был не человек, а какая-то нечисть, он отмахнулся, сказал, мол, иди в казарму отдыхай. — Почему? Он вам не поверил? — Нет, нет, ему и не надо было мне верить. Он отлично знал, что в той лаборатории что-то было нечисто, прекрасно это знал, — поставив неподалеку на пенёк бутылку, сказал он. — Генерал понимал, что это нечисть. В отчёте написали, что всех семерых солдат перебил «вооружённый экспериментальным оружием террорист», но я знаю. Пряди его тёмных, почти чёрных, волос зашевелились под сильным дуновением нарастающего ветра, уголки губ дрогнули. Он обернулся ко мне через плечо и смерил меня добрым, но отчего-то странным взглядом, который буквально пригвоздил меня к месту, на котором я сидел. — Правда в том, что остался лишь один свидетель. И это я. И я знаю, что никакого террориста там и в помине не было. Последние слова звучали, как смертный приговор. Они заставили все вещи вокруг смолкнуть, исчезнуть в непроглядном тумане. Даже ветер стих, боясь нарушить угнетающую тишину между нами. Я поёжился от мурашек, которые поползли по моим плечам и отошли к запястьям. Одним жестом руки Босс велел мне подойти ближе к нему, я подчинился и с удивлением обнаружил в его глазах не былое мрачное чувство напряжения, а толику мягкости и почти отцовской энергии. Он достал из кобуры из-под пальто свой, дорогой, с резными лакированными деталями, пистолет, которым очень дорожил, и отдал в мои руки. — Смотри не сломай, — пробурчал мужчина и засунул ладони в согревающие карманы. — А теперь, пробуй снова и снова, пока не научишься точно попадать в цель. — Да твою же мать, — вымученно выдохнул я и отошёл на приличное расстояние от бутылки, одновременно целясь в неё из прицела, — я думал, сейчас будет трогательный момент. Что-то по типу «я доверяю тебе вещь, которая мне дорога и нужна». Умеете же вы обламывать слезливость. — Мне не нужны слова, чтобы показать вам всем, Нечистям, как я вам доверяю. И, тем более, самое важное, чем я дорожу, это не этот пистолет, нет, — произнёс он, выпрямив спину и отойдя подальше от цели. — Это вы. Он мягко улыбнулся, оценил взглядом то, как я держу оружие в руках, и кивнул, разрешая начинать тренировку. Я выстрелил. И попал точно в цель. Бутылка от потока воздуха свалилась с пенька и покатилась вместе с ветром куда-то вниз по небольшому снижению.

***

— Так, это неси по бокам стола, — приказал мне Камиль и отдал в руки две тарелки с ярким салатом. Однако, он тут же выхватил их у меня, приговаривая: — Хотя, нет, отдай! Это лучше поставить попозже. Жди, сейчас у меня лазанья приготовится, отнесёшь её в центр стола. Долго же она, блин... Я незаметно пожал плечами и бровями, опёршись о кухонную, слегка грязноватую от быстрой активной готовки, стойку. Обвёл взглядом открытые полки со стоящими на них банками с чёрными, красными и зелёными специями, удивился с обилия алкоголя – рома, виски, водки – на ней же и остановился на доске дежурств, на которой красным маркером и знакомым небрежным почерком было написано «кто не помоет за собой посуду – будет кормом для Аристотеля». — Так, я рассортировала приборы, — запыхавшись, объявила вбежавшая в комнату Чиэса. Поправив красную (да, она успела, в очередной раз, перекраситься) чёлку на лбу, спросила: — Что дальше, шеф? — Пока что ничего. Салаты и закуски, я думаю, лучше поставить после лазаньи, а она, мать вашу, никак не хочет испекаться! — Ну ничего, подождём. Не заводись ты, а, — посоветовала девушка и постаралась убрать чёлку за уши. Её попытка была безуспешной. — Меня бесит эта гребанная чёлка! Я её отрежу скоро! — Не надо ничего отрезать, тебе идёт, — возразил я и достал кое-что из заднего кармана пижамных штанов, — на. В моей ладони лежали две, украденные тайком у Астрид, чёрные заколки для волос. Чиэса с радостью приняла их, слегка поклонилась по азиатской привычке и побежала вон с кухни. Я остался один на один с Камилем и решил не тратить время впустую. С самого утра меня тревожил мрачный рассказ Алексея о своём прошлом. У меня не укладывалось в голове, что такой человек, как он, – добродушный и по-русски искренний – может таить в себе такое чёрное и страшное знание. А больше всего меня волновало то, почему он не отказался от того, чтобы рассказать это именно мне. Не Астрид, не Винсу, не Чиэсе – мне. — Камиль, — позвал его я и привлёк его внимание, — сегодня утром Алексей рассказал мне о тридцать первом году. О том, что тогда произошло. — О лаборатории? — кивая, вздохнул он. — Да. — Значит, он всё же решился. — На что? — На то, чтобы официально устроить тебя среди нас, — развернувшись и опёршись спиной о край кухонной тумбы, произнёс парень. — И даже не спрашивай. Когда месяц назад он болтал про то, что ты тоже «Нечисть», он сомневался в своих словах. Если он решил рассказать тебе о своей жизни в России, значит, точно принял тебя. — Это можно считать за достижение? — Конечно. Ты завоевал его доверие. — Почему он решил рассказать это именно мне? Какой от меня толк? Я не поддержу, не посоветую, не сочту это чем-то важным. Что мне-то с этой информацией делать? — Думаю, он посчитал, что ты достоин того, чтобы знать, как появились «Нечисти». — А вот об этом он мне не говорил, — пробормотал я. — После тех событий он решил создать эту организацию? — На самом деле, лучше бы не создавал, — помотал афрокудрями Камиль и, заметив мой полный заинтересованностью взгляд, поспешил объяснить: — Начну с начала. После всех событий, он, как сам нам с Ноем сказал, возненавидел всю тварь, что обитает на нашей земле. Окликнул Честера, тот затянул меня в это дело – и так появились мы, Нечисти. После мы ещё впутали Николь, Астрид... Долгая история. Однако... — Однако? — Босс стал одержим идеей истребить всё зло, которое хоть как-то не похоже на человека. Не знаю, но... Он стал безумным. Сумасшедшим. Поехавшим? — довольно эмоционально выдал он и пожал плечами. — Астри заикалась про это, тогда, в сентябре, когда они ссорились. — Я не знаю, что им движет. Вина, ненависть, тоска – не понимаю этого. Всё, что тебе надо знать - это то, что Босс абсолютно неуравновешенный, — перешёл на шёпот парень. — Даже я, его давний друг, не могу понять, что у него на уме. Будь аккуратнее, о'кей? Он подмигнул мне и цокнул языком, а я рассмеялся с его харизмы и кивнул. Со своими пружинистыми афрокудряшками, которые были закреплены заколками-колечками по велению Николь, голубыми пронзительными глазами и задорной ухмылкой, обнажающей ровный ряд больших, лошадиных зубов, Камиль и вправду выглядел, как называла его сестра Ноя, обезьянкой. Ловкой, забавляющейся со всего, дразнящей. Внезапно, он про что-то вспомнил, открыл дверцу кухонного шкафчика и достал оттуда неизвестную мне пачку таблеток. — Что это? — Для Винса. Он просит добавлять ему снотворное в еду. — Зачем это? Он же хорошо спал, — недоумённо нахмурился я. — Не знаю. Просто делаю то, что мне велят. Единственное, Винс сказал, что принимал бы таблетки обычным способом, но не может, по какой-то причине. По какой – не сказал, — пояснил парень и задумчиво уставился в таблетницу в своих ладонях. — А вообще, это странно, да. — Винсу никогда не нужны были снотворные для того, чтобы спокойно уснуть. Когда он начал просить тебя об этом? — В конце сентября? — прикинул друг. — В двадцатых числах? По-моему... — После своего приезда из Москвы, — поникнув, тихо протянул я и погрузился в раздумья. — Да! После этого, точно, — воскликнул Камиль и, заметив мою смену поведения, поспешил спросить: — Что? Ты что-то знаешь? — Винни! — послышалось со стороны столовой. Похоже, на первый этаж спустилась Астрид, решившая встретить друга у самого входа. — Я тебе, сука, сейчас устрою, — грубо проговорила она. — Чего это она? — поинтересовался у Хардвика я. — А ты не знаешь? Винс кому-то задницу надрал и отправил в больничку. — Что? — искренне удивился я. — Ну да. Ты думаешь, где Босс шлялся всё это время? Забирал его у офицеров. Сейчас все и узнаем, — произнёс он и, когда до носа дошёл странный запах, спохватился: — Блин, лазанья! Он поспешил выключить духовку и достать блюдо из неё, а я же вышел с кухни и заглянул в коридор, в котором стояли ругающаяся и разозлённая Астрид в одной ночной сорочке, недовольный Алексей, снимающий мокрое пальто и Винс с кровью на лице. Они что-то гневно решали и спорили, огрызаясь и матерясь, а я стоял в сторонке и наблюдал за всем происходящим. С Келли, правда, произошло что-то не то. Он словно изменился, когда приехал из своей чёртовой Москвы. Взять хотя бы окровавленные полосы на его спине, глубокие шрамы, оставленные будто чем-то острым, порезы и синяки. При взгляде на них на ум приходит только один вопрос. Откуда они? Винс стал более замкнутым в себе и скрытным – в нём словно исчезла эта задорная жилка, которая всегда вызывала во мне несдерживаемую улыбку. Он перестал так часто шутить и улыбаться, а если и выдавал что-то смешное, то либо сарказм, либо унылую иронию. Единственное, что стало приносить ему удовольствие – адреналин и опасность, ощущение, что его жизнь висит на волоске. И мне это казалось совершенно нездоровой увлечённостью. Что же такого произошло в этой его Москве?

***

Лазанья всё же, на удивление, получилась сносной, несмотря на то, что Камиль немного за ней не доглядел. Голода в моём желудке не чувствовалось, живот не урчал, прося о еде, а мысли были заняты абсолютно другим – до ужина мне не было дела. Однако, как бы я того не хотел, Астрид назло мне подкладывала в мою тарелку больше лазаньи и закусок, сюсюкаясь со мной, как с ребёнком. — Ешь побольше, — промолвила она у меня над ухом, пока за столом шли бурные споры, — ты качаешься, а качки много кушают. — Твою мать, Келли, я не понимаю, — выругался Ной, взявшись за белые волосы, — как можно было додуматься до того, чтобы подраться с чуваком, которого даже не знаешь? — Я виноват разве? Мне надо было остановить драку и спросить у него, мол, «любезный, не подскажите ли, как вас батюшка с матушкой назвали»? — с иронией в голосе ответил он и сжал свой стеклянный пустой стакан. — Хватит нянчиться со мной. Всё. Поговорили об этом, и хватит. — Нет, не хватит! — вмешался Босс. — Ты постоянно создаёшь какие-то проблемы, а мы должны закрывать на них глаза? Мало того, что ты несовершеннолетний стоял на учёте, что я еле тебя вытащил оттуда, так ты и сейчас закон нарушаешь! Ты понимаешь, сколько я за тебя уже денег отдал? — Понимаю. Спасибо, конечно, за такую вашу щедрость и поддержку, но это было необязательно. Я не просил, чтобы вы за меня платили, — нахмурился тот. Я мог заметить, как он от раздражения сжал ткань своих джинс под столом. Вспыльчивость в нём набухала всё сильнее и сильнее с каждым неудобным словом ребят, что унизительно ругали его и пытались вразумить, как нашкодившего ребёнка. — Ну и? Ударил я его, и что? — усмехнувшись, выдал Винс. — Почему бы вам не отъебаться от меня? — Потому что, в том-то и дело, нам не насрать на тебя, — нежным тоном сказала Чиэса, опёршись локтём о столешницу. — Мы тебя любим и стараемся сделать так, чтобы ты дожил до тридцати без единого шрама. Его кадык дёрнулся от того, как он нервно сглотнул. Уставившись нечитаемым взглядом в свою полную и нетронутую ещё тарелку, он тяжело вздохнул. За этим столом никто не знал, как эти слова сильно тронули его. Кроме меня, увидившего всё в самый первый день, как он приехал. Винс резко отодвинул тарелку, металлический скрежет прозвучал, как нож по стеклу. Его пальцы впились в край стола, белея от напряжения. — Почему бы вам просто не заткнуться наконец?! Я не ваш, сука, ребёнок! Мне девятнадцать лет! Де-вят-над-цать! — отчеканил по слогам он. Напряжённая тишина повисла между нами всеми на долю секунды, прежде чем Ной, которого до жути выбесили его слова, швырнул салфетку на стол. — Только вот, я бы сказал, что тебе всего девятнадцать! Если ты ещё не понял, мы пытаемся донести до тебя, неугомонного дикаря, что ты снова подставил всех нас! — Его голос сорвался на хриплый шёпот, но каждый слог резал воздух, как лезвие. — Ты думаешь, полиция просто забывает, кто дебошит в их районе? Они запомнят твою рожу, а потом придут сюда! И спрос будет не с тебя, нет, а с нас, твою мать! Винсент резко вскочил, заставив стул позади него с пугающим грохотом опрокинуться. Моя рука, держащая вилку, непроизвольно дёрнулась, как и рука Николь напротив меня, что держала стакан, полный сока. Она, переживая, поставила его на стол и уставилась в свою тарелку. — О, вот как? — Он наклонился к Ною, позволяя мне заметить, как его глаза загорелись странным, угрожающим и опасным огнём. — Значит, я – позор для команды? Проблема, которую надо держать на цепи? Астрид неподалёку шумно вдохнула, пытаясь успокоиться, и прикрыла глаза. Мне уже не было никакого дела до ставшего безвкусным ужина. Я откинулся на спинку стула, поднёс большой палец к губам и начал потихоньку срывать с него кожицу. — Значит, вы хотели бы от меня из... — Хватит! — командным голосом крикнул Алексей и ударил кулаком по столу. Стаканы вздрогнули, вилки звякнули. Его обычное равнодушное ко всему лицо исказила неминуемая ярость, выражаемая в нахмуренных донельзя бровях и прижатых друг к другу вплотную губах. — Ты перешёл черту, Винсент. Вчера – гонки, на которых ты чуть не сдох, истекая кровью, сегодня – избиение, а завтра что? Труп в багажнике? — Может, и труп! — криво усмехнулся парень. — Может, ваш, если продолжите меня доставать! Астрид ахнула, округлив глаза, которые мигом стали похожи на фисташковые пуговички. Чиэса замерла с тарелкой с закусками в руках, как статуя. Даже Камиль перестал жевать и чуть не подавился застрявшим в горле куском. Все были в шоке с сегодняшнего ужина. Если в прошлом, месяцем ранее, и происходили какие-нибудь бессмысленные споры, которые проходили без последствий, то в настоящем, наблюдая за такой руганью, которая еле как ещё не перешла в настоящую драку между учеником и учителем, мы с ребятами понимали, что без проблем после всего этого не обойдётся. Масштаб трагедии слишком велик. — Ты... — Босс медленно поднялся и обошёл стул Астрид, которая вцепилась пальцами в свои штаны. Его нависающая тень, отходящая от отчего-то мигающей тёплой люстры наверху, накрыла Винса. — Ты угрожаешь мне? Голос Алексея, будто затишье перед бурей, стал спокойнее, но каждое слово било, как молот из стали: — Я вытащил тебя из дерьма тогда, грёбанный год назад. Я дал тебе крышу, друзей и пропитание. А теперь ты смеешь рычать на меня, как цепной пёс? Винс задрожал. Не от страха – от ярости, что кипела в его жилах и венах, которые, как я помнил, на одной руке были с верху до низу устланы глубокими, страшными порезами. — Да! Смею! — смело высказал он и бросил взгляд украдкой на меня, словно ища свидетеля или, быть может, виноватого, на которого можно сослать все свои беды. — Пусть Джан видит, какой вы на самом деле. Добрый начальник, хороший наставник, заботливая отцовская фигура? Нет, нет, ни за что. Лгун! Вот вы кто! Вы все – лицемеры! Вам нужен только послушный солдат, а не я! — А тебе нужен психолог, — прошипел Ной, в дискомфорте сложив руки на груди. — И тебе – пуля в лоб, — огрызнулся, словно разъярённая собака, Винс и повернулся к выходу, чтобы покинуть сегодняшний ужин, но Алексей перехватил его за руку. — Не смей уходить, пока я не закончил! Винсент рванулся, пытаясь высвободиться, однако хватка была железной. Чужие пальцы глубоко впились в рукав его толстовки, под которым красовались ещё не зажившие толком раны. Я поморщился, осознавая, какую болит сейчас испытывает парень. — Отстаньте от меня! — Он взбешённо дёрнулся, истерично стараясь найти способ выхватить у мужчины свою руку, высокий вымученный голос сорвался в хрип. — Я устал, чёрт вас всех побери, устал! Тишина. Даже проливной дождь, стучащий по окнам, стих под давлением ребят, которое ужасно сказывалось на Келли. Алексей, трудно вздохнув, разжал пальцы. — Вы постоянно твердите мне одно и то же! «Мы лучше знаем», «слушайся старших», «твоё мнение не учитывается»! Меня ставят всегда на последнее место! — Последнее место? — неприятно ухмыльнулся Ной. — Да тебе половину команды подстроили под твои сраные прихоти! Это ещё хорошо, что ни я, ни Николь, ни Джан не потакают тебе во всём. — О да, конечно. А то от других прямо таки чувствуется свобода воли. Не они же решают за меня, с кем мне общаться, куда ходить и какой свитерочек, нахуй, надеть! — язвительно сказал он. — Мы заботимся о тебе и пытаемся уберечь от ошибок, — спокойно проговорил Алексей. — От моих ошибок или ваших? Потому что если я ошибусь, это будет моя ошибка, а не ваша, и я сам буду в ней виноват! И сам её решу, и сам разберусь, и сам справлюсь! Ваша помощь мне не нужна! Винсент тяжело дышал, стараясь восполнить нехватку воздуха в лёгких, не специально напрягал натруженные плечи и выглядел так, будто в сию секунду был готов броситься в драку и либо победить и забрать всё, либо проиграть и потерять свой дом, своё достоинство и свою полную жизнь. — Ты прав, — неожиданно пробормотал Босс и отошёл от него на пару шагов, давая передышку, — но мы твои друзья, и нам не всё равно. — Друзья не унижают друг друга и не шепчутся о том, какой же я «проблемный» за моей спиной. — Много ли у тебя друзей было, чтобы так говорить? — склонив голову, поинтересовался мужчина. Осознав, что сказал и кому, он пятернёй зачесал волосы назад и извинился: — Прости. — Не нужны мне никакие извинения, — прошипел парень и глянул на Босса таким гневным взглядом, что тот поёжился и свёл брови друг к другу от разочарования с самого себя. В этот момент, глядя на его профиль, дрожащие в нервах пальцы, готовящиеся в этот же момент сбежать ноги, я вдруг осознал, кто рядом с нами. Не «проблемный» ребёнок, не «капризный» щенок, не «драчливый» дебошир – измученный, уставший и запутавшийся в себе человек с собственными интересами, собственными травмами и глазами, горящими желанием жить, а не выживать. — Иди, — прошептал Алексей. — Но знай – в следующий раз ты летишь вон. Без денег, без крыши. Понял? Винс ничего не ответил, поджав искусанные в кровь губы. Он шагнул к лестнице, взобрался по ней торопливыми шагами и скрылся за углом балкончика. Я навсегда запомнил, как были напряжены его плечи. Словно тетива лука, угрожающая оборваться. Где-то сверху, на третьем этаже, шумно захлопнулась дверь. Громче натужных выстрелов, которые, казалось, навсегда въелись мне в память после сегодняшнего утра. — Ну и день, — протянул неловко Камиль. — Ну вы ешьте лазанью, пока не остыла. Холодной она не такая вкусная и ароматная. — Что-то я этого аромата не чувствую. Ты точно знаешь рецепт готовки? — прищурилась по-лисьи Чиэса и, вопреки своим словам, взяла себе добавку. — Вот ты... молодец, конечно, — покачал головой парень. — Винс совсем раскапризничался, — задумчиво произнёс Ной. — Но, думаю, у него на это есть свои причины. — Он изменился после своего приезда. Агрессивнее стал, что ли? — поддержала тему Астрид. — Он не агрессор, — впервые подал голос я, отвернувшись к лестнице, которая пару минут назад содрогалась от его топота. — Он мученик. Как он и сказал, ему надоело быть в роли несмышлённого дитя, которым его видят. Он хочет избавиться от этого стереотипа о себе. — Да. Он устал. Его можно понять, — согласилась со мной Чиэса. — Люди разные, и когда мы устаём, мы реагируем на всё по-своему. Он человек вспыльчивый, его легко вывести из себя. — В этом есть, наверно, какая-то своя изюминка, — улыбнувшись, ободряюще промолвил Камиль. — Налетайте на еду, а! Я для кого два часа у плиты с доской стоял? — Да, правда, давайте не унывать, — кивнул Алексей и наложил себе побольше салата. — Разве мы редко ссоримся? Ничего, с кем не бывает. Я потом с ним поговорю. Ребята наконец ободрились и начали разговаривать на отвлечённые темы, смеясь и наслаждаясь вкусным ужином. Даже Николь, которая секундой назад сидела с ужасно тревожным выражением лица, заговорила с Камилем и заулыбалась ему, отвечая на его шутки и сарказм. Однако, что-то во мне не могло найти себе места. Я отлично понимал чувства, которые сейчас испытывает Винс. Обиду, унижение, усталость. Главное, чтобы он не последовал моему примеру. Чтобы после мы всей командой не водили его по психиатрам.

***

«...поэтому увидимся только через неделю. в среду, скорее всего»

«ничего. у меня тоже имеются свои дела. ну, понимаешь, работа, всякое такое»

Я не отлипал от экрана телефона, переписываясь с Тео, которому отчего-то, как и мне, не спалось в час ночи. Уже полчаса, не прерываясь, мы общались на какие-то непринуждённые темы, и мне это доставляло удовольствие. Я чувствовал, что мною дорожат настолько, что тратят на меня своё время, которое можно было бы потратить на здоровый сон. Между тем, я, под покровом коридорной тьмы, потихонькому ступал босыми стопами по половицам, надеясь на то, что никакой скрип не помешает ребятам.

«спокойной ночи, люблю тебя»

«и я. сладких снов» Я улыбнулся, ощущая приятное жжение в низу живота, отключил телефон и, засовывая его в задний карман пижамных штанов, чуть не упал с лестницы. Хер заметишь эту чёртову ступеньку. За окном, прикрытым длинной шторой, раскинулся ночной Нью-Йорк – море мерцающих огней и пекло из бедноты, оставшейся в неведении у центральных горожан. Пока в элитных и дорогих районах вовсю процветали роскошь, эстетика и красота, на окраинах города тухли бездомные старики, в заброшенных предприятиях сновали по очереди наркоманы с нечистью, которую нельзя объяснить наукой, в подпольных заведениях царил криминал. Где-то вдали, за мостом, светились неоновые вывески, окрашивая туман в розовые, синие и зелёные оттенки. Со стороны сада Чиэсы шёл табачный дым и проскальзывал по ветру к балкону, дверь которого была чуть приоткрыта. Я направился туда, гонимый любопытством и бессонницей. Винсент сидел на холодном бетоне, просунув ноги и руки сквозь перила и обняв ими один столбик. Рядом с ним стояли одна за другой несколько сворованных в нашем баре бутылок виски, между пальцев он держал тлеющую мигающим огоньком среди полной темноты сигарету. Ничего не говоря, я приблизился к нему, услышал разочарованный тяжёлый вздох и присел рядом с ним в позу лотоса. — Я от тебя не отвяну, даже не думай, — прочитав его мысли наперёд, предупредил я. Он ничего не ответил. Лишь пожал плечами, и в этом жесте было что-то устало-знакомое, будто мы уже тысячу раз сидели вот так – в тишине, разделяя одно пространство. Он поднёс к губам горлышко бутылки, делая жадные глотки. Я машинально протянул к нему руку, словно собираясь остановить его, но тут же опустил её на своё колено. Пока к нему, пьяному и непонимающему, ещё не пришло осознание, кто присоединился к его молчаливой одинокой посиделке на балконе, я решил осмотреться. Сад Чиэсы был полностью заставлен растущими растениями, грядками в деревянных больших горшках и декоративными атрибутами, отсылающими к азиатской культуре. Где-то расцветали лечебные и не очень травы, в которых определённо нуждался Камиль, где-то красовалась сакура, «магическим» образом распустившаяся не по сезону, где-то покоились белые и оранжевые лилии в керамических раскрашенных горшочках, отдающие тонким ароматом. От каменных фонариков, расставленных вдоль дорожки в дзен-саду, шёл отблеск на водной глади в пруду неподалёку. В нём плавали карпы кои – белые, золотистые, алые – и своими плавниками заставляли воду журчать. Прежде чем успокаивающую тишину в саду разразило позвякивание фурина где-то сверху от потока лёгкого морозного ветерка, Винсент прошептал: — Я сначала подумал, что ты – это она. До уха донёсся мягкий смешок. Я повернулся к парню, отвлёкшись от рассматривания частичной обители Чиэсы, и, к своему удивлению, осознал, что всё это время он смотрел на мой профиль. — Что ты сказал? — Ты похож на неё, — прищурился он и еле слышно, но забавно, икнул. Я усмехнулся, покачал головой, отвернувшись к небоскрёбам, что виднелись вдали, а после вернулся к нему и стал ожидать объяснений. Если, конечно, эта пьянь их даст. — Вы с сестрой просто идентичны друг другу. Та же смуглая кожа, те же волосы, чуть кудрявые, каштановые... — описал он и неожиданно потянулся к моим лохматым прядям у лица, но тут же одёрнул руку, будто обжёгшись. — Правда, я уже не помню, какого цвета её глаза. Не подскажешь? Горло, в котором неприятно застрял ком, словно сжалось, и я почувстовал острый укол в самое сердце. Винс не понимал, что тычет в моё самое уязвимое место. Я меркнул прямо на глазах. Пока он, не обращая внимания, снова присасывался к бутылке. — Карие. Светло-карие, с тёмными вкрапинками около зрачка, — прошептал я и прикусил кожицу на большом пальце. — Точно, да. Карие. Помню, красивые, очень. Ненавижу их всем сердцем, — рассмеялся он. — Ещё её эта манера ругаться на меня, словно она сама больше знает о жизни. — Расскажи о ней, — попросил я совсем уж жалобным голосом. — Как она себя вела, что больше всего любила. Ею дорожили? — Ну-у, — протянул он и поставил виски между нами. Бутылка оказалась в самой середине и осталась на нейтральной территории, которую мы вдвоём, как идиоты, не решались пересечь. Обняв перила, он начал: — Все её любили за её справедливость, знаешь. Она этим похожа на тебя. Такая же добрая сука, — он покосился на меня, проверяя мою реакцию, а я же кивнул, позволяя ему продолжить. — Но, в отличии от тебя, она хотя бы умнее и сильнее была. Ты, вообще, слабак. Он ожидал, что меня это заденет. Но нет. Это меня не задело. Я уставился взглядом в свои колени и поник. Что-то непонятное разразилось в грудине, что-то склизкое, тошное и ноющее. Я тосковал по сестре, но всё ещё помнил её тёплые объятия, запах её виноградного шампуня, её холодные, вопреки своей заботе, руки. Перед тем, как она легла в кому, на её ладони красовался неглубокий, но болезненно выглядящий порез. В точности, как тот самый порез на плече Винса, в который я большим пальцем резкими движениями вмазывал заживляющую мазь. — Я не любил её, — добавил парень после паузы. — И меня не любишь? — решил в шутку поинтересоваться я. — Да. Ты слишком похож на неё. — Яблочко от яблони недалеко падает, — пожал плечами я. — Знаешь, — отпив глоток от виски, промолвил он, — я ненавижу её не потому, что она плохая, нет. А потому, что она слишком хорошая. Слишком... правильная. — Откуда вы все знаете Лейлу? Как она с вами связана? — внезапно, на одном дыхании, спросил я, испытывая лёгкое волнение перед тем, как получу тот самый ответ, который искал месяц моего пребывания среди Нечистей. Винс замер, услышав вопрос. Прикусил губу до выступившей на ней крови и сжал бутылку в руках так, что его костяшки побелели от напряжения. — Тебе честно рассказать? — повернувшись ко мне, пробормотал он. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел то, что боялся увидеть больше всего – вину. Я не смог оторваться от них, даже когда почувствовал, как болят мои веки под тяжестью его гипноза. Даже когда мои пальцы непроизвольно впились в ткань моих штанов, даже когда я нахмурился, ощущая, как в лёгких кончается воздух. — Да, — на придыхании ответил я. Винс отвернулся. Глоток воздуха обжёг лёгкие, словно я вдыхал не кислород, а догорающий пепел. После он начал рассказ: — Лейла была среди нас, она тоже была «Нечистью». И всё. Тьма. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в набат прямо в черепе. Кровь Лейлы на полу нашей квартиры, её тихое «всё в порядке, Джан, я работала» – всё это теперь обретало новый, чудовищный смысл. Я тяжело вздохнул, согнулся в три погибели и взялся пальцами за волосы, случайно вырвав несколько прядей. Все ниточки разом сошлись. Когда сестра возвращалась в крови и грязи домой, льнула холодным носом к низу дивана, на котором я спал, и изнемогала от ран и боли, она возвращалась не с какой-нибудь обычной работы. Она возвращалась с задания, на котором могла жестоко умереть, разорванной диким монстром или загубленной психологическими проделками призраков. — Мы с ней не особо ладили, — голос Винса провалился куда-то вдаль, будто он говорил из глубины колодца. — Однажды нас отправили устранять теневика... Она... Господи... Я уставился на парня и заметил в краях его глаз легкие слезинки. Винсент впервые плакал при мне. Впервые, даже будучи пьяным, открывался мне и показывал «слабую», по его мнению, эмоцию. Его тихий всхлип заставил меня дрогнуть и невидящим взглядом уткнуться в его раскрасневшуюся от алкоголя щеку. Мои конечности словно онемели – я не мог ни подвинуться, ни пошевелиться, застыв на месте. — Я видел... видел, как она лежит в крови. Она... Она упала, Джан! В яму упала... На какой-то чёртов штырь! Я не знал, что мне делать!.. Мне тогда только стукнуло восемнадцать – я был настолько глупым! — начал оправдываться, сквозь тяжёлые придыхания, он. Слёзы лились по его щекам ручьём, соскальзывая по подбородку и падая на футболку, на которой оставались мелкие капли. Он шмыгнул носом и впился пальцами в стеклянную бутылку виски, намереваясь сорвать своей хваткой этикетку. — Всё было в крови... Вся земля на этой чёртовой стройке была в крови! Её волосы, руки, одежда – всё, всё в крови! Я не мог ей ничем помочь! А должен был! Его кулак жестоко и довольно громко ударил по перилам, отчего они затряслись. Я приоткрыл губы, чувствуя, что воздух в лёгких постепенно кончается. — Я пытался вытащить её оттуда, но.... — Он заткнулся на секунду, нервно и тяжело сглатывая. Его восклицания сменились шёпотом: — Но я струсил. Испугался. Джан, я не знал, не знал, что так произойдёт... Правда! Он пытался достучаться до меня, но я словно погрузился в свой мир, в свой кокон, в котором меня никто не достанет. Пока лицо не показывало ни единой душераздирающей эмоции, внутри бушевало цунами, накрывающее меня с головой. Вот как Лейла попала в кому. Вот кто решил ситуацию с врачами и замолвился, чтобы никому не была известна причина её недуга. Вот кто стал свидетелем её последних минут в сознании. Не верится. Но всё равно больно. Винс развернулся ко мне всем туловищем и постарался найти мои глаза, взглянуть в них. Я же напрочь отказывался смотреть на что-то, кроме своих подрагивающих рук. — Джан, я не знал, как мне её спасти! Это был несчастный случай, понимаешь? Как хочешь меня оскорбляй – называй тупым, трусом, мудаком! Как хочешь, но прости, умоляю! Прости... Простить? А простила бы Лейла? Простила бы? Наверно, да. Она учила меня быть добрым ко всему. Где-то вдали завыл ветер. Казалось, сама ночь оплакивала вечно страдающую Лейлу. Мои пальцы впились в бёдра – я чувствовал боль, но не мог их разжать, как бы не пытался. Во рту пересохло. Я представил её – загорелую, со здоровым румянцем на коже, улыбчивую, с золотым кулоном в руке, который она дарила мне со словами «держи, малыш, за твои старания». Представил, как она лежит, искалеченная, в яме, полной кровью и одиночеством. — Ш-ш-ш, — мягко шикнул я и накрыл его пальцы своими, отбирая бутылку, которая уже оказалась полностью выпитой и пустой, — не шуми, иначе ребята проснутся. Успокойся, я не буду тебя трогать. Он дал мне спокойно отобрать у него виски и поставить позади нас, шмыгнул носом и вытер слёзы на своих красных и распаренных щеках. Отвернувшись, он неловко скользнул взглядом по перилам и обнял один столбик, вцепившись в него, как в спасательный круг. Луна вышла из-за облаков и осветила его бледное лицо – разбитое от внутреннего конфликта, мокрое от проливных горьких слёз, наконец, человеческое. Сейчас он не выглядел напыщенным чуваком, которому лишь бы поспорить с кем-нибудь, не выглядел наполненным пафосом ребёнком. Он выглядел, как уставший, замученный человек, таящий в себе ужасное чувство вины. И я бы простил его. Но от слов «я струсил, забоялся» мне лучше не становится. Я оглянулся и заметил рядом с лежащей пустой бутылкой виски ещё одну – не открытую, полную. Схватив сразу две, я быстро их открыл и протянул одну парню. Мы чокнулись, и я сделал первый глоток. Горло обожгло терпкой, словно газированной, жидкостью, хотя в ней не было никаких газов. Уставившись размытым зрением на полную, сверкающую под покровом ночи, луну, я сжал челюсть и не сдержался от желания – впился в горлышко бутылки и почти выпил всё залпом. Ночь обещала быть долгой.

***

Приём казался мне чрезвычайно долгим. Словно прошло не всего полчаса, а целых три или пять, во время которых меня заставляли мученически открываться человеку с круглыми очками на чуть искривлённой переносице, безумными огромными глазами и густыми завитыми усами. И этим человеком был Доктор Ларри. Впрочем, эти полчаса растянулись в мучительную вечность, словно время замедлилось специально, чтобы я попросту успел пережить каждую секунду этого разговора снова и снова. Я нервно сглотнул, покачал головой и постарался настроиться на правильный лад. В горле словно застрял ком из моих невысказанных мыслей и внутренних горьких переживаний. Но, сумев найти в себе силы, я начал: — Винсент не виноват, — голос предательски дрогнул, — по крайней мере, я пытаюсь в это верить. Но... Я замолчал, сжав кулаки и зажмурившись, пытаясь остановить бурю нахлынувших воспоминаний. Лейла. Её холодные, но всё равно тёплые, руки, её светло-карие, кажущиеся почти золотыми на свету, глаза, звонкий смех, выдавленный из последних сил, чтобы не пугать меня. Она никогда не давала мне повода унывать от нашей нелёгкой жизни. — Это абсолютно нормально, не к чему винить себя или его. Если это действительно несчастный случай, то ситуация становится легче для всех нас. Верно? — поинтересовался психотерапевт. — Верно, — уныло буркнул я и вжался щекой в свою ладонь, — но теперь я чувствую к нему ужасную неприязнь. Винс делает вид, что этой ночью ничего не было – может, он реально обо всём забыл, учитывая количество выпитого им алкоголя, может, придуривается... Но мне всё равно не даёт покоя мысль, что всё можно было исправить, если бы он тогда не струсил. Я ни в коем случае не говорил доктору о том, для чего вообще Лейла с Винсентом поехали на ту чёртову стройку и при каких обстоятельствах всё случилось. Мне было понятно, что обычные люди не должны знать о деятельности Нечистей и всех других охотников на паранормальное. — Давай это обсудим, если тебя это так волнует, Джан, — предложил мужчина и поставил локти на колени, наклоняясь ближе ко мне. — Что ты чувствуешь к нему сейчас? — Обиду? Думаю, этому чувству ещё не придумали хорошее название. — Тогда просто опиши, каково оно. — Что-то смешанное с разочарованием, обидой и негодованием. Между ними тремя проскальзывает тоска по сестре. Я ни в коем случае не злюсь на Винса, но... Я тяжело вздохнул и что-то невнятно фыркнул в ладонь. Тёмный, располагающий к откровенному диалогу, кабинет ничуть не изменился: фикусы в глиняных узорных горшках лишь чуть переместились поближе к панорамным окнам, кто-то немного разобрал бардак на рабочем столе, Доктор зажёг камин, который обдавал нас обоих уютным теплом. — Наверно, — усмехнулся я, — всё решает то, что я бы в свои восемнадцать без раздумий кинулся спасать хоть даже своего врага. А он оказался трусом. И пусть он тогда был ещё ребёнком, мне плевать. Я бы так не сделал. — Все люди разные, Джан. Одни – слишком пугливые, другие – смелые, без инстинкта самосохранения. Ты не можешь просто ненавидеть человека за его натуру. Кто знает, что случилось бы, если бы на его месте был ты. — Она бы сейчас была рядом со мной. А я бы не ходил по больничным кабинетам, — вскинув брови в пренебрежении, бросил я. — Постоянно оскорбляет меня, унижает, называет «слабаком», а сам-то всего год назад обрёк человека на беспробудный сон. Кто из нас ещё слабак. — Может, сейчас Винсент изменился, и именно благодаря этой ситуации. Ты не подумал, что его может гложить вина за произошедшее? Пауза. Потрескивание углей в камине заполнило эту звенящую тишину, прежде чем Доктор Ларри, сжав ручку и блокнот, продолжил: — Ты говоришь так, словно ему плевать на произошедшее тогда. Но ты же сам сказал, что он плакал, рассказывая тебе об этом. — Слёзы ничего не меняют, — нахмурился я и отвернулся, избегая предательски настырного взгляда мужчины. Украдкой заметил, как он устало вздохнул и откинулся на спинку удобного кожаного кресла. Ручка в его пальцах дёрнулась, он что-то увлечённо записал на страничке, пробормотав что-то непонятное. И тут я задумался. А ведь правда. Винс глубоко, в самом сердце, переживал за случившееся, раз уж так эмоционально поведал мне частичку своего прошлого и открылся мне, впервые зарыдав, прямо как ребёнок. Я и не задумался, полностью погружённый в тоску по Лейле. Он ещё так всхлипывал. Словно нашкодивший глупый... слабак. Да, он слабак. — Надо принять, что не все будут похожи на тебя. Люди и их порода непредсказуемы, — усмехнулся Доктор. — Кто-то решителен, кто-то осторожен. Но ненавидеть человека за природу... — Я его не ненавижу, — перебил его я, — просто не могу простить. Это было абсолютной правдой, до которой я докопался, порывшись глубоко в сознании. Я не ненавидел Винса, не желал ему смерти, не изнемогал от желания унизить его, отказывался от слишком жестоких издевательств над ним. Я ненавидел эту ночь, которая дала мне понять, что скрывала все эти годы Лейла. Ненавидел несправедливость. Ненавидел это дурацкое стечение обстоятельств. Психотерапевт мягко улыбнулся, хлопнул себя по бедру и, вздохнув, произнёс: — Быть может, однажды ты сможешь. Равномерное тиканье часов на дубовых тёмных панелях успокаивало. Я отсчитывал каждую секунду и миллисекунду, стараясь наладить ход мыслей и успокоиться. Приёмы у психотерапевтов действительно истощают мой организм, заставляя меня самого чувствовать себя вялым овощем. Я сидел, сгорбившись, в кресле – слишком мягком, слишком податливом. Оно словно пыталось поглотить меня целиком. Или у меня уже так помутнелось сознание от усталости. — Ты сказал недавно, что не можешь простить Винсента, — спокойным, нежным тоном проговорил Доктор Ларри. — Но что именно ты не можешь простить? Его трусость? Или то, что он остался невредим, а Лейла – нет? Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом, от которого я не смог бы отцепиться ни при каких условиях. В ушах снова зазвенело. Тиканье часов звучало как-то отдалённо, непонятно и глухо, словно я находился за толстой стеной, вдали от мужчины. Что я не могу простить? Может то, как дрожал Винс тогда, в ту ночь, когда открывал мне глаза на истину? Как его голос срывался на хриплые всхлипы, как он прятал лицо в ладонях. Или то, что он вообще осмелился подумать, что его слёзы заставят мне стать к нему снисходительнее. Будто его подавленный вид мог что-то во мне радикально изменить. — Он, — начал я и нервно сглотнул, собираясь с мыслями, — он даже не попытался. Просто... струсил. Даже не решился на малейшую помощь. Лишь встал истуканом. — А если бы он попытался и тоже погряз в коме? — спросил доктор, не поднимая головы от записей в блокноте, которые струились столбиками и рядами на практически заполненной странице. Я стиснул зубы. Поморщился, свёл брови друг к другу и прошипел: — Лучше бы погиб. Тишина накрыла нас обоих с головой, только вот для мужчины это не стало такой уж сильной проблемой, а для меня... Что уж до меня, то я мучался от звенящей боли в ушах от этого молчания. Я словно стал к нему чувствительнее с момента, как узнал всю правду. Доктор Ларри отложил блокнот с ручкой и снял очки, намереваясь протереть их краем белоснежного халата. Без них его лицо казалось старше, морщины вокруг глаз и носа – глубже, а зелёные светлые глаза – меньше и опытнее. — Ты действительно так считаешь? Нет. Но я кивнул. — Ты злишься из-за того, что он жив, а твоя сестра – нет. Ну, отчасти, она жива, но на волоске от смерти, — поправил себя он. — Не надо так говорить, — обессиленно огрызнулся я. — Не стоит говорить так, словно её положение уж слишком чрезвычайное и опасное. Она обязательно поправится. Он замолчал, вскинул в удивлённом жесте брови и прокашлялся, чувствуя неловкость и мой недовольный пристальный взгляд. В камине громко треснули остатки угля. — И не сомневаюсь, — согласился мужчина. — Тогда, скажи мне, Джан, чего ты хочешь? От себя? От Винса? От этой ситуации? Я прикрыл глаза, погружаясь в раздумья. Хочу, чтобы Лейла проснулась. Хочу обнять её, здоровую и румяную. Хочу, чтобы Винсент исчез из моей жизни и перестал мне о ней напоминать. Хочу не чувствовать эту пустоту внутри себя. Хочу вылечиться. Однако вслух я признался только в одном: — Ничего не хочу. По выражению лица Доктора Ларри было видно, как он устал от моих упрямых «не знаю», «ничего не хочу» и «просто хочу умереть». Антидепрессанты давно перестали помогать мне в налаживании моих мыслей и настраивании позитивных эмоций. Они лишь выработали у меня привычку, которая, глазом моргнуть не успеешь, быстро перерастёт в зависимость похлеще никотиновой или алкогольной. Мужчина откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Может быть, для начала... просто позволь себе злиться. Помнишь, я советовал тебе высвободить внутреннего зверя? Так будет лучше. Для тебя, для других, — сложив руки на груди, сказал он. — Будешь держать весь свой гнев в себе – станет только хуже. — Я не смогу. Никогда. Я всегда себя сдерживаю, — усмехнулся я, сухо, беззвучно. Он покачал головой и захлопнул блокнот, лежащий на столе. Повесив ручку у себя на нагрудном кармане, улыбнулся и пробормотал: — Тогда, может, хватит? Голосовой помощник Доктора Ларри, стоящий на рабочем столе, захламлённом всякой ерундой, подал голос, оповещая: — Приём Джана Виталя закончен. На часах стукнуло пол одиннадцатого. Пора на обед. — Что ж, Джан, всего хорошего, — поднимаясь, как ни в чём не бывало ухмыльнулся мужчина. За окном зашуршал дождь, его капли застучали по стеклу, струясь к самому низу. — Спасибо. До свидания, — попрощался я, встал с насиженного тёплого места и поправил одежду. Направился спешными, но усталыми, шагами к выходу, как меня окликнули; — Джан. — Что? — Отлично выглядишь, — неожиданно похвалил психотерапевт. — Ты привёл себя в более-менее мужскую форму. Я вижу, что ты качаешься. Успехов тебе. И помни, что сдерживать гнев – плохо. Кивнув, я скрылся за дверью кабинета. Секретарша в приёмной негодующе, отчего-то, зыркнула на меня украдкой и цокнула языком. Её пальцы потянулись к лежащей на краю стола конфетке. Я молниеносно схватил её быстрее девушки и, разделавшись с обёрткой, засунул в рот. — Что? — пожав плечами, спросил я в лоб и позабавился с её удивлённого взгляда. — От сладкого прыщи появятся.

***

— «Касперы» не особо опасны, если их не злить. Но стоит быть начеку в случае чего. Они могут увидеть в тебе либо своего мучителя, либо своего близкого, и привязаться к тебе, как муха к говну, — пробормотал Ной. Я кивнул, не в силах найти в себе даже тени интереса к его словам. Всё это – поимка нечисти, самоанализ, общение с людьми, дающееся мне слишком сложно – уже казалось мне такой же бессмысленной рутиной, как и всё остальное. — На моём опыте, «касперы» – жертвы, а не насильники. Они потерялись. Не могут найти себе пристанище, не могут отправиться на небеса, — мягко объяснила Николь, сжимающая в ладонях руль. Её голос звучал где-то далеко, будто сквозь толщу воды. — А как их устранить? В предыдущий раз, Астрид с Винсом чертили какой-то круг, шептали что-то на латинском... Прошло целых полтора часа с начала нашего нелёгкого тёмного пути по главному шоссе к штату Коннектикут. Фонарные столбы, расставленные вдоль защитных бортиков, предотвращающих случайные автомобильные столкновения, освещали нам территорию и мерцали мигающими огнями в ночи. Нашей конечной остановкой должен был стать Ньютаун – город, сошедший со страниц какого-нибудь готического романа: старые кирпичные здания в викторианском стиле, как рассказал Алексей, некогда бывавший там, соседствуют с редкими вкраплениями футуристичных неоновых вывесок, а узкие мощеные улочки, как правило, внезапно прерываются широкими автострадами. Босс также предупредил нас, что стоит быть осторожнее с жителями – поговаривают, они могут безудержно и бесконтрольно пялиться на тебя с неестественной странной улыбкой около часа, а то и больше. Но позже он добавил, что это была шутка. Чему мне верить? — А-а, они тогда решили действовать по проверенной схеме, — усмехнулся парень и повертел в руках толстую книжку. — Их можно истребить разными способами. На, почитай, может, что-то новенькое узнаешь. Он бросил мне в руки учебник. Я поймал его автоматически, даже не раздумывая и не глядя. Зачем мне он? Всё равно ничего из того, что я прочитаю, мне не запомнится. Я поправил очки на переносице и постарался сфокусировать зрение. На обложке, не отличающейся особым эстетическим образом, было жирным, твёрдым и понятным шрифтом выведено:

«Энциклопедия паранормальных сущностей Северной Америки»

Повертев книжку в руках, я наткнулся на мелкую надпись на другой, задней, стороне:

Издание 7-е, дополненное. Автор: доктор Элиас Грейвз, Институт паранормальных исследований, Бостон.

В Бостоне существует институт, изучающий то, что мы истребляем? Если так, то это очень-очень круто, учитывая то, что это всё в неведении у обычного народа, даже не подозревающего, что за ними, например, могут толпами бегать неупокоенные души. — Ной, а куда вообще ехать? — В больницу Ферлфид-Хиллз, — мрачно выдал парень и поставил сестру в ступор. Она повернулась к нему и с округленными, точь-в-точь, как наливные яблоки, красными глазами возмутилась: — Там же опасно! Вон сколько легенд ходят, мол, там каждую ночь чертовщина одна! Что, если мы не справимся? — Справимся, не переживай. Сосредоточься на дороге, хорошо? — предложил ей он, прищурившись и склонив голову к плечу. — Я лучше расскажу вам про неё. Я покачал головой и вернулся к рассматриванию учебника, который мне всучил Честер. Открыл первую страницу, прочитал содержимое и тут же перелистнул, понимая, что на ней речь совсем не о призраках и неупокоенных душах. Голос Ноя доносился до моих ушей глухо, словно он находился за пределами этой машины: — Прежде всего, стоит прояснить – это психиатрическая больница. Там лечили душевнобольных, страдающих расстройствами и серьёзными заболеваниями, и единственными адекватными людьми там были врачи да крысы подпольные. Между тем, я наткнулся на двадцатую страницу, на которой уже было то, что меня заинтересовало.

«Категория: Неупокоенные духи (Class III-B)

Вид: Касперы (Casper-Type Apparitions, CTA)

Касперы – это классифицируемая подгруппа призраков III-B категории, характеризующаяся высокой агрессивностью и способностью к материальному взаимодействию.»

— Была построена эта психушка в началах двадцатого века, — продолжил Ной, почёсывая подбородок, — закрылась в девяностых, но не была снесена. Все корпусы остались стоять невредимыми, только заросли мхом и некоторыми легендами.

«Чаще всего образуются из душ, погибших насильственной смертью или не получивших должного погребального обряда.

1. Визуальная форма:

- Первичная: полупрозрачная человекообразная фигура с размытыми чертами лица, часто с сохранившимися следами травм.

- Вторичная: сгустки чёрной дымчатой материи (т.н. эктоплазматический конденсат), способные принимать форму конечностей или предметов.»

— Народ, живущий рядом с этой больницей, постоянно жалуется на детские крики. Некоторые даже поговаривают, что по ночам, когда проходят мимо корпусов, слышат, как кто-то молится или плачет. Конечно, это всё слухи, но не все же возникают с пустого места, верно? — хихикнул парень. — Однажды там сняли какой-то фильм. После вся съёмочная команда жаловалась на ухудшение своего, блять, состояния. Придурки. Сколько им раз нужно ошибаться, чтобы наконец понять, что мёртвых тревожить лучше не надо? — Они же не знают о существовании нечисти. Понятное дело, что скептики найдутся везде, — ответила ему Николь. Я продолжил читать, пробегаясь глазами по мелкому тексту на жёлтоватых страницах.

«Способности и угрозы:

- Физический контакт: Могут воздействовать на объекты (двигать предметы, оставлять царапины). В пиковых состояниях — удушение или нанесение тупых травм (см. "Феномен полтергейста").

- Психологическое воздействие: Провоцируют панику, паранойю, в редких случаях — временное помешательство (особенно у лиц с предрасположенностью к психическим расстройствам).

- Привязка к месту: Связаны с локацией смерти или эмоционально значимым объектом.»

— Когда-то кто-то придумал, что там бродит девушка в бе-елом одея-янии, которая машет из окон палат, — намеренно пугающим голосом промолвил парень. — Но это оказалась обычная байка, чтобы заставить людей дрожать при виде этой психушки. Как бы то ни было, отрицать, что в этой больнице может остаться след паранормальной активности, – глупо.

«Предупреждения:

- CTA особенно опасны в группах (феномен "наложения полей").

- Прямой зрительный контакт может усилить их влияние на наблюдателя (см. "Эффект зеркала" на стр. 147).

- Не рекомендуется работать в одиночку — случаи "поглощения сознания" задокументированы в штатах Мэн и Луизиана.»

— Кстати, кто-то когда-то проговорился, что Ферлфилд-Хиллз – первая больница, в которой была применена лоботомия. Впрочем, там и не только лоботомией промышляли, по словам исследователей. Чего только не было – гидротерапия, инсулиновая шоковая терапия, электросудорожная... — начал перечислять, прикрыв глаза, он. — Пациентов мучали, как могли. Но, на удивление, в первый год после открытия у врачей получилось излечить около ста человек. Хорошие показатели, да? Только вот, какими методами они их лечили. — Я не представляю, чтобы психбольных в наше время вылечивали болью. Как можно справиться с недугом, когда тебя, наоборот, пытают током? — Раньше доктора и вправду считали, что такие процедуры помогут вылечиться. Взять ту же самую лоботомию – они просто вырывали у пациентов кусочек их мозга. Сказал, конечно, с преувеличением, но не соврал. — Медицина тогда была не сильно развита в такой области, — только и выдавил из себя я, не отвлекаясь от текста в книге. Ребята на передних сидениях начали бурно о чём-то спорить, а я же сконцентрировался на параграфе. Полученная информация всё больше и больше вгоняла меня в ступор, заставляя бояться того, что нам придётся пережить в этой сраной психиатрической больнице.

«Касперы ненавидят три вещи: упоминание их настоящих имён, красный цвет (символизирует кровь, которую они потеряли) и... детский смех. Да, звучит абсурдно, но в 78% случаев запись смеха ребёнка вызывает у них кратковременный паралич. Используйте это, если запасётесь терпением и крепкими нервами.

– Д-р Грейвз, из лекции для "Общества охотников за призраками Америки".»

Параграф на этом заканчивался. Далее следовала другая глава, повествующая о характеристиках неизвестного мне субъекта, относящегося к категории «кровососы», однако я не стал заострять на этом внимание и отдал книжку обратно Ною. — Я всё прочитал. — Теперь понимаешь, на кого мы охотимся? — поинтересовался он и вскинул одну бровь, видя моё нахмуренное выражение лица. — Это, Джан, совсем не шутки. Мы и умереть можем. Буквально каждый день жизнь висит на волоске. — Понял, — уныло буркнул я. — Давайте уже без разглагольствований. Я взглянул на наручные часы на своём запястье, спрятанном под рукавом ветровки, и мученически протянул: — Уже полдесятого вечера! Как же я хочу домой... — Я прибавлю скорости, — пробормотала Николь и вдавила газ в пол, проезжая мимо редких встречающихся машин. Я откинулся на задние сидения и распластался по ним, словно морская звезда. Только очень-очень странная. И ленивая. Ничего не хотелось – ни куда-то идти, ни что-то делать, ни с кем-то разговаривать. Хотелось домой, в тёплую кровать, лежать и, как обычно, прокрастинировать, уставившись в весьма занимательный потолок. Порассматривать в сотый раз интерьер своей комнаты, послушать глухие замечания Астрид Аристотелю, что выбежал прямо ей под дверь, почувствовать себя человеком, а главное, живым. Все мы люди – все мы ленимся и ничего днями не делаем. Единственное, такое с другими людьми происходит нечасто, а со мной - каждый день. Это же нормально? Я же не какой-то другой? Я же такой же, как и все, верно? Хотя, кого я обманываю. Скорее «касперы» станут мне настоящими друзьями, чем здоровые, ничуть не больные, люди, с которыми я, в теории, мог бы завести дружбу. Найдут ли призраки во мне что-то родственное им? Может, какой-нибудь «каспер» посмотрит на меня и скажет: «О, это наш! Уже наполовину мёртвый, можно не тратить на него свои силы». И пройдёт мимо. Вот и весь секрет. Даже призраки не захотят со мной связываться – настолько я слабый и никчёмный.

***

Ферфилд-Хиллз, до которой мы добрались спустя всего двадцать с лишним минут, оказалась прямо таки такой, какой я себе её представлял – заросшей, одинокой и мрачной. Воздух здесь был густым, пропитанным сыростью и чем-то затхлым, словно само время застоялось в этих стенах. Оранжевый кирпич полностью порос ветвистой лозой и сильно пахнущим дождём мхом, белые массивные колонны у самого входа в некоторых местах потрескались и грозились свалиться прямо к нашим ногам, похоронив под собой последние следы величия этого места. Я обратил внимание на главный вход, спрятанный во тьме ночи и отсутствии какого-либо фонаря рядом, вгляделся во мрак помещений – там только чёрный провал, словно пасть какого-нибудь исполинского зверя, готового проглотить любого, кто осмелится войти. Я вымученно вздохнул: — Двери заколочены. Как мы туда проберёмся? — Ты не догадываешься, Джан? — улыбнувшись, склонил голову Ной, зыркнув донельзя тусклыми в тени красными глазами, и ступил на территорию больницы. — Через окна. Они-то уж точно не все заколоченные. — Ну уж нет, я на это не подписывался, — протянул я, обращаясь к самим небесам. — Молитвы тебе не помогут, — сказала мне Николь и последовала за братом. Она выглядела как призрак, которого мы ищем, на фоне этой мрачной картины – полностью белая, бледная, почти прозрачная, с волосами, похожими на свежевыпавший снег. Мне пришлось подчиниться воле этого умника и просто выполнять всё, что он говорит, одновременно ощущая, как за нами наблюдают несколько пар любопытных глаз. Не хотелось заблудиться в такой громадной и обширной психушке, где абсолютно точно водится всякая хтонь, которая может выбежать из-за угла и заставить моё сердце остановиться и больше никогда не забиться. На некоторых стенах, не покрытых свидетельствами давней заброшенности, красовались яркие, заметные даже в темноте, граффити – «здесь был Джейкоб», «не входи – зарежу» и «призраки следят за тобой». Хоть кто-то за это время тут появлялся. Надеюсь, с детишками, что ходили тут с баллончиками и рисовали свои каракули, сейчас всё в порядке. Мы пролезли в основной корпус сквозь услужливо выбитое кем-то окошко. Помогая взобраться Николь, я чуть сам не упал задницей на осколки, отчего Ной потом долго смеялся, говоря, что мне лучше не представлять такую ситуацию. В этот момент я хотел его хорошенько ударить, так, чтобы успокоить от безудержного хохота. Коридоры, по которым некогда, несколько десятков лет назад, сновали туда-сюда занятые врачи и медсёстры, были настолько пусты, что это одиночество ощущалось в воздухе, пропитанном запахом штукатурки, мха и... крови. Я не стал говорить ребятам, боясь, что они испугаются, но я правда чувствовал отчётливый смрад крови, тянущийся от корпуса неподалёку, через тот, по которому мы ходили, к другому. Словно тут кругами ходил один и тот же человек и оставлял следы. Вопреки полной опустошённости здесь, тишина всё же редко рассеивалась доносящимися откуда-то стуками капель воды из крана, скрипами старых сырых половиц и прокрадывающимся под самую кожу фантомным шёпотом. Прислушиваясь к нему, я постоянно не успевал и не понимал, что они говорят. — Что будем делать? — спросила у брата Николь, поёжившаяся от холода и укутавшаяся сильнее в свою белую куртку. С белыми, словно снег, волосами и такой же верхней одеждой она выглядела, как какая-нибудь принцесса. — Территория огромнейшая, нас всего трое. Разделимся – можем нарваться на неприятности. Она говорила уверенно, без запинок и стеснения, не то что раньше. Я смотрел на неё и не мог не гордиться. Всего месяц назад она едва решалась хотя бы подать голос во время ужина или попросить меня о помощи, а теперь стояла здесь, в этом определённо проклятом месте, и рассуждала, как опытный охотник за нечистью. — Босс дал мне одну штуковину, — пробормотал Ной и, сняв с одного плеча рюкзак, на ходу достал из него какую-то коробочку. — Тенеметр. Как я давно этого здоровяка в руках не держал... — Тебя долго не пускали на задания. — Это та самая фигня, которой пользовался Босс в Пенсивальнии, — оповестил я, указывая на неё пальцем. — Можно подержать? — Так любопытно? — протянул со странной ухмылкой парень, но, видя, как горит интерес у меня в глазах, кинул мне прибор. Я поймал его на лету и осмотрел и переднюю, и заднюю часть, забавляясь с того, как он похож на те самые детекторы паранормальной активности из фильмов про призраков и полтергейстов. Сбоку находилась кнопка калибровки, а спереди регулятор чувствительности, определяющий, с помощью цветов, опасность. Пока что, экранчик, на котором находилась шкала, был серым, свидетельствующим о том, что прибор выключен. На задней части была гравировка с какой-то латинской надписью и рунами. — Это что? — поинтересовался я, указывая пальцем на текст. — «Lux tenebras discutit, praeteritum praesens substituitur», — прочитал с грамотным акцентом Ной и объяснил: — «Свет рассеивает тьму, прошлое сменяется настоящим». — Что это означает? — Призраки, неупокоенные души, полтергейсты – все они всего лишь отголоски прошлого, — своим обычным мягким голосом промолвила Честер. — То бишь, они цепляются за прошлое, которое уже никак не изменить. Если мы – люди – отлично справляемся с давним горем, то они вынуждены привязаться к человеку из отнятой жизни или месту, в котором у них её забрали, — поддержал Ной. — Вот, чем отличаются люди и призраки. Мы живём настоящим, они – прошлым, — с толикой печали и сочувствия закончила Николь. Её шёпот, мягкий и робкий, разнёсся по опустевшему коридору мелодичным эхом. — А что тогда это за символы? — Это руны. Альгиз и Тейваз, — забрав у меня из рук тенеметр, сказал Ной. — Вместе означают защиту и победу. То что надо для устранения негодных призраков. — Они – все эти символы, рисуночки и надписи – для красоты или правда работают на заданиях? — Все из них приносят нам пользу. Руны на тенеметре и надпись на латинском обладают... сильной аурой. Призраки не посмеют забрать его у нас из рук. Как только заберут - почувствуют жжение и выбросят. Зачем им то, что приносит им вред, верно? — пожала плечами Николь и вместе с братом продолжила путь вперёд по тёмному и длинному коридору. — Кстати, защиту могут представлять также и татуировки или амулеты. — Да, — согласился Ной. — У меня вот, например, отпугивающий всяких оборотней браслет. Он показал мне, не убавляя шагу, трясущийся браслет на его запястье, сделанный из острых когтей и клыков. Учитывая, что он – хозяин собственной, очень активной и надоедливой, собаки, этот амулет был ему под стать. — А у меня маленькие, но длинные узоры по всему телу. Одна такая ветвь идёт от сюда, — она указала пальцем на бедро, — по всему туловищу, — провела рукой вдоль живота и груди, — и до ключицы. После переходит к шее, и там уже у меня другая татуировка. Она остановилась, чтобы я мог тщательно разглядеть ветвистый узор в виде маленьких мерцающих звёзд на задней части её шеи, почти в начале позвоночника. — Это защита от нечисти, что может влиять на разум и психологическое состояние. — У Астрид, например, Феху на груди, ты мог уже заметить, — отозвался Ной. — Эта руна означает способность не только получать деньги, но и сохранять и тратить их с умом. В основном, это про достижение целей. — У Босса перстень с зелёной яшмой. Защищает от всех, вообще, нечистых сил, — вмешалась подруга. — Впрочем, у одного тебя, Джан, нет ничего, что защитило бы тебя от нечисти. — Помнишь, ты говорил, что увлекался раньше татуировками? Может, пора набить себе пару-тройку амулетов? — как бы с намёком склонил голову парень и игриво улыбнулся, встряхнув белую чёлку. Я усмехнулся, покачивая головой. В противоречие моей реакции, эта забавная и увлекательная мысль уже засела в моей голове, как паразит. Мне давно не доводилось держать иглу в руках, примерно с того момента, как я сделал первую татуировку Лейле. Тогда, выводя красивые и изящные ножи, струящиеся потоком по её спине, я гордился собой и только и думал, как она потом будет радоваться этому преображению. Ной и Николь, оставив меня в своих раздумьях, отправились за угол, в другой корпус, в котором была лестница на второй этаж. Я быстренько нагнал их и, не спуская глаз с равномерно пикающего тенеметра, шагал вровень. Затаив дыхание, мы поднялись наверх, ступенька за ступенькой, выдох за вдохом. Поимка паранормального – это не просто охота. Это танец на грани между жизнью и смертью, где каждый шаг может стать последним. Сначала ты чувствуешь их присутствие – холодок по спине, мурашки, будто кто-то смотрит в затылок. Они прячутся в тенях, шепчутся за твоей спиной, играют с твоими страхами. Но я их вижу. Вижу их глаза, полные ненависти или отчаяния, вижу их боль, которая превратила их в этих монстров. Потом начинается само действо. Кто-то кричит команды, кто-то бежит вперёд, а ты застываешь на месте, потому что понимаешь – вот он, момент истины. Они могут быть быстрее, сильнее, хитрее. Они знают твои слабости, умеют играть на них. Но и у нас есть свои козыри: серебро, соль, молитвы, которые жгут их, как огонь. Иногда этого достаточно. Иногда – нет. Астрид стреляет без промаха, её движения точны и выверены. Винс бросается в бой с яростью, будто пытается доказать что-то себе или всем нам. Ной холоден и расчётлив, его удары приходят оттуда, откуда их не ждёшь. А я... я просто стою и смотрю. Вижу то, что не видят они. И иногда этого достаточно, чтобы спасти всем жизнь. — Мы так проходим целую вечность. Может, как-то привлечь внимание этого призрака? — предложила Николь. — Можно сделать какую-нибудь приманку. Призраков интересует кровь. — Но только если они сами погибли, истекая ею, — поправил её брат. — А наша цель, скорее всего, мучалась от вмешательства психиатров в мозг. Наверно, она сошла с ума или не выдержала своеобразного «лечения». — Разве я сам не приманка для нечисти? — нахмурился я. — Точно! Джан может завлечь их своими... способностями, — воскликнул слишком громко Ной и создал вибрации эха, идущие от стен прямо к потолку вдали. Коридор второго этажа представлял собой полную, заросшую нежелательной растительностью, разруху. То там, то тут валялись белые, местами поржавевшие, больничные койки и уже давно выключенные аппараты, разобранные на старый хлам. Запах крови никуда, ни на секунду, не исчез – наоборот, усилился. От него, такого яркого и сильного, у меня кружилась голова и еле заметно подрагивали пальцы. Николь, на мгновение заметив моё неестественное поведение, вопросительно зыркнула, но тут же, когда тенеметр в руках Ноя агрессивно зашипел, обратила внимание на него. — А-ага, оно где-то рядом, — протянул парень и показал прибор нам. Стрелка на шкале находилась в приемлемой позиции – на жёлтом фоне с пометкой «осторожно». Наши мнения с тенеметром, к слову, сошлись – одновременно с его нарастающим пиканием, у меня всё хуже и хуже болела голова, а шёпоты в голове становились громче, словно их источник находился прямо у меня за спиной. Откуда-то со стороны донёсся грохот упавшей мебели – мы все разом дрогнули. Ной неловко кашлянул и постарался сделать вид, словно ничего не случилось. Словно не он секунду назад испуганно взвизгнул, прямо как ребёнок. — Как мы будем его изгонять? — Старые методы не сработают? Астрид с Винсом проводили обряд, так давайте и мы... — Я не взял с собой ни мелков, ни свечей, ни полноценного знания молитв на латинском – ничего! — воскликнул, оживившись, Ной. — У нас только два варианта: устранить предмет, к которому привязан дух, или бежать, сломя ноги. — Мы потом это Боссу никак не объясним, — возразила Николь. — Он нас потом премии лишит! — Значит, поспешим. Глаза боятся – руки делают, — попытался приободрить ребят я, но сам чувствовал, как сердце выпрыгивает из грудины. По мере нашего пути по длинному бесконечному коридору, тьма всё сгущалась и сгущалась, не давая даже и разглядеть лица моих друзей. Единственное, на что мы могли опираться, надеясь не потеряться в темноте больницы, – это наши тихие, отдающиеся эхом, шаги. В какой-то момент, тенеметр в руках Ноя перестал пикать вовсе, отключившись. — Scheiße... Всё, капут. Настраивайтесь на самое худшее, — нерадостно объявил парень и засунул прибор, судя по движущимся очертаниям во мраке коридора, в задний карман джинс. — Погодите, я освещу дорогу, — резко опомнился я, достал телефон и включил на нём фонарик. Только навёл в пустоту впереди, как замер, ведомый страхом и испугом. В проходе, прямо под дверной аркой, стояла вымученная на внешний вид девушка. Я, выдавливая из себя членораздельные вздохи-выдохи, почувствовал, как затряслись мои руки, держащие смартфон. Но взгляд от призрака не отвёл. Её волосы – словно из чёрного шёлка, струящиеся и длинные – стекали по плечам прямо к подолу огромной белой больничной рубашки. По щекам, нездорово бледным и скуластым, текли горькие слёзы, однако выражение лица оставалось невозмутимым, апатичным и лишённым всяких эмоций. — Джан? — позвал меня Ной. — Джан, скажи, что ты никого там не видишь, — запинающимся от волнения голосом проговорила Николь. — Она прямо тут. — Я сваливаю, — тут же бросила девушка и, развернувшись, хотела было побежать обратно по коридору, но была остановлена братом. — Не беги, дурёха, — прошептал он, сдерживая себя от страха, — только привлечёшь её внимание. — Она не показывает знаков опасности. По-моему, она просто... плачет, — возразил я. — Я попробую с ней поговорить. Узнаю у неё про то, что держит её тут. — Да ты прямо, как профессионал! — удивился Честер и, крепко схватив сестру за ладонь, остался стоять в сторонке, в то время как я приблизился на два шага к размытому силуэту впереди. Волосы, ветвящиеся, как тёмная грязная лоза, обрамляли её заплаканное лицо. К своему ужасу, я заметил свежую, поблёскивающую в свете фонарика кровь, идущую от глаза до веснушек на скулах. — Привет, — на пробу прошептал я. — Ты меня слышишь? Что ты тут делаешь? — Они говорят, что я больна! — внезапно вскрикнул призрак неестественным голосом. В нём словно были заточены все невысказанные слова, сдерживаемые негативные эмоции и все муки, которые она пережила. — А я не больна! Я не больна! Меня дети любят, мой брат со мной постоянно играет, мама всегда ужинать готовит! Если бы я и правда была больна, стали бы они вместе со мной фотографироваться? Стали бы они дарить мне подарки на день рождения, стали бы обнимать? Я не больна! — Я понимаю, — мягко кивнул я, — почему тогда ты здесь? — Я не знаю, — сквозь надрывный всхлип проговорила девушка и, стирая с лица слёзы, заплакала пуще прежнего, — отец говорит, что мне надо больше кушать, но я не хочу! Коллеги на работе унижают меня, говорят, что я совсем не похожа на настоящую девушку! Врачи говорят, что я – пример слабого, тощего и истеричного человека! А я... не такая! Её голос, неожиданно для меня, смешался с помехами, глюками и душераздирающим криком. Такими темпами, выходя из себя и так истерично крича, она уничтожит мои ушные перепонки. Ребятам-то ничего не грозило – они призрака не видели, даже не слышали, только, может, чуть чувствовали нутром его нахождение неподалёку. — Доктор всегда отбирает у меня мою семью... Она мне важна! Там моя мама, братик, Ненси... — Ненси? — чисто из желания успокоить её, поинтересовался я. — Кошечка моя. Пушистая, белая. Совсем, как эта девочка, — сказала она и указала пальцем на Николь. Я повернулся к ней и нахмурился, отчего она, заподозрив неладное, поёжилась. — Можно я её обниму? Моя Ненси... Хорошая, любимая... Босыми ногами девушка прошлёпала мимо меня и дошла до подруги, которая продолжала пялиться на меня и ничего не понимать. Нет уж, это ни в какие рамки не лезет. Зачем она к ней пристаёт? Я читал в учебнике, который дал мне Ной, что призраки могут цепляться за людей, если видят в них кого-то близкого или своего насильника, а это ой как нам не надо! — Слушай, — пронзил мрачную тишину в коридоре я, — а что ты имела ввиду, когда говорила, что доктора отбирают у тебя семью? — У меня есть фотография... Там вся моя семья, только папы нет, но и то к лучшему. И тут пазл сложился. Не теряя ни минуты, я повернулся к Ною и волевым тоном приказал им с Николь: — Найдите фотографию с её семьёй, живо! Они кивнули и убежали обратно в корпус, где находились одни больничные палаты. Я остался один на один с фантомной незнакомкой, которая сейчас наматывала чёрные пряди на палец и, сведя брови друг к другу, рассматривала узорчатую плитку. — Как твоё имя? — спросил, робея, я и подошёл к ней ближе. Нужно выиграть больше времени для Ноя и Николь. Вряд ли они найдут эту чёртову фотографию так быстро, поэтому я должен тянуть минуты так, словно из-за промедления и одной малейшей ошибки моя жизнь может разделиться на «до» и «после». — Я не могу сказать своё имя. — То есть, ты не хочешь его говорить? — Нет, я бы хотела и я бы сказала – что в этом такого? Но, почему-то, когда я хочу представиться, у меня что-то в горле застревает... Такое противное чувство, однако. Как тебя зовут? — Джан. — Необычное имя. Никогда не слышала о нём, — беззаботно пролепетала она и улыбнулась. — Ты в плохом настроении, да? — Откуда ты... — Я вижу, что тебе грустно. Твои глаза всё выдают, да и нутром я чувствую. Знаешь, Джан, — она склонила голову набок и протянула к моей руке ладонь, — не переживай. Её касание – призрачное, невидимое, холодное – оказалось настолько реальным, что я даже дрогнул и больно прикусил губу, заставив девчонку замереть от моей реакции. — Со мной что-то не так? Да? — Нет, с тобой всё в порядке. — Я знаю, со мной точно что-то не так! Она взбесилась, отдёрнула руку и взялась пальцами за волосы. Её, похоже, было легко вывести из себя. — Успокойся, я ничего такого не имел ввиду... — Все врачи здесь мне говорят, что я странная и должна лечиться! Мальчишки, которые сюда приходят, бояться меня и бегут, как только я начинаю к ним подходить, – а я всего лишь хочу пообщаться! Так ещё и ты меня пугаешься, словно я привидение какое-то! Ну, как тебе сказать... — Тише-тише, не кричи так громко, — морщась от звуковых вибраций, пробурчал я. — Мне нужен покой, нужен сон! А ещё, я хочу есть! Дай мне покушать! Пожалуйста, хоть чего-нибудь! У тебя есть с собой рыба? Дай мне её! — Нет у меня ничего... — Дай мне мясо! Умоляю! Дай мне что-нибудь! — закричала девушка, попутно вытирая слёзы, выступившие в глазах, и всхлипывая. — Булку или... шоколад! Быстрее! — У меня с собой нет еды, — оторопев от её истерики, проговорил я. Хорошо, что вышло без запинок, вполне уверенно и чётко. — Я не могу тебе ничего дать... — Я хочу кушать! Хочу есть... Но... Но зачем? Я сохранил молчание, наблюдая за её вспыльчивыми всплесками энергии. — Опять будут складки, опять будут жиры, опять будут унижать! Я не хочу, чтобы меня унижали! Они будут говорить, что я не подхожу ни по каким стандартам, что я опять набрала вес, что опять стала хуже выглядеть! Они будут издеваться и называть меня «толстушкой»! А я не хочу! Я не толстушка! — сжав руки в кулаки, воскликнула она и превратилась в белый шум и помехи. Секунду спустя она вернулась в свою обычную, призрачную форму – полупрозрачный силуэт, отдающий легкой аурой – и зарыдала: — Но я и есть толстушка... Во мне ни грамма красоты... Было ясно, что девушка некогда, ещё при жизни, страдала от анорексии. Её неестественная пугающая худоба, проглядывающаяся через тонкий слой одежды, наводила на меня страх. Кости на рёбрах выводили очертания на белой ткани, а тонкие-тонкие запястья, виднеющиеся из-под рукавов, даже не походили на запястья здорового живого человека. Хотя это и не человек вовсе... — Ты красивая, не надо так... — Хватит меня жалеть! Я справлюсь сама! Не смей! — воспротивилась она и, нащупав бока под больничной белоснежной рубашкой, вскрикнула: — Что это такое? Нет, только не это, нет! Это жир? Это ведь жир? — Успокойся, это не... — Это жир! Я набрала в весе! О нет, что мне делать? Нет-нет-нет... Зачем я ела последний раз? Зачем... Призрак в край взбесился и, подчинившись порыву истерики, вырос в размерах – теперь, чёрная макушка девушки доходила до высокого потолка и ударялась об местами поржавевшие трубы. Я отошёл на пару шагов назад, к стене, и, чувствуя её лопатками, нервно сглотнул. Её голос стал высоким, кричащим о своей проблеме, животрепещущим и заставлял моё сердце биться всё чаще и чаще. Такое никуда не годится. Я её понимаю – понимаю её чувства, внутренние конфликты с самой собой, понимаю её беду – но не хочу, чтобы мне выносил мозг и чистил ушные проходы очередной призрак, коих мне предстоит увидеть немало. Я выровнялся, выпрямил спину и сжал в руках телефон, на котором был включён фонарик. — Успокойся! — командным тоном провозгласил я и тем самым, неожиданно, угомонил звериный пыл призрака. Я, на своё удивление, прозвучал властно и угрожающе. Никогда что-то подобное не доносилось с моих губ. — Заткнись и отойди к противоположной стене. Она глянула на меня исподлобья невинным взглядом и, нахмурившись, сложила руки на груди. — Я непонятно сказал? Угомонилась и пошла. Живее, — приказал ещё жёстче я, удивляясь с того, что паранормальная нечисть, которая могла бы убить меня за пару секунд, повиновалась моему голосу. А может, это было как-то связано с моей способностью видеть призраков. Кто знает. — Ты молчишь, ничего не говоришь, пока не придут мои друзья. Как только они придут, ты можешь расслабиться и закрыть глаза. Ты так и сделаешь. Поняла? — Я не хочу... — начала она, но я бесцеремонно перебил, подойдя ближе и накрыв её своей тенью. — Ты поняла. Это не вопрос, это утверждение. Моя команда подействовала на неё, как приказ полицейской надрессированной собаке – она в миг потеряла былую пылкую злость, что горела в её белых пустых глазах, и прошлёпала подальше от меня. Я самодовольно хмыкнул и понял, что мне даже понравилось командовать. Может, стоит почаще вести себя, как отпетый ублюдок? Спустя пару минут, во время которых мы просто стояли друг напротив друга и пилили друг друга взглядами, прибежали Ной и Николь – первый размахивал старой потрёпанной фоткой, вторая тяжело дышала и смахивала со лба, на котором проступила испарина, прилипшие белые пряди. — Мы нашли, Джан. Она здесь? — спросил парень и отдал мне «якорь» привидения. — Или она ушла? Скажи хоть что-то. — Она напротив меня, — пробормотал я, указав на неё кивком головы и пренебрежительно зыркнув. Я покрутил в пальцах фотографию, сделанную явно в двадцатом веке, и оценил её внешний вид. Уголок был неопрятно завёрнут, на краю была загадочная надпись, написанная непонятным и странным подчерком, а на самой фотке была изображены счастливая семья – мама, брат и сестра на фоне моря. — Это ты? — спросил я у призрака, повернув к ней фотографию. — Да... Я. Где вы нашли это? Отдай... Она потянулась ко мне, чтобы отобрать принадлежащую ей вещицу, однако я выставил руку, держащую фотографию, вверх, так, что она попросту не смогла до неё дотянуться. — Ты это не получишь, — лишь коротко ответил я и смерил её равнодушным и напускно холодным взглядом. — Мы нашли её на первом этаже, в кабинете около лестницы. Там, в столе, был ящик. Мы легко поняли, что нам нужно именно это, потому, что ящик был приоткрыт и выставлен на всеобщее обозрение. Короче, помотал ты нас знатно, — усмехнулся Ной и поставил руки на бока. — Она всё ещё здесь? — кутаясь в куртку и хмурясь, спросила дрожащим голосом Николь. — Отдай, отдай! — заорала мне прямо в ухо девушка. — Это моё, моё! — Послушай, я отдам это тебе, — утешил её я, — но прежде ты должна сделать одну вещь. Закрой глаза и отойди. — Зачем? Просто отдай её мне! Прошу! Мне большего не надо! Там вся моя семья – мама, братик! Отдай, ну, пожалуйста, отдай! — начала умолять она, захлёбываясь в слезах. — Закрой глаза и отойди, — повторил я сквозь зубы. Повинуясь, словно солдат, моему приказу, она зажмурилась, отошла на пару шагов назад и зарыдала, как самый настоящий ребёнок. Во мне проснулось что-то материнское и нежное в этот момент – так захотелось её утешить, обнять, сказать, что всё будет хорошо и через пару минут её страдания будут окончены. Но я сдержался и лишь посмотрел на фотографию. У людей улыбки. Они рады. В их семье царит покой. Эта девушка так ими дорожит, будто они – последнее оставшееся сокровище у неё в её призрачной жизни. Этим она напоминает мне меня – я так же дорожу своей семьёй. Потому семья – единственное, что имеет для меня значение. — Джан, давай быстрее, — начал подгонять Ной. — Да уймись, — отмахнулся я и, всё таки не сдержавшись, приблизился к незнакомке и крепко обнял. Обниматься с призраком – самое неприятное, но одновременно завораживающее чувство, которое вообще могло бы меня удивить. На руках тут же выступили чёртовы мурашки, которые, словно букашки, проползли прямо к шее, подбородок, которого касалась девичья макушка, казалось, покрылся морозным ожогом. Её руки обвили мою спину и заставили меня содрогнуться от холода. Однако никакие физические ощущения не шли в сравнение с тем яростным желанием посочувствовать девушке и успокоить её. — Всё хорошо, — игнорируя её шумные всхлипы, прошептал я, — теперь всё будет хорошо. И разорвал в клочья фотографию, которую секундой ранее держал в руках. — Я хочу к брату, — всхлипнув, жалобно произнесла она. Её ладони на моей спине, как я мог почувствовать, стали исчезать. Их аура стала ломаться и трескаться. — Ты скоро отправишься к нему, — прошептал я и потрепал её по чёрным пушистым волосам. — Главное, ничего не бойся. Никто больше не назовёт тебя «толстушкой». В тот же миг, отпрянув от меня, она растворилась на мелкие кусочки пепла, оставшиеся у меня в ногах и исчезнувшие сразу после. Я нахмурился и сжал в пальцах оторванные кусочки некогда целой фотографии – затем, в то же мгновенье, бросил их на грязную и пыльную плитку. Последнее, что осталось от неё – это её выдавленная изо всех сил улыбка, как доказательство мне, что она поверила моим словам. — Чёрт, — пробурчал Ной, провёл рукой по белым, словно полупрозрачным волосам и усталым взглядом глянул на меня. — Задание выполнено? Тишина. Я нервно сглотнул, почувствовал, как дёрнулся плавным движением мой кадык и тяжело вздохнул, ощущая вбивающийся в ноздри затхлый запах сырости и мха. И никакого смрада крови. Всё, как в обычной заброшенной, ничуть не отдающей паранормальным больнице. — Выполнено, — сумел выговорить я. Мой голос, некогда звучавший громко и командно, прозвучал неуверенно и печально. — Тогда погнали домой, в Нью-Йорк, — выдохнул парень и развернулся, направляясь обратно к выходу, прямиком по тёмному коридору. — Я так устала... — прозевала Николь и прикрыла рот ладошкой. — Хочу куриные крылышки или тирамису. А лучше, вообще, мясо в соусе сделать! — Да успокойся, успокойся ты. Всё вместе закажем, — рассмеялся Ной и по-братски почесал кулаком её затылок. Их голоса становились всё тише и тише по мере того, как они удалялись всё дальше. — И в кого у тебя такой зверский аппетит? Я протёр глаза и тут же опустил руки. Ладони дрожали неистовой нервной тряской, пальцы сплетались с ней в безумном танце. Я не знал, что произошло пару минут назад, я не знал, как я это сделал, я не знал, как заставил призрака, обитавшего здесь несколько десятилетий, подчиниться мне. Но одно понимал точно. Я больше не просто наблюдатель. И это пугало больше, чем осознание, что мою посуду дома сегодня я.