Один из Нечистей

Сколько раз мне снились видения, связанные с океаном? Да не счесть. Когда-то, в моём сне, Лейла – любимая, родная, с донельзя тёплыми руками, – говорила мне, что океан – моя стихия, которой я подчиняюсь. Задумавшись, я осознал, что воспринимаю свой характер именно таким образом. Скрытный, как самые загадочные глубины моря, переполненный всякими чувствами, которые колышутся, словно волны, залечивающий раны, как чистая морская вода. Я и правда подвластен лишь морю, ничему больше. Открыв глаза, я снова очутился в водных закромах, но теперь, к счастью, ближе к небу. Оттуда вновь шло неведомое свечение, до которого я, как мученик, пытался дотянуться рукой. Встречая сопротивление и слыша сквозь муть моря песни кита, проплывающего неподалёку, я двинулся вперёд, прямо к своей цели. Вопреки тревожному чувству, застрявшему в грудине. В лёгких заканчивался воздух, их словно сдавило тисками, но я не остановился и дёрнулся ещё выше – только вперёд, никак не назад. Вот-вот и узнаю, что же это за свет над гладью воды, который всегда меня манил... Вот-вот... — Там кто-то есть! — донеслось внезапно где-то сверху. Я огляделся и, к своему шоку, понял, что выплыл на поверхность. Она оказалась совсем не приятной моему глазу. Думалось мне, что здесь я встречу радостные лучи солнца, оживлённые смеющиеся голоса, любовь и добро. Однако все мои представления вмиг разрушились, как только я увидел перед собой всё возрастающие и возрастающие бушующие волны, ливень, капли которого пропускали по моей спине мурашки, и вставший прямо перед носом корабль – огромный, устрашающий и поржавевший. Я запаниковал. Попытался что-то сказать, но вдруг осознал, что в горле застрял ком. Поэтому поднял глаза в небо, на людей на палубе, и понадеялся, что они не желают мне зла. Не все же люди твари, верно? Верно же? Мой взгляд уставился в один чёрный силуэт, выглядывающий из-за перил – донельзя знакомый, родной, но по-прежнему отталкивающий. Что-то в этих людях меня пугало, но я не мог понять, что именно. Оставалось лишь надеяться, что меня спасут. — Там человек! — крикнул кто-то на корабле. Молниеносно закивав головой, я встрепенулся и поднял руки, попытался показать, что я тут, вменяемый и живой. Рядом с нижней частью, оставшейся в толще океана, пронеслось что-то тяжёлое, что-то, что создало огромное сопротивление. Я повернулся и обрадовался – кит, тот же самый, какой был и во всех других моих снах! Когда под гладью воды выглянула его тень, я протянул к ней ладонь, желая прикоснуться и попрощаться напоследок. Где-то свыше раздался выстрел, и руку пронзило болью. По инерции я отпрянул и снова занервничал, пока по ладони лилось что-то горячее. Кровь, стекающая с места, где только секунды назад был мой мизинец. — Живее, жи-ве-е! На палубе повсюду сновали люди, их топоты теперь страшили меня и заставляли плакать в отчаянии. Какого чёрта? Что с ними не так? Почему, увидев что-то, по их мнению, странное, нужно обязательно стрелять из пистолета? Почему нужно обязательно пачкать свои руки чужой кровью, когда можно просто заговорить? Им языки отрезали? По щекам полились предательские слёзы. Они смешались с каплями промозглого дождя и вынудили меня поморщиться, прижав раненную руку к быстро вздымающейся от страха груди. Ну почему обязательно быть такими жестокими? Вместо того, чтобы сбежать отсюда, спасти свою задницу и попытаться сделать хоть что-то, я остался на месте, рядом с плескающимся от боли и пули внутри своей плоти кита. У меня не было сил, чтобы сопротивляться. В конце концов, я никогда не был тем, кто бежит от проблем, но не потому, что я хочу взглянуть им в глаза – потому, что я уже давно удручён судьбой. Это ли слабая черта – остаться в лапах у врага и принять свою участь? Точно ли это признак слабости, если человеку хватило смелости на такое решение? И вот гадай – слабак ли я или нет. Сети, которые выпустили с корабля, опрокинулись на сопротивляющегося кита, обвили его плавники, спрятанные в тени почерневшего океана, и забрали в лапы палубы. Контраст, который я видел между нами, в другой ситуации заставил бы меня усмехнуться – я, принявший свою смерть, как наказание за грехи, и другое существо, всё ещё карабкающееся в попытках спастись. Нет. В обоих ситуациях, мы – жертвы, но не слабаки, не трусы, не зайчишки с поджатыми хвостиками. В случае, если мы оказываемся в одном круговороте мучений, мы уже никогда не будем слабаками. Я снова поднял голову вверх. Не знаю, зачем, но что-то неведомое потянуло меня посмотреть в ту сторону. Свечение, которое я принял за обнадёживающее и приветливое, оказалось обычным свечением от корабельного фонаря. Мои глаза непроизвольно прищурились, чтобы снизить угрозу от вспышки, и тогда я заметил – у перил, в первом ряду столпившихся людей, стоял Сайлас. Его натянутая ухмылочка уж слишком сильно походила на дьявольский оскал, глаза, которые я уже давно позабыл, были непонятного чёрного цвета, голос не сильно напоминал моего старого хорошего друга, который единственный понял меня и мою философию. Нет, это был не Сайлас. Мой товарищ остался в нашем любимом месте, растерзанный животной натурой человека. Это – лишь кто-то, скрывающийся под его оболочкой. Но почему я тогда чувствую такую сильную вину перед ним? Почему ощущаю, что то, что со мной творится, моё наказание за его смерть? Почему уверен в том, что я заслужил это за то, что подверг его такой участи? Как только сети попали и на меня, я почувствовал давление в голове и зажмурился, готовый ко всему, что может произойти. Главное, что готовый. Остальное неважно.

***

В локтях и коленях, как и в принципе, во всех суставах, чувствовалась невыносимая ноющая боль. Голова гудела. Шея затекла и теперь, когда я попытался повернуть голову, отозвалась острым импульсом, который дал мне понять, что лучше лишний раз не двигаться. Стоило, скорее, первым делом открыть глаза и вспомнить, где я нахожусь, но вместо этого я вспомнил о вчерашнем вечере: о тех по-светлому наивных взглядах, принадлежащих одному особенному человеку, о поцелуях, дарящих тепло, о том, как всё это наслаждение вмиг порушилось одной моей глупостью. Я ничуть не винил Винсента за то, как он бросил меня тогда, – любой бы в его ситуации отреагировал также, – однако что-то омрачило меня, нагрузило беспросветной апатией. Теперь всё ощущалось как-то непривычно странно и неправильно: Винсент больше не виделся обычным коллегой, Нечисти, как будто, могли об этом уже и узнать, Теодор висел в голове тоскливым воспоминанием. Я винил себя. И себе казался не таким, как раньше. Неправильным. Меня привел в чувства стук дверцы холодильника, и я, глубоко вздохнув, всё же осторожно выпрямился. — Ты спал тут, что ли? — спросил голос, отчётливо напоминающий мне бархатный успокаивающий голос Чиэсы. — Выглядишь так себе, если честно. — Спасибо... И без тебя знаю. — Что случилось? Как только зрение восстановилось, и предметы вокруг перестали плыть в расфокусировке, я понял, что девушка была серьёзно настроена. Сев напротив меня, она подмяла руку под щеку и ожидающе взглянула в глаза. — С чего ты взяла, что у меня что-то случилось? — Знаешь, я хоть и общаюсь с Ноем, но не могу сказать, что я совсем тупая доходяга. У тебя по всей шее засосы, спал ты сегодня не в комнате, а на кухне, и вчера здесь допоздна остался лишь ты да Винсент. Учитывая, какие отношения вас связывают, нетрудно сложить два плюс два и понять, что... — Я тебя понял, Чи, — перебил её я, боясь, что, если снаружи кухни кто-то есть, то он услышит то, чего точно не хотелось бы услышать в размеренное субботнее утро. — Ты одна? — Я всегда встаю раньше всех. Если бы ты не спал до обеда, то давно бы уже это понял, — она покрутила чайную ложечку в бокале и отпила глоток от налитого в него холодного молока, — Джан. Что вчера случилось? Я заупрямился, очевидно не настроенный на откровенный диалог этим ужасным утром. За окном хлопьями валил снег (куда ещё?), и весь Нью-Йорк пропадал в белой пушистой прослойке. Декабрь удивлял своим чудесным, почти волшебным, влиянием на мегаполис, но и это не могло поднять мне моё упавшее ещё вчера настроение. — Если ты спрашиваешь это из простого любопытства, то я не... — Я беспокоюсь. Чиэса? Беспокоилась? Девушка, которая дальше своего носа не видит и днями не выходит из комнаты, борясь со своим состоянием? Она устроилась поудобнее на стуле напротив меня, хотя было видно, как легонько подрагивало её тело, и продолжила: — Я хочу, чтобы ты доверился мне. Будет всяко лучше, если ты выговоришься. — Винсент обиделся. И до сих пор обижен, наверно, – чёрт с этим, я даже не знаю, как выглядит его обида! Нет, ну это было бы вполне логично – имею ввиду, обидеться на меня за то, что я сделал. — А что ты сделал? — Господи, это всё так сумбурно, но я... Я, в общем, напомнил ему о Теодоре, он взбесился, крикнул, что ненавидит меня, и ушёл. Я так виню себя, что... Мне было трудно найти слова, которыми можно было бы описать те чувства, что теснились внутри: казалось, что я вот-вот выдумаю что-нибудь этакое, поражу подругу заумным словечком, но в итоге всё сводилось к безуспешному «э-э», выскакивающему из моего рта. — Я не знаю, что мне делать. Винсент, он... Хороший парень... — «Хороший парень»? — усмехнулась Чиэса. — «Хороших парней» в губы не целуют и «хороших парней» за шею не кусают. Ты определись, что ты к нему чувствуешь, и как тебе стоит его называть. — Объект симпатии? — Объект симпатии, пусть будет так, — кивнула она. — Он мой объект симпатии, мне он очень нравится, и, кстати, нравится не просто, как парень. Будь он даже девушкой, мне было бы плевать. Мне нравится его характер, какие-то черты лица, мне нравится время, проведённое вместе. Так что, пол совершенно не имеет значения, — я глубоко вдохнул больше воздуха, — но проблема в том, что я сам сглупил. Напомнил ему о Теодоре, можно сказать, завуалированно сравнил Винса с ним. — О-о-о, Джан, это клиническая. — Чиэса! Ты сама сказала, чтобы я выговорился, так что не угнетай меня! Я поудобнее устроился на своём месте, заёрзал в нервозности, вспоминая то, как закончился вчерашний вечер, и зажмурился, прикусив губу, осознав, как же глупо поступил. Не знаю, что тогда со мной происходило, – одолело ли меня влечение, или затуманила разум влюблённость, – но я попросту даже не подумал, перед тем как замереть, испугать Винсента и следом произнести имя, которое он и я хотели бы напрочь забыть, как и события всего того последующего дня. — Знаешь, я не вижу тут никакой проблемы, — подала голос подруга, размешивая непонятно что в своём чисто белом бокале молока. — Иногда на вещи стоит смотреть проще, а самому быть честнее с самим собой. Я посоветовала бы тебе так не драматизировать. Для начала, — пожала плечами. — Я не драматизирую. — Это у тебя в крови, Джан. Лейла тоже ещё та истеричка, любит скандалы и драму, — прямолинейно отрезала та и после вернулась к теме: — Поэтому... Не думай о том, что будет хорошо, а что плохо – просто делай так, как вздумается. В твоей ситуации это не будет лишним, тем более, что Винсент ценит спонтанность. Ты же хочешь ему польстить? — Подлизаться? — Пофлиртовать. Особенная форма флирта. — Нет уж, я предпочту думать об этом, как о подлизывании, — закатил глаза я и откинулся на стул. Я хотел продолжить эту тему, выговорить все свои переживания, довести Чиэсу до ручки своими стенаниями о том, каким я был ублюдком, но всем моим планам помешал Ной, вошедший на кухню с мрачным бормотанием: — До-оброе у-утро. — Вы единственные встаёте так рано? — спросил невпопад я и оказался перебит Чиэсой: — С самого утра такой недовольный! Какая муха вас всех, чёрт возьми, укусила? Ной! Объяснись! Ной, выглядящий хуже, чем я после похода в тот злополучный клуб, медленно повернулся к ней и, к моему удивлению, показал язык. Я фыркнул и стал наблюдать за разворачивающейся картиной. — Что за круги под глазами, а? Опять завариваешь свой кофе? У тебя с сердцем скоро проблемы будут из-за такого количества кофеина, понимаешь? А с волосами что? Ты в душе был? И ходишь с мокрыми волосами? — специально, дабы побесить, начала заваливать вопросами подруга. — Возьми из ванной полотенце и вытрись, иначе простудишься. Я за тобой с лекарствами бегать не стану. А губы, губы почему такие сухие и бледные? Ты, вообще, хоть что-то ел вчера и сегодня? Чего такие брови нахмуренные? Распрями их, иначе морщины появятся, тебе разве это надо? — Чиэса, — громко прохрипел на всю кухню Ной, — ты пролила чёртово молоко. Чиэса изумлённо округлила глаза и обратила свой взгляд вниз, на стол, чтобы округлить глаза ещё сильнее. На деревянной столешнице, пробираясь в трещины, разливалось молоко из бокала, над которым всё это время корпела девушка, гоняя туда-сюда эту несчастную ложечку. Я отставил стул от стола, боясь испачкаться, и в усмешке приподнял брови. — Ты всё виноват, поганка бледная! Я на тебя нахмуренного засмотрелась и не увидела даже! Не ходи больше тут такой красивый, аж бесишь! — Спасибо за комплимент, — пробормотал он и, неожиданно молчаливый, вышел из кухни, пока Чиэса слонялась от стола к раковине, вытирая последствия её спонтанного подкола. Похоже, у кого-то тоже задалась неприятная ночка. Я не мог не посочувствовать этому болезненному уставшему виду Ноя и снова не задуматься о том, что произошло на том чёртовом балконе, вход в который виднелся за спиной хаотично вытирающей беспорядок Чиэсы. — И почему он такой хмурый сегодня? Совсем на него не похоже. Если он и был чем-то раздражён, то чаще всего не показывал это, только брови у него чуть хмурились и взгляд тяжелее становился. А сейчас... ходит, молчит, хмурится даже сильнее, чем до этого, — водя тряпкой по пахнущему древесиной столом, начала рассуждать она. — Волнуюсь я. — Волнуешься? — сузив глаза, зацепился я. — Волнуюсь. И ты, и он – все вы какие-то странные сегодня. Не удивлюсь, если сейчас сюда зайдёт вечно радостный Камиль и скажет, чтобы мы все валили к чёрту. — У меня есть причина, у Ноя, не переживай, тоже. Так что... — Нет, у меня предчувствие. И даже не спорь, кудрявый, — отмахнулась девушка, кинула мокрую тряпку в раковину, чуть заваленную грязной посудой, и облокотилась на тумбу позади себя. — У меня всегда была развита интуиция, и сейчас она подсказывает мне, что случится что-то плохое. Я трудно вздохнул, даже не знал сначала, за что оскорбительное в её речи зацепиться. Но в итоге, покачав головой, ответил: — Во-первых, прекрати называть меня кудрявым... — А как мне тогда тебя называть? Чёрным? — И не приплетай тут мой цвет кожи! — Ну, знаешь, Джан, у меня для всех есть какие-нибудь особенные обращения, и ты не исключение. Так что продолжу тебя называть так, как мне самой вздумается, Поттер. Проигнорировав ужасное сравнение, – кто вообще додумается меня назвать персонажем магической франшизы, кроме неё? – я натянул рукава толстовки и продолжил: — Во-вторых, меня тоже не покидает ощущение угрозы. Только что приснился сон – странный очень. И... такие мурашки после него были, ты бы знала. Поэтому... Нет, не знаю, даже не знаю. Я не хочу думать о том, что наша с тобой интуиция может подсказывать какую-то беду. — Ну и закрой эту тему. Будь проще, — посоветовала Чиэса и только собиралась уходить, как остановилась в дверном проходе. Уставившись на свои руки, я задумался о Винсенте. Будто читая мои мысли, подруга пробормотала: — А проблемы личного характера лучше обсуждать с теми, кого эти проблемы личного характера непосредственно касаются. Обсуждать? Да вы издеваетесь? Как это будет выглядеть вообще? «Хай, Винс, тут, короче, нехорошая ситуация произошла, я спутал тебя со своим умершим бывшим бойфрендом, но ты же не сердишься, да»? Да это всё равно, что кинуть себя в могилу досрочно. Я лучше отсижусь в тени, дожидаясь первого шага от него, чем стану унижаться, пытаясь вырвать из себя хоть какие-то обрывки извинений. Боже, у него же ещё совсем скоро день рождения. В гостиной послышались стуки, грохоты и чем-то раздражённый голос Алексея. Поймав Чиэсу рядом с проходом на кухню, он почти накричал на неё: — Ты видела Астрид?! — Босс, вы... — Где Астрид?! Недоумевая, что такого произошло, что Алексей оказался в такой степени разъярённым, я выглянул из-за дверной арки и наткнулся на необнадёживающую картину: Босс тряс непонимающую и отрицательно мотающую головой Чиэсу за плечи, Камиль стоял позади него, а Николь, следящая за всем со второго этажа, сонно тёрла глаза. — Что с ней? — спросил я. — В её комнате её нет, а телефон – на месте, — мрачно заявил Алексей и показал сжатый в крепкой руке смартфон с качающимся на нём брелком, парным, который был и у меня, и у Винсента. — Она вчера куда-то уходила? — Я вчера её видел, — донеслось сверху. Моя голова вскинулась молниеносно, как по команде. Наверху, рядом с растрёпанной Николь, на перила опирался Винсент – достаточно бодрый, но с потяжелевшими синяками под глазами, которые были видны даже издалека. Искусственный белый свет от ламп на потолке делал их ещё заметнее, заставляя меня непроизвольно вздрогнуть. Или меня заставил вздрогнуть этот взгляд, небрежно кинутый на меня, который, как мне показалось, выражал полное осуждение. — Вчера ночью, когда вы все уже разошлись по комнатам, она уходила из дома, — продолжил он тягостным голосом, держа в ладони, которой опирался на лестницу, телефон. Я поёжился и сильнее укутался в толстовку, опёршись плечом на стену сбоку и посмотрев на парня, как мне казалось, взглядом загнатого в угол зверя. — Я ещё подумал, чего это она так поздно. Спросил, мол, зачем ты и куда, а она в шутку ответила, что не моё это дело. — Когда это примерно было? — взволнованно поинтересовался Алексей, сжимая в пальцах её смартфон. — Ближе к полночи, в одиннадцать. Всё это было неспроста, и я ощущал на себе пару чёрных глаз Чиэсы, уставившихся на меня, а-ля, «я же говорила». Я мог поклясться, что это всё было связано с Соколом, его чёртовой шайкой и его странными целями, никак не касающимися всех нас. Было обидно от факта, что от их с Алексеем связи страдает не только он, но и его подчинённые, а самое главное, – возлюбленная. Думать о самом худшем исходе, который мог произойти с Астрид, я не хотел, но догадывался, что с ней и где она. По лицам остальных я видел, что и они тоже. — Сегодня я тоже хотел к ней зайти, но её не было, — продолжил Винс. — Я подумал, что это нормально – постель была помята, как будто на ней спали, – и решил не бить тревогу. Написал ей, но она не прочитала, а в сети последний раз была вчера вечером, — он показал экран телефона, на котором была открыта их переписка. Алексей поник и спрятал лицо в ладони, после, вздохнув, подошёл к стоящей рядом со мной у стены Чиэсе и отодвинул её за хрупкое плечо и тогда, когда мы все этого совершенно не ожидали, ударил кулаком по покрытию. Адамс вздрогнула и ахнула, Камиль вмиг отвернулся, сложив руки на груди, а я прикрыл глаза и ещё сильнее натянул рукава, ощущая вибрацию, прошедшую по стене. Тишина в гостиной, наступившая после всего услышанного, казалась слишком громкой: если бы тут была Астрид, она бы всех успокоила и обнадёжила, сказав, что, имея нескольких крепких выносливых мужчин в команде, пару умных девушек и одну-единственную с биполяркой, которая и схитрить, и кулаком убить может, мы всё уладим, но... Её тут не было. Поэтому мы все и были на взводе. — Надо подключать полицию, Босс, мы больше не можем, — подал голос я, перебирая пальцами ребристое начало рукава. — Вы же сами говорили, что, в конце концов, отдадите Сокола офицерам. Так давайте, заводите машину и езжайте в отдел. Мы больше не можем сидеть здесь, дожидаясь лучшего момента... или чьей-нибудь смерти. — Слишком... Алексей хотел возразить, но, похоже, не захотел оглашать причину при других: опёршись лбом на руку, он уставился в неровную поверхность штукатурки. Я приблизился к нему под всеобщие взгляды и прошептал: — Босс, мы должны это сделать. Какой-то чёртов хер, а-ля, хакер-гений, терроризирует весь Манхэттен, подключает в это мракобесие самую известную и профессиональную шайку наёмников-киллеров и убивает людей прямо в нашем районе, а всё, что делают полицейские, – пьют свой кофе литрами и ниточку красную натягивают, — под конец, несмотря на то, что я выдохся, я повысил голос, — так что, нравится это вам или нет, но мы дадим им возможность поработать! Это их дело, не наше, а то, что Сокол – ваш давний знакомый, желающий вам смерти, не означает, что это сугубо ваш личный конфликт, который вы обязаны решать в одиночку. — Джан, не нарушай мои планы, — лишь прохрипел Алексей и, вытянув руку ко мне, приказал: — Телефон. — Что? — Телефон свой дай. — Вы не слышите меня? Нам нужно заявиться в полицию! Нам нужно... — Отдай. Свой. Блядский. Телефон! — процедил Босс, глянув на меня почти обезумевшим, одержимым идеей сделать так, как ему самому нужно, взглядом. — Виталь, я приказываю. — Я не хочу, чтобы кто-то из нас пострадал! — сорвался на возглас я, показывая всем своим видом желание быть услышанным. — Это не наша проблема, и я не хочу, чтобы все они, — обвёл рукой всех собравшихся в гостиной, — страдали из-за ублюдка, который хочет вам отомстить! Разве не вы говорили, что... Щеку пронзило обжигающей болью, послышался хлопок, и я отшатнулся в удивлении – всё это произошло за одну секунду. Алексей ударил меня по щеке кулаком, пытаясь вразумить, а я лишь уставился на него, сведя брови друг к другу. Он не хотел меня слушать и слышать, и так было всегда, когда наступал момент, который решил бы судьбу всех Нечистей. Но даже в такие моменты Босс поступал по-своему, не соглашаясь ни с чьим мнением, привыкши указывать и применять силу. Я поджал в молчании губу, готовый вот-вот расплакаться от такой нереальной подставы, и покорно высунул свой телефон из джинс. Алексей тут же выхватил его и, когда ему нужно было его разблокировать, буквально вложил его в мои руки, заставляя подчиниться. Моя ладонь, завёрнутая в рукав, по-прежнему лежала на горящей адским пламенем щеке, ноги уже больше не держали, голова гудела от тяжёлой ночи. Я прислонился к стене, чтобы найти хоть какую-то опору, и, вопреки сопротивлению, поднял глаза на лестницу: Винсент одарил меня странным, ничего не выражающим взглядом и, до последнего держа со мной зрительный контакт, скрылся за углом. Я почувствовал себя униженным. Алексей нашёл в списке чатов мессенджера самый последний, никак не подписанный, принадлежащий Соколу или его очередному приспешнику, и только в отчаянии собирался позвонить, как заметил новое сообщение. — Координаты. И код. — Он затеял игру? — закатила глаза Чиэса. — Да плевать. Поиграем, — решил Алексей, резко кинул мне в руки мой и так побитый телефон и ринулся в коридор к входной двери. — Виталь, со мной! Чувствуя себя и без того оскорблённым, после приказа начальника я в край поник: мною помыкали как бездомным пёсиком, смотрящим на всех щенячьими молящими глазками. Именно так я себя и ощущал. Побитой шавкой.

***

— Да сука! Координаты привели нас на заброшенную фабрику загородом. Обчистив каждый её тёмный, пугающий своей неизвестностью уголок, мы так и не нашли хоть что-то, что указывало бы, что тут когда-то была Астрид и ублюдки, похитившие её. Алексей был на грани нервного срыва: метал гневные взгляды, ища хоть какое-то человеческое присутствие, и сжимал мой телефон так, словно вот-вот разломает его на две части. Я не говорил ни слова, ведь меня бы всё равно никто не послушал. Невольно я задумывался о том, каково же сейчас Астрид. Напугана ли она? Встревожена? Жива ли, вообще? Думать о её возможной смерти не хотелось, ведь я верил, что она так быстро не сдастся. Да и к этим мыслям в пару добавлялась логика: зачем Безликим, или кто там её похитил, убивать её сразу же, не дождавшись прихода принца на белом коне в виде Алексея, вернувшегося в злобную агонию? Заслоняя все остальные, в голову пришла и неутешающая додумка: Астрид вновь переживает момент, который когда-то сломил её и решил всю её дальнейшую судьбу. Я покачал головой и прикусил кожицу на большом пальце. Моя привычка, ненадолго утихшая, снова напомнила о себе. — Они нас разыграли?! Шутники херовы! — воскликнул со всем раздражением, которое накопилось у него внутри, Босс. — Выходите! Эй, слышите?! Мы обошли весь корпус, но пропустили лишь одно огромное помещение – туда и отправился суетящийся Алексей. Я вслед за ним. По полу были разбросаны огрызки газет, осколки бутылок, клочки чьей-то одежды, а на стенах, постепенно разваливающихся, красовались неумелые граффити. Когда мы подошли ближе к стоящему в центре металлическому стулу, граффити превратились в сплошные каракули и неприличные рисунки. — Здесь её держали? — спросил Босс, но я не ответил, ведь не знал, риторический ли это вопрос, или он обращается ко мне. — Да... Тут верёвка. И кровь. После последнего слова моё сердце забилось чаще, и я примкнул глазами вниз. На подлокотнике и висящей на нём крепкой верёвке были заметны мелкие въевшиеся бордовые пятна, не похожие ни на что иное, как на кровь. Мне не составило труда сопоставить факты и понять, что Астрид долго и мучительно сопротивлялась похитителям: повсюду были пыль, смешивающаяся с уличной грязью, и снег, валивший из неприкрытых уголков крыши, однако у стула ни того, ни другого не было, что означало поспешное дёргание ногами. Напавшие могли рассердиться от её поведения и «наказать» – либо затянуть верёвки потуже, либо сделать её пребывание в заложниках ещё страшнее. — Так или иначе, они её перевезли, — впервые за всю нашу поездку заговорил я. — И нам нечего тут делать. Алексей, на удивление, согласился, кивнув головой, и показательно громко шмыгнул носом. Я осмелился поднять на него заинтересованный взгляд и увидел на его лице что-то похожее на... равнодушие? Нет. Он скрывал все свои эмоции под этой маской стоицизма. Я никогда не поверил бы, что Алексей способен наплевать на то, что случилось с Астрид, не в этой жизни. Просто мужчина умел хорошо скрываться и, нажитый опытом, он понимал, что излишняя эмоциональность сейчас была бы невпопад. Однако я всё равно чувствовал бурю, бушующую в нём, – не знаю, как, но определённо чувствовал. Босс пошаркал гравием под ботинками и подбоченился, вскинув голову к потолку. Его полуприкрытые глаза выражали особенную задумчивость, не сосредоточенную, а беспокойную, на грани безумия. Я снова подал голос, потирая руки, чтобы согреться: — Мне кажется, лучше заявить в полицию. Ничего хорошего не выйдет, если мы продолжим попытки выкарабкаться в одиночку. — Но это означает признать поражение. Да и, тем более, что эти офицеры сделать могут против наёмников, у которых власти больше, чем у меня, и их заказчика-ублюдка? — По крайней мере, это будут уже не наши проблемы. Пока они будут заниматься поимкой преступника, мы сосредоточимся на поиске Астрид. Единственное, что сейчас для нас важно, – её жизнь. Не Сокол, не ещё кто-нибудь. — Я понимаю, Джан, — неожиданно монотонно, как по команде, заговорил мужчина, — но... — Что «но«? — напирающе промолвил я, вскинув брови. — Что мешает нам? Что? — Я просто не доверяю никому, кроме себя. Если заявить в полицию, Сокол может досрочно убить Астрид, решив, что мы сдаёмся. — Интересная у вас точка зрения, — я сложил руки на груди, осмелев, — правда, нелогичная. Послушайте меня. Услышьте. Нам нужно поговорить с офицерами, нельзя решать это всё самим. Вам уж точно. — На что ты намекаешь? — прищурившись, просипел Алексей и обернулся ко мне. Его взгляд, не такой тёплый и наставнический, как раньше, заставил меня съёжиться ещё сильнее, но уже не от холода, стоящего в помещении. — На то, что вы не можете контролировать себя, и вы это знаете. Ваши эмоции, они... хаотичны. У вас бывают всплески агрессии, а это уж точно не вяжется с тем, что вы хотите порешать Сокола без какой-либо посторонней помощи, — объяснил я и, когда чужие глаза перестали так безустанно пялиться в мои, выдохнул с облегчением: мне тяжело было поддерживать зрительный контакт с людьми, перед которыми я чувствовал себя слабым и униженным. — Знаете, вы сами отсиживались в тени слишком долго, и вот к чему это привело. Сейчас не вы в праве командовать кем-то. Вам бы, вообще, первым делом успокоиться, а уже потом... быть строгим начальником на глазах у всех. — Это наезд? — Это наезд, — утвердительно качнул кудрями я. — Я тебя понял, Джан, — с придыханием закончил Босс, рухнул на стул позади себя и сложил руки у коленей. Я не стал мешать его мыслям, понимая, что ему будет трудно перешагнуть через свою гордость и прежний план, выстроенный у него в голове ещё утром. Этот человек не любил перемены, постоянно примыкая к постоянству и медленному стечению обстоятельств, но больше этого он не любил, когда на его пути встречались люди, подавляющие в нём его властность. Это приводило его либо в бешенство, либо в беспросветную бесконечную задумчивость. И я не знал, нравилось ли мне это или нет. Нужно оставить его одного. Моё присутствие и корпение над его одинокой ссутулившейся фигурой ни к чему хорошему не приведёт. Я сложил руки в карманах и, оглянув всё фабричное помещение, шагнул к комнатам в левом отсеке. Здесь было громче, чем в центральном помещении, но лишь оттого, что в разбитых оконных проёмах виднелись бьющиеся о стены фабрики ветки, скрипящие по остаточным стеклянным осколкам и шаркающие по кирпичу снаружи. На них сейчас ютились пригревшиеся синички с жёлтыми сплошными пятнышками внизу, и я, не поборов своё любопытство, неслышно подошёл ближе, дабы не спугнуть их. Издавая самые разнообразные звуки, они напоминали мне о жаре, уюте, веселье. И об Астрид. В ту ночь, когда мы только-только познакомились, птицы на деревьях возле трассы шумели так, будто создавали саундтрек тому поменявшему всю мою жизнь моменту. Астрид всегда была мне дорогим человеком, но наша связь не ощущалась как просто дружеская. Я считал её не просто своей подругой, а человеком, который когда-то заменил мне сестринское тепло и позаботился обо мне как мой близкий человек. В нашем случае, наше общение всегда заставляло меня изливаться светом и надеждой, идущей изнутри, а её голос принуждал расплываться в выражении благодарности непонятно за что: но мне никогда не нужны были причины благодарить такую девушку, как она. Астрид Диас, пусть и была старше меня и опытнее, но всё равно являлась моим отражением, и, может, оттого я чувствовал себя на седьмом небе от счастья рядом с ней. Мне никогда не было стыдно, когда я целовал её в лоб, как раньше меня целовала Лейла, мне никогда не было грустно, когда мы в наших диалогах затрагивали личные темы, мне никогда не было противно, когда она дурачилась, становясь похожей на маленькую девочку. И я никогда не видел в ней девушку. Я понимал, что она чересчур красива для своих лет и своего окружения, настолько, что затмевала всех одним своим присутствием (хотя даже могла не накраситься и не уложить волосы, – и всё равно выглядела, как восьмое чудо света), но никогда не думал о ней, как о сексуальном или любовном объекте. Были ли тому виной моя ориентация или наша связь – неясно. Но что было ясно точно, так это то, что она была первым человеком, с которым я чувствовал сильнейшую подсознательную связь. Даже с Сайласом такого не было, хотя он тоже занимал не самую малую часть моей жизни. Сейчас, понимая, что она где-то далеко, в сущей опасности, боится и надеется, что мы сделаем хоть что-то, чтобы вырвать её у похитителей, я не мог сосредоточиться ни на чём. Буквально ни на чём. Уже и птички, которые были мне любопытны, стали лишь фоновым шумом в ушах. Все мысли скакали с одной на другую, так и не дойдя до логичного завершения и вывода. Сердце билось в страхе за жизнь, которую я даже никогда и не проживал. Сзади послышался голос Алексея, и я обернулся на него, приложив искусанный палец к губам. — Ты прав. Едем в отдел. Сейчас же. И тут же скрылся, оставив за собой лишь шлейф одеколона и мимолётное ощущение, что моя маленькая победа всё таки свершилась. Победа не над Алексеем, а над собой, явившая мне утверждение, что я всё таки могу стать услышанным и правым, не таким слабым, каким был раньше. Я улыбнулся и, потерев пальцы друг об друга, сложил руки в карманах. Какие-то остальные возгласы мужчины, стремившегося поскорее на выход, становились всё тише и тише, и я последовал за ними, обнадёживая себя мыслью, что Астрид не будут убивать досрочно.

***

Нью-Йорк изначально, в начале столетия, был немаленьким городом: повсюду были раскидистые переулки, многоэтажки и вышки, а также центральный парк, занимающий хорошую такую часть территории всего мегаполиса. К нашему времени нашего поколения он начал строиться и в ширь, и в высь, всё удлиняясь и утолщаясь. Переехав сюда с сестрой в далёком юношестве, я не мог не восхититься Нью-Йорком, но, немного пожив в нём, я понял, что поводов для восхищения, на самом-то деле, мало. Жильё, – пусть и маленькое и недостаточно приятное для проживания в нём, – найти было трудно, купить ещё труднее, ведь цена часто была непредсказуемой, а арендаторы всегда хаотичны в своих предпочтениях. Работу найти тоже та ещё задача: не понимаю, как Лейла сумела устроиться сразу на несколько, чтобы оплачивать аренду и бытовые вещи. Экология вовсе оставляла желать лучшего. Также некоторые районы города славились бомжатниками, то есть, переулками, в которых ютились оставшиеся без жилья люди. Так что, узнав бы я повзрослевший, что мне придётся переехать в Нью-Йорк, я бы бежал от человека, сказавшего мне это, сверкая пятками. Сейчас машина, утыкаясь в длинной пробке в дорогу каждый раз, как та понемногу проходила, проезжала мимо палаток какого-то благотворительного фонда. Возле них толпами ёжались от холода старики, какие-то потасканные жизнью девушки и даже дети, одетые в лёгкие курточки, и все они могли стоять там часами, ожидая, когда им выдадут еду. Я жалостливо сузил глаза и повернулся к Алексею, сжимавшему руль обеими руками от волнения. — Если бы не Лейла, я был бы одним из них. Мужчина, обратив внимание на меня и бездомных поодаль от дороги, лишь безэмоционально хмыкнул. Видимо, разговора не выйдет. А тишина, повисшая в салоне автомобиля, так давила, что хотелось прорезать её, лишь бы не утопать в собственных мыслях. — Знаете, если чисто логически подумать, Астрид убивать не станут. Так что... — Да что ты заладил! — резко выпалил он. — Сейчас важно зацепиться за Сокола. Нам нужен он. Он не станет отдавать приказа убивать Астрид, это и ежу понятно. Я вздрогнул, ощутив, что половина его слов пролетела мимо меня с момента, как он, видимо, показал... своё равнодушие? По крайней мере, изначальная фраза о том и говорила. Прищурившись, я глянул на него украдкой, попытался уловить хоть какую-то эмоцию на осунувшемся лице, чтобы доказать себе, что мне показалось. Пальцы, лежавшие между колен, сплелись друг с другом и сжались в тревоге. — Почему вам нужен Сокол в первую очередь? Вы же сами говорили, что он вам бесполезен, что лишь привязался как клещ. Разве вам не Астрид сейчас нужна? Он замялся. Забыл, что говорил подобное? — Босс, — позвал его я, настороженно выпрямившись, — кто сейчас, по вашему, важнее? — Астрид, конечно, — сдался он, выдохнул и отвернулся к другому ряду пробки, которая, как и наша, простаивала уже полчаса. — Тогда почему вы так заботитесь о Соколе? Забудьте о нём, прошу, и сосредоточьтесь на том, как бы вытащить свою подопечную из дерьма, в которое вы её сами затащили. Грубость сама слетела с моих уст. Я же говорил, мой язык работает не на меня. — Я никого никуда не затаскивал, Джан, Сокол первый начал. Он держит весь район в страхе не из-за меня, а из-за собственной поехавшей кукухи. И Астрид попала в их лапы тоже не по моей вине. Это всё прогнившая душонка Соколова. Я отвернулся к окну и прикусил губу. Толпа бездомных уменьшилась, некоторые сели за столики возле палаток, радостные от сегодняшнего обеда. Мне как завтрака, так и обеда не видать в помине. При мысле о еде мой живот заурчал сильнее, потягивая от опустошённости, и я невольно подумал о лапше удон, которую можно было бы обильно приправить специями и отправить в рот за несколько присестов. Прогнозы сегодняшнего дня были настолько неприятными, что аппетит только рос и рос, и я был готов есть ручку дверцы автомобиля, в которую вцепился как ребёнок, придумывая предлог. И я его придумал: — Почему вы не забили тревогу сразу, когда Ной и Чиэса привезли меня, еле в сознании державшегося, и Винсента, напуганного до смерти? Почему проигнорировали? — Это... недоверие? — фыркнул Алексей и посмотрел на меня донельзя горделивым, но вместе с тем изучающим взглядом. Он высматривал во мне эмоцию, когда-то знакомую ему, или признаки опасности? — Джан, ты не доверяешь мне? Зачем спрашиваешь подобное? Ты и сам знаешь ответ. Тревогу бить было не к чему. Вот и всё. — Вам было плевать на искалеченного меня и Винса, у которого потом седые волоски появились. Следовательно, вам было плевать, что из-за вас страдают ваши подопечные, за которых вы в ответе. Верно? Алексей заёрзал на сидении: такая игра ему явно не нравилась. Зато мне ой как нравилось смотреть на его реакцию и удовлетворять своё подозрение, раз за разом понимая несколько неутешительных вещей о моём начальнике. — Джан, пожалуйста, дай мне заняться своей работой. Не открывай рот больше. — Теперь вы мне и рот закрываете. Это в вас так беспокойство играет? — Прошу. Закрой. Рот. — Прошу. Ответьте. На. Вопрос, — передразнил без капли игривости я и, когда мы пересеклись взглядами, наклонил голову вбок. — Когда вы говорили, что становитесь худшей версией себя, когда злитесь или волнуетесь, я не думал, что это выглядит так. Теперь понятно, почему вы били свою жену. Наверно, не стоило этого говорить. Наверно, и вправду стоило закрыть свой рот. Наверно, не стоило высказывать свои подозрения сразу. Однако я уже не держал свой чёртов язык за зубами, униженный и преданный тем, кого считал своим наставником. Примером, которому стоит подражать. Скале, которую не сдвинуть, как не старайся. Вмиг все мои ожидания не оправдались, и Алексей тут же показался мне не тем, кем изначально представлялся: теперь в моих глазах он был таким же, как и все мы, – потерянной собачонкой. Только вся разница между ним и Нечистями была в том, что он, имеющий отличные от других проблемы с головой, выстроил о себе впечатление и мнение, после воспользовался этим и начал властвовать, отлично зная, как и куда надавить. Астрид была права, когда в то утро высказала этому человеку всё в лицо про то, что он подобрал всех вшивых псин, распределил им задачи, наплевал на чувства и оказался выше всех остальных. Но, похоже, он изначально этого и добивался. Понимал, что власть решает всё. — Конечно, мы сейчас в общей беде, и гнать на вас будет не очень этично, но... знаете, как-то до глубины души плевать. — Ты сейчас угрожать мне вздумал? — Что? Угрожать? Не-е-ет, нет, — рассмеялся я и опёрся виском на ладонь, лежавшую на раме автомобильного окна. — Вам понравилось выделываться передо мной, да? А когда начали раскрываться детали вашей прошлой жизни и то, что делало вас слабым в моих глазах, вы сразу же поменяли тактику, выставляя себя всего лишь жертвой обстоятельств. Ведь всё же не так просто, как кажется, да? Екатерина, она... — Ты сейчас очень плохо поступаешь, приплетая к этой херни, которую говоришь, мою жену, — твёрдо провозгласил Алексей, как будто не он пару минут назад засыпал за рулём, уставший от собственной разъярённости. — Это всё с самого начала выглядело странно. И ваш рассказ... — Хочешь окончательно поссориться? — А Лейле вы что наплели? — В каком смысле? — резко похолодел он, откинувшись на сидение. — В ночь, когда она проснулась, вы оставили меня одного с Астрид, а сами пошли решать свои «очень важные дела», но я сразу понял, что вы пошли к моей сестре. Нетрудно догадаться, что вы разговаривали обо мне. Сестра бы голову вам свернула, если бы узнала, что я оказался втянут в ваши дела. Но так спокойно отреагировала и в дальнейшем даже слова о моей работе на вас не сказала. Что вы ей наговорили? Точнее, нет, — я усмехнулся, покачав головой, и поправил себя: — Какую к ней применили угрозу? — Джан, я не понимаю, о чём ты говоришь, — потерев пальцами прорастающую щетину, покачал головой Алексей. «Боссом» его называть уже не хотелось. «Босс» осталось в прошлом, когда мне он казался отличным учителем, наставником и просветителем, тем, кто никогда не даёт слабину, всегда даёт хорошие советы и никогда не врёт. Ложь, по его словам, которые были когда-то озвучены в одном из наших откровенных диалогов, самое страшное, к чему может прийти человек, поэтому честность стоит выше этого. Ну и где ваша чёртова честность, мистер-не-понимаю-о-чём-ты-говоришь? — Вам было важно оставить меня под своим крылом. Я полезен и податлив. Легко давить и командовать. И ещё этот мой дар: поручения выполняю быстрее, неплох в бою, слажен, — протянул я, вперившись сузившимися глазами в бардачок, пока по стёклам автомобиля бил начавшийся средь декабря дождь. — Если, по велению сестры, я бы ушёл, вам бы пришлось несладко. Мой дар означает больше выручки. Больше денег, ведь верно? Похоже, я начинаю догадываться. — Не строй эту драму, Джан, пожалуйста. Голова и так болит, так ещё и ты со своими догадками. Давай так: доедем до полиции и уже тогда, как только подадим заявление, будешь пытать меня своим этим... Как это даже назвать, не знаю, — отмахнулся мужчина, сжав побелевшие пальцы на бархатной чёрной обивке руля. Полиция. О-ох, полиция... Сначала Алексей отпирался, заведомо говоря, что не прибегнет к помощи этих слабаков и трусов в форме, после высказывал, что это значит дать слабину, отлично зная мои замашки насчёт этого, но в итоге согласился. И, наверняка, согласился, заранее придумав отличный план. Всё это план. Всё, начиная от создания Нечистей. Нет, даже не так. Начиная от лаборатории. — И о полиции: вы же так упирались, мол, нельзя ехать в полицию. Это странно. Теперь я уверен, что мои подозрения подтвердились. — Рот закрой, — нахамил Алексей, наслушавшись вдоволь моих мыслей. — Доволен? Унизил меня, растоптал, молодец. По-твоему, я преступник? Или, скажи ещё, заодно с Соколом. Человеком, которого убить мечтаю. Джан, как ты не понимаешь! Ты совсем свихнулся?! Заканчивай уже с этой ерундой, ты становишься похож на теоретика-безумца! — Кто точно безумец, так это вы, — выпалил в чувствах я, одарив салон машины своим нетихим возгласом, и выскочил из машины. Довольно. С меня довольно этой лжи и высокомерия человека, до сих пор считающего, что у него всё схвачено. Меня обжигала изнутри злость, и я сам не понимал, откуда она, – такая сильная, настоящая, впервые появившаяся, – взялась. Так я был зол лишь на Винсента, когда узнал, что случилось между ним и Лейлой. Но даже тогда Винсент был трусом и слабаком, но никак не лжецом и предателем, коим, если верить моим убеждениям, являлся Алексей. Маневрируя между рядами остановившихся на долгое время машин и слыша себе вслед изумлённые высказывания и автомобильные гудки, я пробрался к тротуарной дорожке и скрылся в ближайшем переулке. Здесь пахло бензином, затхлостью и совсем немного свежестью зимнего снега, выпавшего весьма недавно вторым слоем поверх первого. Я прислонился к кирпичной стене позади себя и попытался понять, к чему только что пришёл. Алексей врал. И врёт, это очевидно и понятно, даже уже говорить нечего. Отдельный вопрос: зачем? Что такого может скрывать человек, так сильно и глубоко привязавший к себе целую стаю брошенных и искалеченных собак, если продолжать говорить метафорами? Как бы я не бился над этим, я, уверен, никогда не пойму, пока мужчина сам мне не расскажет. Осознание, что тот, в ком я видел замену отцу, мог так по-предательски поступить со всеми, кто мне дорог, заполнило всю голову, и в ней остались лишь детали, за которые я цеплялся, ища доказательства своему подозрению. Алексей использовал всех, наживаясь на чужом труде: недоплачивал, на вопросы о том, почему такая маленькая зарплата за выполненные поручения, говорил, что сам не понимает, что Они виноваты, частенько заваливал всё новыми и новыми заданиями, иногда не жалея ни парней, ни девочек. Все мы оказались использованы им. И так условилось давно. А Нечистей он создал не из желания мести. Но тогда что им движет? Надо было кому-то рассказать о своих подозрениях, попытаться собрать больше доказательств, но я не знал, кому именно звонить, чтобы сразу после завершения гудков выдать громогласное «Босс оказался предателем». Кто вообще посмотрит на ситуацию здраво после таких слов, согласившись с моим мнением? Почему-то неистово захотелось позвонить абоненту «назвал ссыкуном», высветившемуся самым первым, но палец застыл в сантиметре от экрана, когда я струсил. Что я скажу? Что моё подозрение подогревается лишь одним диалогом, который показался мне слишком странным? Сдавшись, я засунул телефон в карман и прислонил большой палец к губам, начав методично рвать засохшую корочку крови зубами. Что единственное поможет мне в моей ситуации? Ответ нашёлся сразу, и я, не раздумывая, понёсся к свободной от пробки дороге, чтобы поймать такси. На карте насчитывались некоторые гроши, которые было не жалко потратить на транспорт. Кто знает, может, это станут последние деньги, за которые я что-то покупал.

***

Если раньше, преодолевая больничные коридоры, пропитанные запахом медикаментов и безнадёжности, я трясся от одной мысли, что в какой-то момент из-за угла выскочит медсестра и начнёт говорить про ухудшение состояния сестры, то сейчас эти белые стены и такие же белые двери казались единственным спасением от той реальности, в которую я, как пленник, попал. Лейла почувствовала моё присутствие сразу и, когда я подошёл к двери её палаты, завопила: — Джа-а-ан! Моя рука сжалась на ручке двери, когда в груди разлилось приятное щекотное чувство от звучания её мелодичного голоса. Я слышал его каждый день, по несколько раз, без остановки, но всё равно не мог наслушаться, понимая, что год без него был слишком тяжёлым. Признаться, я бы забыл, как звучит голос Лейлы, если бы не галерея в телефоне и понимание, что я не могу. Не могу забыть, как она говорит, и как звучит её нежное «малыш». — Какие на сегодня новости, братец? — Плохие. Ты будешь в шоке, — омрачил её я и обессиленно рухнул на кресло возле её кровати. Собираясь с силами, чтобы рассказать ей всю ту заговорщическую дичь, до которой я опустился, я осмотрел палату: за то время, пока Лейла отходила от комы, я позаботился о ней и её комфорте. Когда она пожаловалась на отсутствие какого-либо досуга, я притащил целую коробку книг в жанре фэнтези – сейчас эта коробка стояла полупустая, потому что половина книг, которые она залпом читала за неимением занятий, лежали на прикроватной тумбе. Когда она пожаловалась на то, что не ощущает себя красивой из-за того, что у неё нет доступа к сывороткам и кремам, я перешёл через свою гордость и пошёл в магазин косметики, посоветовался с консультантом и купил ей целую косметичку уходовых средств. Когда она захотела чего-то сладкого и вкусненького, я поговорил с её доктором, чтобы узнать, что ей нельзя, а что можно, и купил то, что было бы для неё и полезно, и вкусно, тщательно подумав над выбором. Я делал всё, чтобы Лейла чувствовала себя защищённой, и сам чувствовал любовь, разливающуюся в сердце. — Господи, что там, Джан? — округлила глаза сестра и поудобнее расположилась на кровати, вполоборота ко мне. — Не говори, что Испания проиграла французам, не говори мне этого. — Астрид похитили, мы не знаем где она, все на взводе, я начал подозревать Алексея в предательстве и в том, что он нам что-то недоговаривает, а Винсент... — Из всего этого меня пока что больше всего волнует Винсент, — пробурчала Лейла и, опомнившись, взвизгнула: — Нет, конечно! Ты мне врёшь, скажи честно?! Как... Как... — Погоди. Тише, я всё расскажу. Я размял шею и потёр руки, обнажив искусанные пальцы. Сестра кинула на них, измазанных тусклыми полосками крови, быстрый взгляд и нахмурилась, но пока не стала ничего про это говорить. — Сегодня утром мы поняли, что Астрид пропала: её ну нигде не было, а Винс сказал, что ночью она выходила на улицу. Алексей начал странно себя вести, я сразу заметил и счёл это подозрительным, и, вот, совсем недавно, мы ехали с ним в одной машине, и я вывел его на эмоции. Теперь подозреваю его ещё больше. Мне кажется, что он врал нам с самого начала. И ещё... Что он сказал тебе в ту ночь, когда мы приехали к тебе? Лейла обомлела, услышав мой вопрос. Схватившись пальцами за белую простынь, она покомкала её, словно сомневалась, стоит ли говорить мне об этом. — Что? Ты не хочешь рассказать мне? — не желая давить, спросил я. — В чём проблема? — Да не в этом дело. Я просто... Чёрт с ним, — на выдохе вымолвила она и заявила на всю палату: — Он откинул моё одеяло, указал на ногу и сказал, что я больше непригодна, так что, полезнее будешь ты, а не я. Он не угрожал, но твёрдо дал понять, что перечить ему и заставлять тебя уходить от него, не стоит. Мне было так обидно, ведь я хотела... защитить тебя. — Защитить? — От него. Скажу тебе одну вещь, малыш, — она наклонилась ближе и прошептала в самое ухо, одарив того тёплым дыханием, — он, конечно, не опасен, но опасен тот, кто вам угрожает. Алексей виноват лишь в том, что ввязал вас всех в свою личную драму. — А то что он манипулировал нами? Ты, кстати, знала, что в последнее время я за задания, которые выполняю, и гроша не получаю? — Не знала, но... догадывалась. Ты думаешь, почему я до последнего врала тебе о своей работе? Я не хотела, чтобы ты последовал моему плохому примеру. Я оказалась втянута в такую хрень, из которой оказалось невозможно выкарабкаться, я не смогла от него уйти. Не потому что он, этакий манипулятор, держал меня в ежовых рукавицах, а потому, что я не могла – нужно ведь было где-то зарабатывать, а он, вроде, давал хорошие деньги, правда половину забирал себе. Но я благодарила его и за это. И мне было плевать, что мои руки были по локоть в крови, в то время как его – чистыми и неприкосновенными. Лейла обняла себя ладонями, вспоминая время, давшееся ей с трудом, а точнее, последние годы перед тем, как она слегла в кому. Я мысленно жалел ей и порывался обнять, уверенный в том, что у неё останется от такой «весёлой» жизни психологическая травма. Хотя, что уж там. Она уже есть. — Ты не делай из него злодея, пожалуйста. Он такой же, как и мы, просто... с другими методами получения власти и достижения желаемого. Не поверишь, но я, как и ты, когда-то начала замечать в нём странности, достаточно сблизившись. Не знаю, какую цель он преследует, и не хочу знать. Но, запомни, не он злодей, а Сокол. Вдолби эту себе в голову, о'кей? — Будет сложновато. Он предатель. Лжец. А я же... считал его вторым отцом, — слова прозвучали униженно, и я сам стыдился этого факта. — Ничего. Быть может, не будь он такой поехавший умом, он бы и был всем нам вторым отцом, но... Его заботит лишь он и что-то, чего он добивается вот уже.... наверно, девять лет. И самое главное: чего он добивается? Алексей был окутан какой-то тайной и аурой загадочности с самого первого моего взгляда на его статную крепкую фигуру, и с тех пор я видел в нём лишь человека, постоянно что-то скрывающего. Его связь с Соколом, Екатерина, умершая явно не просто от передозировки, создание Нечистей... Одна лишь мысль о том, что это всё изначально могло быть его тщательно спланированным планом, который заключался в том, чтобы заработать на подопечных побольше денег и бросить всех, оборвав всё общение, будоражила меня, ведь я понимал: никто из Нечистей не готов к той правде, которую они когда-нибудь, от меня или от самого Алексея, услышат. Никто не был бы готов услышать, что твой любимый и ставший родным начальник оказался не тем, кто должен вызывать тёплые чувства у тебя в сердце. — Почему ты ничего не предпринимала, когда всё таки узнала, что я теперь тоже охотник? — спросил я, но без того подозрения, которым одаривал Алексея, ссутулившегося на водительском сидении и сжавшего руль настолько, что очертились костяшки. — Тебя настолько сильно запугали? — Я оказалась под влиянием. Алексей ясно дал понять, что не отступит, что ты ему полезен больше, чем все остальные. Я не могу ему перечить. Хотя хотела бы, — сокрушённо закончила Лейла, поникла и поменяла позу. Механический протез, имитирующий под белым шуршащим одеялом её ногу, издал парочку неестественных звуков и затих, когда сестра расслабилась. Заметив мой заинтересованный взгляд, она высунула ногу и сказала: — Алексей оплатил за тебя половину моего лечения. Видимо, пропитался глубоким сочувствием. Не знаю, — пожала плечами, — но как бы то ни было, мне вставили новейшую модель. У него двигаются суставы, как человеческие, стопа имеется, детали, удерживающие колено с протезом. Производители постарались, но, единственное, напортачили с эстетикой. Ну какая тут эстетика, когда видишь свою отрубленную ногу, заменённую этой металлической махиной? — Ну, зато, враги все от тебя будут в страхе убегать – попробуй устоять на своих двух, когда в тебя летит двадцать фунтов этого безумия киберпанка. — Мне нравится такой оптимизм, — призналась она и распласталась на кровати. Правда, у неё не получилось: больничная койка была маленьких размеров, и руки, которые она раскинула в обе стороны, оказались свешены с холодных бортиков. — Так... А что там с Винсентом? Я мгновенно потерял весь свой былой настрой и опустил голову, пытаясь понять, как деликатно донести то, что случилось вчера, до сестры. — Я же... Как тебе сказать... Прикипел к нему? — Прикипел, так, — кивнула она сама себе, усваивая информацию. — Ну и... Понял, что он мне небезразличен. Вчера признался в своих чувствах, поцеловал, он ответил взаимностью, что-то завертелось, но в итоге... Я понял, что вижу в нём Теодора, и расстроил его. Он ушёл таким сердитым, никогда его таким не видел. Лейла легко вздохнула, улыбнувшись, когда поняла, что я смущаюсь. Как бы то ни было, но она – моя сестра, и определённо я стушевался, когда пришлось рассказывать о подобном! Лейла никогда не догадывалась о моей ориентации и никогда даже не задумывалась о том, чтобы найти мне какую-нибудь девчонку: всегда твердила, что это моё сугубо личное дело, и, когда придёт время, я сам пойму, кто мне нравится. Насчёт её отношения к такому я был уверен: неоднократно мы рассуждали на тему нетрадиционных ценностей, и она самодовольно высказывалась, что в этом нет ничего плохого, и прививала это же мнение мне. Когда я рассказал ей о Теодоре, она удивилась, но не от факта, что моим первым партнёром стал парень, а от того, что я так легко поддался на его уловку. Я тогда долго-долго смеялся с её реакции, а сейчас... — Винсент такой же легкомысленный придурок, как и ты... — Хорошая поддержка, спасибо, сестричка, — саркастично фыркнул я, но она лишь улыбнулась и продолжила: — Поэтому, думаю, вам просто стоит друг с другом поговорить и не бегать, иначе так и будете малыми детьми. — Чиэса также сказала. — Всегда знала, что она умная девочка, — гордо и восхищённо промолвила она, даже без особых раздумий. У неё всегда была отдельная симпатия к Адамс, вызванная уважением к каждому, кто, имея проблемы с психикой, одолевает их без особой драматизации. — Так. А Астрид? — вспомнила сестра. — Вы хоть за что-то зацепились? Уже половина дня прошла. — Сокол выслал координаты, и я с Алексеем приехал туда, но ни Астрид, ни её похитителей там не оказалось. Я предложил ему заявить в полицию, на что он согласился, и, когда мы застряли в пробке по пути, у нас и случился этот чёртов разговор. — То есть, вы даже и понятия не имеете, где она, так? — Всё верно, — кивнул я и скрестил ноги, опёршись локтём на прикроватную тумбу. — Если бы был хоть какой-то способ использовать мой дар во благо... Знаешь, иногда размышляю, как иронично, что мой дар помогает мне лишь в делах с призраками, а с людьми он абсолютно бесполезен. Сама судьба намекает, что я к призракам отношусь больше, чем к нормальным людям... — Нет, — резко прервала меня она, — твоя способность завязывается не только на том, что ты можешь разговаривать с духами. Ты же экстрасенс. Знаешь, чем занимаются экстрасенсы? — Ну-у... По телику показывают, что всякой хренью, — пожал плечами я, отдалённо догадываясь, о чём сулит это выражение её смуглого лица. — Экстрасенсы проходят грань между живыми и мёртвыми и, фактически, являются и теми, и теми. — Я мёртвый? — встрепенулся я и, шутки ради, пощупал пульс на шее. — Вроде, ещё живу. — Джан, не дурачься, — назидательно высказала сестра. — Знаешь, к чему часто прибегают экстрасенсы, чтобы узнать то, что неизвестно живым, но известно мёртвым? Я пораскинул мозгами, пытаясь понять, к чему она клонит, и неуверенно прошептал: — К допросу призраков? — Ну, выражаясь другими словами, да, — помялась она, но, в итоге, довела мысль до конца: — Они проводят ритуалы и позволяют призраку на минутку завладеть сознанием, а тот вещает видение, даёт экстрасенсу понять то, что он знает и видит собственными глазами. Было глупо полагать, что всё окажется сложнее, чем нам показывают в клишированных ужастиках, в которых описана вся эта мистическая мишура. Иногда я задумывался о том, как много знают эти могучие кинорежиссёры. — И ты предлагаешь мне провести такой ритуал? — Если не струсишь, — усмехнулась Лейла и, снова украдкой бросив взгляд на мои пальцы, улыбнулась. — Ты всегда был боязливым мальчиком. — Да ладно тебе! Я вырос! Вырос. Ага. Как же.

***

Ключи в кармане позвякивали приятным звуком, когда я поднимался по лестнице, взирая на знакомые обшарпанные стены. На некоторых были каракули и непристойные надписи, непонятно кем нарисованные, из почтовых ящиков торчали всеми забытые письма и газеты. Создавалось ощущение, что после моего ухода это место опустело, превратилось лишь в жалкое подобие всех этих многоквартирных домов, стоящих поблизости в жилом комплексе. Я добрался до четвёртого этажа и остановился, дав себе передышку, так как идти уже казалось невозможным. Кто, вообще, ставит многоэтажное здание и не удостоверяется, что лифт в нём не поломан? В голове мелькали обнадёживающие наставления сестры: вдохновляющие речи, советы, слова о том, что я должен сделать всё идеально, ведь иначе ритуал может обернуться необратимыми последствиями. Какими последствиями, я не стал уточнять, но вполне догадывался сам, что может произойти с человеком, если он даёт призраку забраться в своё сознание, пускай и «на минутку». В общем, эта идея звучала сюрреалистично, непонятно и страшно – я никогда подобным не занимался, а детали ритуала знал лишь со слов сестры. Какой, вообще, толк в том, чтобы давать своё сознание неизвестному мёртвому призраку, буквально причисляя себя к ним? Но Астрид и то, что я не знал, где она, стояли выше и страха, и нежелания. Впервые я превозмог над своей слабостью и сосредоточился исключительно на человеке, однажды спасшем меня. Было ли это благодарностью? Не думаю, ведь, иначе, мой долг перед подругой был бы исчерпан, а я ну никак не хочу терять с ней связь. Средь этих уютных стен ничего так и не поменялось: вся мебель стояла на тех же самых пригретах местах, шторы были плотно задёрнуты, как и в то пасмурное сентябрьское утро, в воздухе стоял знакомый запах детства – чего-то сладкого, видимо, парфюма, и ковролина, расстелившегося во всех доступных комнатах. Я снял грязные ботинки и расслабленно прошёлся по тёмному коридору, в который просачивался свет от окон на кухне, ступая чувствительной стопой по пути, успевшему мне забыться. Сколько раз я проходил этот маршрут, и, спустя почти четыре месяца жизни за границами этой квартиры, умудрился напрочь забыть ощущения этого ворсистого ковра. Понимая, что я здесь лишь за одной вещью, я расстраивался каждый раз, как вспоминал это. Хотелось подольше побыть здесь, пропитаться родным ароматом, вспомнить былые времена. Может, сбежать от тех проблем, которые могут меня настигнуть по приезде домой, к Нечистям. Пальцы сами потянулись к дверному косяку, под мозолистыми подушечками чувствовались все неровности деревянной поверхности. Я был удивлён, как эта квартира ещё не развалилась за время, во время которого в неё не ступала ни одна нога. Вскоре, я всё таки достиг пункта назначения – общая комната, в которой я и Лейла проводили тёплые вечера, а после в полнейшем мраке, разбавляемом лишь светом неоновых вывесок снаружи, дрыхли, храпели, сопели и вовсе друг друга не стеснялись. Вспомнились её слова: «Отодвинь шкаф и стуками по половицам определи, в каком именно месте тайник. Открой, там будет всё для ритуала. И не удивляйся, если увидишь там что-нибудь... не прикольное. Бабушка Дениз передала мне, сказала надёжно спрятать, мол, когда придёт время, возможно, понадобится. В комоде, третьем ящике, должны лежать духи, – Астрид с двадцати пяти пользуется лишь таким парфюмом, – она когда-то оставила их мне на сохранение. Баночка должна была пропитаться её энергией, так что, воспользуйся, чтобы ритуал сработал». Что ж. Звучало невозможным. Но все же подобные чертовски хитрые планы так звучат, да? Так ведь?.. На самом деле, немного поразмыслив, я понял, что всё не так сложно и запутано, как могло бы показаться. Всего-то надо найти несколько главных вещей, без которых я бы ритуала и не провёл, сосредоточиться, чтобы не навлечь на себя гнев духов, обеспечить безопасную обстановку и выйти на косвенный контакт с призраком. Ещё и эта шаловливая мысль пугала: какого же призрака мне подкинут мои способности? Окажется ли он ворчливым стариком или миловидной барышней? В любом случае, я не возрадуюсь. Шкаф, заваленный чужими вещами, я еле отодвинул – после той пробежки сквозь пробку и ещё одну по территории около больницы, ноги и руки болели. То, что ночью я спал не в выгодном положении, только ухудшало ситуацию. Мне думалось, что моя голова вот-вот отделиться от туловища из-за пульсирующей боли в затёкшей и до сих пор мучающей меня шеи. Отряхнув руки от пыли, я присел на корточки и стал прощупывать почву в поисках: сначала легонько надавливал пальцами на и без того скрипучие половицы, а после, осознав, что особо не помогает, начал постукивать методичными движениями. Добравшись до угла, моя рука замерла после первого стука, ведь послышалась звонкая пустота. Ну, что ж, первый пункт плана выполнен, сестричка. Но теперь надо как-то высвободить семейный тайник из зыбких лап подпольных крыс. В голову не пришло ничего лучше, и я рванул в кладовку, заведомо зная, что лучше бы я послал сестру с её охереть какими идеями. Тревога накатывала новой волной. Понимая, что, может, она ложная, я старался себя успокоить, однако сердце колотилось как бешеное, возбуждая и без того подрагивающие конечности. Я победно улыбнулся, когда среди прочего хлама, выглядывая из-за более-менее освещённого коридора, нашёл в грозной тьме кладовой комнаты старую поржавевшую кочергу – правда, не ту, которая решила мою судьбу. За окном по-прежнему лил дождь маленькими кристаллическими капельками, словно предвещая какую-то неминуемую беду. В квартире было одиноко и вместе с тем беспокойно, хотя раньше, если я встречал за стёклами нашей комнаты проливный дождь, то сразу ощущал себя как дома. Сейчас ощущения были вовсе не такими. Но надо было завершить начатое. Всё время, пока я занимался беготнёй по всему Нью-Йорку, я не раз задумывался о том, что сейчас с остальными Нечистями, и так ли они сильно волнуются, как и я сейчас? Куда подевался Алексей? Точно ли направился в полицейский отдел или, решив, что выделываться не перед кем, спрятался в пентхаусе на двадцать первом этаже, в своём чёртовом кабинете, прогнившим отвратительным запахом табака? Когда я уже подцепил край трескучей половины кончиком металлической кочерги, со стороны входа послышалась какая-то возня, навлёкшая меня на неопределённые мысли. Нет, точнее, определённо, это не была соседка, которая ошиблась дверью – она бы не стала мяться в тени, что-то снимать и шуршать своей курткой. Отсюда не было видно человека, решившего навестить мою блаженную персону, но почему-то я не чувствовал никакой угрозы. И не знал, это от того, что мог бы в два счёта уделать любого врага или от того, что и вправду не думал, что сейчас случится что-то непоправимое. Однако, я насторожился. Напрягся всем телом и сжал в побелевших от тяжести пальцах основание своего вмиг ставшего им оружия. Издалека послышались шаги, но уже не такие робкие и неуверенные: он разгуливал, как по собственному владению, и, видимо, не особо спешил к настоящему хозяину квартиры. Нет. Я не мог оставить такую наглость небезнаказанной. Бесшумно встав с корточек, я почти на носочках прошёл к дверному проходу и скрылся за стеной, ожидая, когда враг ступит в эту комнату. Слух у меня был прекрасным, и я даже мог уловить некоторые его вздохи, придыхания и сжимания пальцев. Шаги становились всё громче и громче, следовательно, и моё наказание всё ближе и ближе. Я поднял кочергу выше, чуть положив её на ключицу, и нахмурился, вслушиваясь в стихшие звуки. Он понял, что тут кто-то есть. Я тут есть, придурок. Вали нахер из моего дома, недоразвитый. Пальцы сжались ещё сильнее, будто верёвки, затянувшиеся на запястьях с новой силой. Облизнув пересохшие губы, я различил тихий, едва уловимый, спокойный, но... смешок. Он ещё и смеётся! И в то же мгновенье, не успел я опомниться, только завидев размытые очертания белоснежного прямого носа, я замахнулся кочергой на позволившего себе вторгнуться в мой дом. Рука, к удивлению, рывком понеслась за отобранным у меня оружием, но крепкой хватки я не разжал и, заметив в расфокусировке незнакомую мне красную куртку, со всей силы ударил врага кулаком другой, не перехваченной, руки. Даже не дав ему и секунды на передышку, тут же повалил, – но не специально, ведь я споткнулся, а он, держащий мою кочергу, вслед за мной, – и придавил тяжестью тела. Я упёрся поранившимися коленями в старые доски. Когда повсюду в квартире был ковролин, только в общей комнате были половицы, и это было несправедливым дизайнерским решением. Кочерга отлетела куда-то в сторону и уже не была такой важной: важным было то, что я, наконец, понял, кто лежит передо мной. Этот тихий, вырывающийся смех я узнаю из тысячи таких же. Опустив с макушки свои очки, я поправил их, и зрение улучшилось, хотя лучше бы я ослеп. — Ты на всех своих гостей с кочергой замахиваешься? Этакий гостеприимный жест? — рассмеялся Винсент, и я, дабы увидеть его в полной мере, приподнялся на руках. Распущенные волосы, неожиданно подстриженные каскадом, распластались на полу сплошным чёрным пятном, красная куртка, коей я ещё у него не видел, шуршала при каждом моём движении и соприкосновении с ней, на губах парня играла улыбочка. Хорошо, что не его фирменный надменный оскал, иначе я тут же вбил бы эту морду в половицы под нами. — Следую твоему примеру, — пробурчал я и всё таки встал с него, заваливаясь на задницу. — Так это ме-е-есть! Он приподнялся на локтях и отряхнулся от невидимой пыли, а я оскорбился – настолько что ли неприятен ему? В голове плёнкой возникли воспоминания о вчерашнем дне, и, прежде чем я замялся от смущения, мозг тут же отверг подобные мысли при виде его рассечённой в кровь брови. Я недоумённо нахмурился. Неловкость повисла в разговоре. Было тяжело глядеть в эти разноцветные, невероятного вида глаза и чувствовать исходящую от них обиду. Да что там говорить, я тоже был обижен. В первую очередь, на себя. За время, что я провозился в квартире, порядком стемнело, и теперь улицы были укрыты не только слоем замерзающего в лёд снега, но и тусклыми свечениями неона. Они отбрасывали тени на бледное лицо напротив, делая весь образ ещё экстравагантнее. Наверно, именно эта черта меня и привлекала в нём: вульгарность, безобразие, грубость, одним словом, свобода. Когда-то прочитал в интернете занятную статейку от нечего делать: в ней описывалось, что мы влюбляемся в кумиров и испытываем симпатию к тем, которые являются эталонами для нас. Винсент был для меня эталоном – радикальный, решительный, «грязный». Возможно, я и сам хотел таким быть. И я поражался тому, что, будучи в подобной неловкой ситуации, сразу после того, как мы поссорились и закончили всё на нехорошей ноте, он держался стойко, не боялся зрительного контакта и, девятнадцатилетний, ещё юный и не такой уж и закалённый, был сильнее меня. Ирония в том, что на вид кажется, будто он слабее меня, а я, наоборот, – унизить могу и морально, и физически. Но всё не так. Никогда так не было. — Джан, — протянул моё имя Винс с таким наслаждением, будто ел свою любимую острую лапшу из круглосуточного, — что ты тут делаешь? Он опёрся ладонью на пол сбоку от себя и прислонился щекой к плечу, вместе с тем ухмыляясь так, что у меня бежали мурашки по ссутулившейся спине. Да. Определённо. Именно это мне в нём и нравилось. — По-моему, я должен подобное спрашивать, — парировал я, однако вышло это так сумбурно и тупо, что я поскорее захотел отвернуться от этих испепеляющих глаз. Зачем-то я добавил, акцентируя: — У тебя. Не хочу задаваться риторическими вопросами. Похоже, ответ показался неловким только мне, ведь в ту же минуту, как я договорил и замолчал, уставившись на воротник его застёгнутой куртки, он хмыкнул и привстал. Медленно, почти устало, но всё ещё нагло придвинулся ближе и, когда я уже успел напугаться, взял с пола кочергу. Точно, я же бросил её сразу же, как почувствовал запах его одеколона. Но почему я не почувствовал его сразу, как он вошёл внутрь, если раньше всегда чуял подобное? Ответом на мой не проговорённый вслух вопрос стала куртка, такая чужеродная на нём, словно ему и не принадлежащая. — Чья на тебе куртка? — Да хрен знает. Нашёл в шкафу первой и на ходу напялил, даже не понял, чья. Ну и ладно, думаю, её хозяин несильно рассердится, — он покрутил в руках холодную кочергу и неожиданно замахнулся на меня, но вмиг остановился у моего уха и проговорил: — А что? Ты узнаёшь меня только по кожанке и одеколону? Плохой из тебя партнёр. Я закатил глаза. И вот снова – снова он начинает себя вести, как напыщенный ребёнок, обидевшийся на какую-то ерунду. Правда, ерундой то, что я сделал, не являлось, и я, и Винсент это прекрасно понимали. Ноги, чуть подкашивающиеся из-за пережитого стресса, сами выпрямились и понесли меня на кухню – она, впрочем, была прямо неподалёку, ведь наша с сестрой квартирка не славилась большими габаритами. Усевшись на барном стуле, я уложил макушку на сложенные воедино руки. Те, как умалишённые, дрожали. Теперь шуршащая неподалёку куртка казалась лишь фоновым шумом, потому как бояться теперь было нечего – врага не нашлось. Мимолётное желание преспокойно сбежать от всех наступивших проблем куда-нибудь далеко и, желательно, в полном одиночестве, чтобы лучше понять себя, несколько раз прокрутилось в моей забитой хаотичными мыслями голове, и, тогда, когда я уже подумал об этом желании в третий раз, недалеко послышался голос – юный, но с небольшой хрипотцой, которая только добавляла шика в этот красивый акцент: — И ты даже не спросишь, зачем я пришёл? Даже не попытаешься выгнать меня из своего дома? Вот, прям, вообще, ни капли? — Винс, не дурачься, — резко выпалил я и поднялся. Парень взглянул на меня со смесью удивления и обратил своё внимание с сжатого им энергетического батончика в пальцах на меня. — Я знаю, зачем ты пришёл. Тебе было некуда идти, дома что-то случилось, и единственная мысль, которая пришла тебе в голову, – поворошить прошлое и окончательно меня добить. — «Добить»? Зачем мне тебя добивать, Джан? Я не хочу тебя мучать и, уж тем более, добивать. Пусть этим другие занимаются, у меня ноги болят, и я не намерен тратить силы на твоё избиение. Сердце пропустило удар, и стало тяжело дышать. Такое же ощущение я испытывал и перед тем, как поцеловать эти стоящие того губы. И перед тем, как сказать их обладателю про того, кого он ни за что в жизни не хотел бы больше принимать на слух. Я лёг обратно на предплечья и прикрыл глаза. — Я в переносном смысле. Ты не знаешь, что такое метафора? — В юности был двоечником. Со средней школы. Так что... Мне до тебя, умника распрекрасного, очень-очень-очень далеко, — бархатный голос приблизился, и горячее дыхание коснулось моего виска, пробирая до лёгкой дрожи, — но я рад, что из нас двоих хотя бы ты умный. Иначе наш дуэт был бы самым провальным за всю историю человечества. Два тупых загнанных козла, которым за каким-то хером доверили стволы и отправили туда, где с вероятностью в сто процентов эти же два тупых загнанных козла могут умереть. Алексей, кстати, так и выразился. Он рассмеялся и покачнулся на барном стуле, скрипнувшем в сию же секунду. — Мы с тобой два тупых загнанных козла. Мы козлы, прикинь? Я нахмурился, понимая часть его слов, и, выпрямившись, сбросил наваждение, чтобы поговорить по-взрослому. — Что, вообще, случилось? Почему у тебя кровь? — Ты знал, что Алексей забрал деньги, полученные нашим трудом за последние поручения, себе? — Он говорил, что даст зарплату в конце месяца. — И ты поверил, наивный? Наивный. С какой же нежностью прозвучало это слово, обладающее таким непозволительным влиянием на меня. Я сгорал с каждым его взглядом, каждым его смешком, каждым чёртовым словом, вылетавшим с рвением и чем-то ещё, чему я пока не мог дать название. — После каждого задания мы всегда первым делом ходили к нему в кабинет, отчитывались, получали похвалу, нас гладили по головушке, как послушных мальчиков, и давали обещанные бабки. А теперь – теперь, посмотри сам, что мы видели последний месяц. Денег нет. Нет их, — утвердил Винс и, наклонившись, поймал мой озадаченный взгляд. Я быстро смекнул. Не зря же такой человек, как Винсенте Гарсия, сам наследник мафии, называет меня умненьким. — Ты тоже его подозреваешь? — Я его не подозреваю, Джан, я знаю. Знаю, что он врал нам много лет, ну, точнее, ребятам. Что-то творится в его голове, но что – не могу понять. Он хочет воплотить в жизнь какой-то план, и, поверь, мы туда, в этот чёртов план, не входим, — помотал чёрными рваными прядями парень и замолк. Заметив, как я выжидающе смотрю на бровь, пояснил: — Этот старый хрен приехал весь на взводе, даже подойти нельзя. Начал на всех кричать, ругаться матом, Ной пытался его приструнить, но быстро сдался, уж больно полетевшего в него стула испугался. Шумиха такая началась, что я сам чуть напрягся, ты бы знал. Ну, язык у меня длинный, понимаешь, и слово за слово... Алексей сначала ударил меня по щеке, как тебя утром, а я не выдержал и ударил в ответку, тогда он перестал церемониться и со всей страстью в сердце познакомил меня с тарелкой. Та не выдержала нашей чудесной встречи и разбилась вдребезги от моего сногсшибательного обаяния. — Он обезумел. Ему нездоровится. Он же говорил, что у него проблемы с психикой, — прерывисто начал рассуждать я и, даже не взирая на сидящего рядом Винсента, подтянул большой палец к губам, прикусив и так искусанную кожу. — И ты уехал? Просто сбежал? А ребята? Они остались с ним, вдруг, он совсем потеряет сознательность и нападёт на них? Там, получается, остался только Ной и Камиль из парней, возможно, им сможет помочь Чиэса. Но всё равно: их не стоило оставлять одних. Зубы немного побаливали от тяжести, с которой я давил их на запёкшуюся кровь. Наконец, у меня получилось оторвать значительного размера заусенец. — Когда мы ехали в машине, я устроил ему допрос с пристрастием, там-то он и прокололся: начал отпираться, что-то бурчать, в конце вообще разошёлся и сказал мне закрыть рот. Я не знал, кому звонить, но в итоге наплевал на всё и пошёл к Лейле. Оказывается, он угрожал ей. В ту ночь, когда она очнулась. Алексей понимал, что она будет недовольна моей нынешней работой и будет пытаться уберечь меня от всех этих дел, но ему нужен был я, катастрофически. С меня можно получить хорошую выручку, я полезен. Физические ощущения меня не покидали, и мне было больно каждый раз, как я снова и снова прикусывал палец, образовывая всё новые и новые следы крови и заусенцы. Задумавшись и впав в такое тревожное состояние, я даже не замечал, что делал со своими руками. — Возможно, Алексей как-то связан с Соколом. Я имею ввиду, что он не просто хочет избавить всех нас от него, я говорю про то, что, наверно, у него изначально был один план. Он создал Нечистей, только чтобы выполнить этот план. Мы ему и не особо-то нужны, но вот кто ему нужен – Сокол. Но тогда всё совсем не сходится, ведь зачем же ему изображать враждебность по отношению к нему, если заинтересован исключительно им? И ещё его Екатерина, с ней тоже несостыковка... Послышался лёгкий, почти бесшумный рваный звук, и я чуть поморщился от боли, импульсом прокатившейся от пальца ко всей тут же дрогнувшей руке. Я тяжело и довольно быстро вздохнул, когда меня схватили за локоть, не нежничая повернули барный стул в сторону и соединили обе руки вместе. Винсент улыбнулся и, наклонившись ко мне, выглядел в этом освещении ещё более зрело. — Ты возвращаешься к своей привычке. Мне это не нравится, — пробормотал он и, опустив взгляд на мои пальцы, приподнял брови. — Посмотри на них... Тебе разве не больно? Я последовал за его взглядом и немного дёрнул плечами, оглядывая масштаб сделанной работы: подушечки пальцев были покрыты кровью, кончики с мёртвой кожей чуть съедены, кутикула вместе с ней. Винс, без даже доли отвращения, потёр мои пальцы в своих тёплых ладонях и убрал всю влагу. — Я имею ввиду, что... Как ты будешь чистить для меня мандарины, когда у тебя вместо пальцев месиво из какого-нибудь слэшера? — усмехнулся парень и ещё сильнее зажал мои холодные ладони в своих, согревая. — Скоро мой день рождения, после Рождество и Новый Год. Я закуплюсь цитрусами и сварю нам обоим глинтвейн, ты почистишь мне целую тарелку мандаринов, и мы отлично проведём время. Твои покалеченные руки в этот план не входят. Растерянность. Вот что я ощутил первым делом, осознав смысл всех сказанных им фраз, звучавших из-за тона как самые сладостные комплименты. Смотря мне в глаза, Винс улыбался и выглядел таким счастливым, что я и позабыл истинную причину моего возвращения в оставленную мной квартиру. Были важны только эти глаза, заплясавшие разными оттенками в полутьме комнаты, эти руки, которые были мне нужны долгое время, и этот голос, засевший у меня на подкорке сознания. — Вместе, Джан, — на придыхании прошептал он, и неожиданно весь его пыл разом исчез, изменившись на уязвимое выражение лица. — Я не хочу никуда возвращаться, я не хочу ни с кем видеться, я не хочу ничего решать, правда, я хочу спокойствия. Хочу тебя рядом, и спокойствия. Устал, понимаешь? — Понимаю, — еле выдавил из себя хрипом я, — понимаю, но... Я должен это решить. Ты хочешь оставить это всё? Оставить Астрид? Лейлу? Подумай о них. Если для тебя остальные неважны, то они-то должны были остаться у тебя в сердце. — За последнее время я слишком устал, чтобы думать о ком-то. Я даже о себе подумать не могу, просто... Голова ходит ходуном, ни одна мысль не задерживается надолго, тут же происходит что-то, из-за чего мой покой подрывается. Винсент придвинулся ближе ко мне, подтянув свой стул на колёсиках одним лёгким движением ноги, после оказался так близко, что у меня снова спёрло дыхание. На этот раз это было не следствием возбуждения. Глаза сами полуприкрылись, разглядывая каждую частичку человека напротив. Каскад ему определённо шёл, однако я уже успел заскучать по тем длинным, доходящим до плеч прядям, которые когда-то самолично заплетал в хвост, ощущая под пальцами каждую шелковистую прядку. В чём азиаты правда были лучше других – в волосах, за которыми ухаживали как за национальным достоянием, в правильных чертах лица, которыми, с какой стороны не погляди, хотелось вечно любоваться, и в атлетически сложенном телосложении. Винсент морепродукты не любил, как и всю японскую кухню, поэтому я, зная, как он любит фастфуд, гадал, каким же таким образом он, так нездорово питаясь, оставался худым. — Ты плохо умеешь отпускать ситуацию, в отличие от меня. Но я не виню. Каждый по-своему реагирует на стресс, — промолвил он и наклонил голову, по-прежнему неустанно на меня глядя. — Если я при любом удобном случае убегаю от проблемы, ты цепляешься за неё и всегда решаешь – плохо или хорошо, уже неважно. Поэтому я не стану тебе перечить, я просто не хочу снова ссориться, никогда, понимаешь? Я не хочу тебя расстраивать. Пусть ты и вытворил вчера дичь, которую я хотел бы забыть, но я отпустил это. Ради тебя. Думая о том, как ты, наверняка, загоняешься, переживаешь, вот так до крови кусаешь пальцы, я просто не мог долго злиться. Ты как пёсик, которого хочется защитить. — Спасибо? — усмехнулся я и понял, что впервые показал хоть какую-то положительную эмоцию за весь наш разговор. Облегчение, наступившее после его признания, помогло мне восстановить сбившееся дыхание, и Винсент заметил эту перемену в поведении. Фыркнув, он не сдержался и, когда я только собирался кое-что сказать, притянул в объятия. Такие же горячие руки крепко стиснули заднюю часть шеи и затылок, пока пальцы водили по чувствительной коже и растрепавшимся кудрям. Ощущая на своей щеке мягкую текстуру его волос, я зарделся от радости, волной накатившей на меня, и сжал плечи парня в ответ, заползая замёрзшими и так и не согревшимися руками под шуршащий капюшон. Винсент жался как коала, и, хоть мне и были приятны эти прикосновения, меня настораживала общая картина – несмотря на то, что личный конфликт решён, есть уйма других неполадок, которые, по-хорошему, надо было бы решить: пропажа Астрид, подозрительный Алексей, Сокол, так ничего и не писавший после тех координат. Отстранившись от Винса, я обеими руками схватил его за лицо. Оно было осунувшимся, уставшим, под глазами, пустыми и блёклыми, разлеглись тени, кровь запеклась на нездорово бледной коже возле рассечённой брови. Наблюдая такую картину, я не мог не почувствовать острое желание защитить его, сейчас такого по-детски растерянного и искреннего. Когда-то кто-то, возможно, даже сам Винсент, сказал мне, что лучше решать проблему по мере её поступления и никогда не робеть перед её последствиями. Что ж. Если моя роль среди Нечистей такова, я не могу этому сопротивляться: наоборот, сделаю всё, чтобы защитить близких моему сердцу людей. Я притянул лицо напротив ближе к себе и нежным движением поцеловал образовавшуюся от сведённых друг к другу складку между бровями, поднялся выше и оставил второй поцелуй около виска, прямо рядом с кровавым пятнышком, а последний, третий, поцелуй был оставлен на макушке, прямо на блестящих в освещении чёрных волосах. Винсент вовсе подобного не ожидал и неожиданно состроил такую морду, что мне на секунду показалось, будто он вот-вот заплачет. — Раз его высочество устало от гражданских тёрок, пусть тогда понаблюдает за процессией в первом ряду, идёт? — предложил я и, не отпуская чужие погорячевшие щёки, выжидающе наклонил голову вбок. — Я не принуждаю тебя помогать мне, более того, прекрасно тебя понимаю. Отдохни, ладушки? — Мне кажется, что таким образом я просто предаю и тебя, и ребят, словно я безалаберный какой-то, трус, — нехотя возразил он. Я хмыкнул и ощутил на своих запястьях его невесомую хватку. — Тебе только кажется. Никто не праве осуждать тебя за то, что ты ничего не делаешь. Да и вообще, я приказываю тебе ничего не делать! Так ты согласишься перестать загоняться и просто понаблюдать за тем, как я спасу наши задницы? — Звучит так, словно ты хвастаешься собой. — Так и есть. Ты знал, что я очень самовлюблённый? — прищурившись, спросил я. — Это был риторический вопрос, я никого не люблю, кроме тебя. — Какая милота, — полуприкрыв в усталости глаза, протянул Винс и, убрав мои ладони со своего лица, спрыгнул со скрипнувшего барного стула. В глубине души я хотел согласиться на его предложение: уехать куда-нибудь далеко, где нас не достанут ни знакомые, ни работа, обосноваться там и умиротворённо провести Рождество, поедая мандарины и распивая горячий глинтвейн, только вдвоём, без кого либо ещё, полностью одни и предоставленные самим себе. Возможно, именно так я и хотел провести своё первое после такого длительного отсутствия этого праздника в моей жизни Рождество. Но не только Винсент был мне важен – Астрид, Чиэса, Ной, Николь, Камиль. Все они стали неотъемлемой частью моей и жизни, и личности, слишком сильно повлияли на меня, чтобы я вот так легко, как свободный и резвый Винс, отпустил их всех. Мне были важны все Нечисти. Особенно Астрид и Винсент. Особенно Винсент. — Так что ты тут делал всё это время? — поинтересовался он же, вырывая меня из мыслей. Он уже успел обойти всю кухню, заглянуть во все ящики и осмотреть их на наличие чего-нибудь вкусного. Конечной точкой стал холодильник, который стоял без хозяина уже больше трёх месяцев. Если он и захочет оттуда что-то взять, то... Благослови его бог. Точно, я же атеист. — Мои экстрасенсорные способности в кои-то веки дали хоть какие-то плоды. Лейла посоветовала мне провести ритуал. С его помощью я смогу понять, где держат Астрид, и мы с тобой, как сплочённые напарники, поедем её спасать, потом привезём к Алексею, скажем, мол, мочи своего Сокола к грёбанной бабушке, и тогда уж заживём. В таком-то случае можно будет и уехать куда-нибудь далеко, наплевав на всё и всех. — Постой... Какой «ритуал»? Винсент обшарил весь не такой уж и заполненный холодильник и, взяв из него баночку газировки, внимательно осмотрел. — Срок годности – от шести до девяти месяцев... Подходит, — пробормотал он и поставил колу на кухонный островок, продолжая копаться в моём холодильнике. — И безопасен ли он? Учитывая, что ты имеешь дело с, буквально, мёртвыми. — Да-а, в этом-то и проблема, — растерялся я и дотронулся до задней стороны шеи. — Возможно, я могу пострадать. Лейла объяснила, что ритуал занимает много человеческих сил, это нужно для того, чтобы выйти на контакт с духом. — «Выйти на контакт с духом»? — удивился парень и, не найдя в холодильнике что-то ещё стоящее, переместился к настенным шкафам. — Ты с ума сошёл, Джан? Ты не подумал, что именно может произойти после подобного? — Ну, как мне объяснила сестра, может пойти кровь из носа, подскочить давление, возможно, меня будет лихорадить. — Ага, понятно, — вздохнул Винсент и открыл нараспашку дверцы навесного ящика, — то есть, в бреду будешь ты, а лечить тебя мне? — Как будто тебя что-то не устраивает. — Да и вообще, с какого хера Лейла так много знает? — прописклявил он и, наконец, добрался до сестриной заначки – до большого коробка протеиновых батончиков. — Твою ж в рот! Джан! — повернулся ко мне с нескрываемой улыбкой. — Я это краду. И тут же, не стесняясь, вытащил всю коробку. Мне было не жалко, сказать честно, я даже не обратил внимания на то, что он расхаживает по нашей с сестрой квартире как хозяин, ведь голова была забита другим. Что, если мне правда не поздоровится после завершения ритуала? Что, если всё кончится не обычным бредом и температурой? Что, если Винсент не будет готов к тому, что последует за разрывом контакта с духом? Лейла же говорила, что я слишком боязливый для такого. Была права. Кочерга лежала на том же самом месте, где её оставил Винсент, я поднял её и, слушая на фоне бархатные восклики, не относящиеся ко мне, опустился на колени возле угла. Подперев половицу за её острый край, я продолжил рукой и ладонью потянул дощечку вверх. Послышался треск, и моему взору открылась чёрная лакированная шкатулка из дерева, засыпленная пылью. Винсент тут же, как ужаленный, бросил всё своё угощение на сегодня около раскладного дивана и подлетел ко мне. Его пальцы накрыли моё плечо, и он, осознав, что надолго застрял тут, начал снимать с себя уличную одежду. — Что это за шкатулка дьявола? Надеюсь, там не что-то по типу фамильного амулета, который призовёт не того духа и разгневает его настолько, что тот начнёт ломать нас на кусочки, вырывать кишки, сжирать сердце... Крышка коробочки держалась хлипко, невольно слетала при каждом неровном движении. Я поднёс её ближе к лицу, чуя странный запах, который Винсент, видимо, вместе со мной не почувствовал. — Мозг съест, и спинной, и головной, досуха выпьет, даже капельку крови не оставит! — Не. Тут совсем не амулет. — А? — бросил беззаботно тот и оторвал взгляд от окна, за которым потихоньку оживал ночной город. — Жалко, я подобное... Он повернулся ко мне и опустил глаза на содержимое шкатулки. Я усмехнулся с его реакции. — ...в кино видел. Это. Что. Такое. Джан?! — Фамильные пальчики, — улыбнулся не подходящей ситуации ухмылкой я, — попробуй, пальчики оближешь. В шкатулке, помимо каких-то потерянных от собратьев бус и всякого старинного мусора в виде записок и бумаги, лежали в оторванной газете две длинные косточки чьих-то аристократичных красивых пальцев. Бежевого цвета кость в некоторых участках закрывала сохранившаяся, видимо, забальзамированная, кожа серого тусклого оттенка. — О таком Лей меня и предупреждала... «Когда откроешь шкатулку, не удивляйся, то, что там будет лежать, тебя особо не порадует. Бабушка Дениз часто совершала ритуалы и использовала это, кладя крест-накрест. Таким образом, ты провозглашал себя на время проводником живых и мёртвых и давал понять, где ты» — Хочешь? — Спятил?! Я даже прикасаться к этому не стану! — возмутился Винсент и сбежал на матрас, доставая один протеиновый батончик, создавая себе уют и замыкаясь. — Проводи ритуал сам, я просто буду наблюдать. Хватит с меня ваших... семейных тайн. — Ты не представляешь, как меня достали мои семейные тайны, — вторил ему шёпотом я и оглянулся: пора приступать к работе.