Безмолвная буря

Лес, где начиналось состязание, казался живым. Но не в том смысле, в каком должен быть жив лес — он дышал, как зверь, следящий из-под листвы за каждым шагом. В воздухе висел невидимый ток — напряжение, как перед бурей. Мегуми шёл первым, глаза бегали. За ним — Нобара, стиснувшая зубы, Панда, Маки, Инумаки… и Юджи. Он держался в тени, будто боясь снова стать центром чего-то непоправимого. — Вижу движение, — коротко бросил Мегуми. И тут, из-за деревьев, как по команде, вышли они: Камо, Момо и Тодо. Киотская тройка. — Ну наконец-то, — Тодо улыбнулся, будто встречал старого друга. — Юджи. Ты всё ещё дышишь. Моё сердце… ликует. Юджи напрягся, но ответил: — Рад тебя видеть. Думаю? — Ты всё ещё любишь Дженни? — Конечно. Тодо удовлетворённо кивнул: — Тогда мы братья. Остальных, прости, придётся бить. — Сомневаюсь, что тебе это удастся, — рявкнула Маки. И всё сорвалось в бой. Катана в руках Маки — та самая, которую вручила ей Акико — вспыхнула глухим вихрем при каждом ударе. В её движениях появилась новая чёткость. Металл будто знал, что нельзя подвести ту, кто доверил себя через клинок. — У неё техника резонирует с энергией Амакавы, — отметила Мей Мей в наблюдательной. — Это не оружие. Это… обет, — отозвалась Акико. Годжо, откинувшись в кресле, лениво приподнял бровь: — Что-то ты слишком сентиментальна сегодня. — Не сентиментальна, — холодно. — Просто вижу, кто не подвёл. И в этот момент — гул. Мир будто провалился вглубь себя. Печати в комнате наблюдения затрещали, воздух наполнился давлением. Свет погас на секунду. — Завеса, — хрипло сказал Яга. — Снаружи. Мей Мей подалась вперёд: — Она… исключает Годжо. Взгляд Годжо изменился. Лёгкость испарилась. Он уже стоял, на долю секунды замирая. Затем резко: — Я иду. Кто со мной? — Я, — сказала Акико. Без тени сомнения. — С востока обойти можно, — сказала Утахиме. — Но торопитесь. — Не жди меня, — бросил Годжо через плечо. Акико уже была на полпути к выходу. *** Внутренний двор Техникума был в огне. По разрушенным аллеям ползли проклятия — огромные, жирные, деформированные, как мертворождённые чудовища. Некоторые из них были разумны — те, кого создали из злобы, боли и предательства. А кто-то — просто жаждал разрушения. Акико неслась по коридорам, как ветер. Безмолвная буря — её шагов не слышно, только свист воздуха за спиной. Катана на спине дрожала от напряжения. Она чувствовала его. Он был близко. И вот он — Махито. Он шёл по зале библиотеки, невесомо переступая через труп преподавателя. Улыбка на губах, как у ребёнка, нашедшего любимую игрушку. — Амакава-сан, — произнёс он, будто приветствуя старую знакомую. — Ты всё такая же холодная. Как гроб. — А ты всё такая же пародия на форму жизни, — отрезала она. — Помнишь того мальчика? С серыми глазами… — он покачал головой, делая шаг. — Был твоим братом? Мир вокруг вспыхнул болью. В груди Акико что-то сжалось. Шрам на бедре будто зазудел. — Я хотел сохранить его голову. Но она треснула. — Он усмехнулся. — Мягкий был. Как и твоя мать. Катана вылетела из ножен. Первый удар — вихрь, рассекший стены. Второй — вспышка, как раскат молнии. Она не говорила. Она била. С ветром, внутри которого была вся боль, ярость, обет мести. Но Махито… Он менялся. Его тело, как глина, избегало реза. Один удар — и он прорвался, касается её живота. Акико отлетает назад, ударяясь о колонну. Боль расползается по боку, кожа начинает чернеть — проклятое искажение формы. — Ты всё та же маленькая девочка, — говорит он. — С глазами, полными злобы. Ненависть так вкусна. Она поднимается. Пошатывается. Кровь течёт. Но ветер — начинает закручиваться вокруг неё. — Последний раз ты тронул кого-то из моих, — шепчет она. "Безмолвная буря: Третий уровень. Порочный шторм." Вокруг — вакуум. Всё, кроме неё, начинает замедляться. Махито ощущает это — давление, как при погружении на дно океана. Он делает шаг — и вихрь разрывает ему руку. — Неплохо… — сипит он. — Но ты… опоздала. Он готовит финальный удар — и тут: ВСПЫШКА. Воздух взрывается белым. Пространство ломается. И появляется он. Годжо Сатору. Без очков. С пустыми, сияющими глазами. Волосы чуть растрёпаны. Шаг за шагом он идёт вперёд, и проклятая энергия сама уходит с дороги. — Ты нарушил завесу, — прохрипел Махито. — Я уничтожил её, — ответил Годжо. — Потому что никто не трогает её. Он подошёл к Акико. Она слабо держалась на ногах. — Мог бы прийти чуть раньше, — выдавила она. — А ты могла не геройствовать. Но упрямство — тоже твой стиль. — Он говорил про моего брата, — тихо. — Я знаю. Он всё ещё дышит? — Пока да. Годжо повернулся к Махито. Лицо было пустым. — Твоя ошибка, Махито, была в том, что ты тронул неправильную душу. И началась буря. Настоящая. *** Бой Годжо и Махито не был сражением. Он был столкновением двух вселенных, в которых не было места ничему живому. Пространство между ними то растягивалось, то сжималось, как грудная клетка чудовища. Каждый шаг Годжо отзывался ударом, каждый жест — искривлением реальности. Махито пытался шутить. Но смех не шёл. — Ты стал... серьёзным, Годжо-сан, — прохрипел он, уклоняясь от очередного удара. — Всё из-за этой женщины? — Нет, — ответил Годжо. — Из-за тебя. "Синий." Махито отбросило через колонну. Пыль. Рёв энергии. Стены осыпаются. Он пытается встать — но больше не успевает. "Красный." Взрыв. Пространство всасывается внутрь — и разрывается. Годжо не кричит. Он молчит, а его глаза горят, как у божества, утратившего веру в милосердие. Акико отступила за поворот. Тело гудело. Проклятая энергия от прикосновения Махито всё ещё разъедала ребра. Она прижала руку к боку — кровь тёмная, почти чёрная. Её дыхание стало хриплым. Она осела у стены, закрыв глаза. Ты ведь снова одна, да, Акико? Как тогда. Когда не смогла спасти никого. Где-то в глубине разума всплыли образы. Дождь. Ночь. Ветер шепчет по мёртвым тропинкам клана. Шрамы. Кровь. Брат. Его рука, лежащая на земле, ещё теплая. — Не бойся, Кико, — прошептал он ей тогда, когда она была всего девочкой. — Ты — ветер. Никто не поймает ветер. Но Махито… он поймал. А теперь — и Сукуна заметил это. *** Внутри Юджи что-то дрогнуло. Он замер, сражаясь с Тодо бок о бок. Тело дёрнулось — как будто что-то чужое потянулось наружу. — Ах... она снова слаба, — прошептал голос в голове Юджи. — Как тогда. Помнишь, как она визжала, когда я вырывал у неё семью? — Нет! — выкрикнул Юджи, хватаясь за голову. — Юджи?! — окликнул Тодо. — Она видела меня тогда, и ты видел её теперь. Слишком поздно прятать нас друг от друга, мальчик. Я знаю, кто она. Сукуна хохотал. — Интересно, если я разорву тебя на части… она снова услышит голос своего брата? Или свой собственный крик? Юджи упал на колени, в висках пульсировало. — С ним что-то не так, — бросила Маки. — Что-то просыпается, — прошептал Мегуми, — Плохое. Акико открыла глаза. Где-то вдали — вихрь и свет. Это Годжо. Она попыталась встать — ноги предательски подогнулись. В животе — клокотала кровь. Сознание шаталось, как свеча на ветру. — Нельзя сейчас, — прошептала она. — Я должна… его остановить. Ты не должна никому ничего, — сказал голос брата внутри. — Ты просто хочешь. Потому что ты выжила. Слово "выжила" прозвучало как приговор. Она выжила, когда все умерли. И теперь — снова живёт. Ради них. Она уперлась ладонями в землю. Проклятая энергия затрепетала, как парящий над землёй поток. И в этот момент Годжо оказался рядом. Он схватил её прежде, чем она упала. Легко. Быстро. Как будто знал, что она не выдержит. — Всё, — сказал он. — Довольно. Она посмотрела на него. Серые глаза. Взгляд — не больной, не растерянный. Просто — тихий. — Он знает. Сукуна. Он сказал, что помнит. — Голос едва слышен. — Это не конец. — Я знаю, — ответил он, глядя в её глаза.  — Но теперь ты не одна. Он аккуратно поднял её на руки. Лёгкая. Как перо. Но внутри — буря. И где-то вдалеке… Сукуна усмехнулся. — Слишком поздно. Мы уже связаны, Амакава. И в следующий раз… ты сама позовёшь меня по имени. *** Тишина. Густая, вязкая, как патока. Даже ветер — замер. Ни шагов. Ни дыхания. Только тишина, от которой звон в ушах. Акико стояла посреди разрушенного дома. Те стены, что были когда-то родными, теперь — обугленные, мёртвые. Пепел под ногами вздымался от каждого шага. Она знала это место. И всё же — оно будто изменилось. Оно смотрело на неё. — Кико… Мальчишеский голос. Она обернулась. В проходе стоял он — брат. Чистое лицо. Румянец на щеках. Серые, как у неё, глаза. Он смотрел на неё — живой. Невозможный. — Ты пришла… ты всё-таки пришла… — Это сон, — сказала она глухо. — И что? — ответил он. — Ты же всё равно хочешь остаться. Он протянул руку. Она шагнула к нему — пальцы дрогнули. Он был близко. Совсем рядом. На шаг. И тут... глаза его изменились. Чёрные радужки. Красные зрачки. Улыбка — перекосилась. И голос стал другим: — Вот ты где. Маленькая буря. Ты прячешь шрамы, но они всё ещё пахнут страхом. Сукуна. Образ брата разлетелся, как пепел. И на его месте — мужчина с кожей бледной, как смерть, и глазами, полными древнего веселья. Он сидел на развалинах трона, сделанного из костей и обугленного дерева. — Уходи, — процедила она. — Я уже внутри, — ухмыльнулся он. — Знаешь, почему тебе снится этот сон? Потому что твой барьер треснул. А ты устала. А внутри тебя осталась только одна истина: Он встал. Медленно. Беззвучно. — Ты хочешь меня убить. Но ещё сильнее — ты хочешь, чтобы я убил тебя. Тишина. Ветер прошёлся сквозь зал, и по полу пополз пепел. — Как тогда, — продолжил он. — Когда убили твоего брата, ты стояла, прижавшись к стене, и думала: «Забери и меня». Акико шагнула вперёд. В груди — пульс. Шрамы под кожей — снова горели. — Молчи. — Ты взрослая, умная, сильная… но внутри всё та же девочка. И если придёт момент… ты снова не сможешь выбрать — Юджи или ты. Годжо или ты. Жизнь или ты. Он подошёл. Почти касаясь. Его голос — как яд, обволакивающий разум. — Хочешь знать правду? Когда всё начнётся — ты сама впустишь меня. Потому что я — единственный, кто знает, что ты на самом деле чувствуешь. Он провёл пальцем по её щеке. — И когда ты устанешь снова быть героем — я буду ждать. Как и тогда. Под кровавым небом, где всё началось. И вдруг — резкий крик. Вспышка. *** Акико проснулась, задыхаясь. Боль в боку — реальна. Пот на висках. Сердце колотится, как бешеное. Комната — лазарет. Белые стены. Тишина. Только пульс. Дверь была приоткрыта. Тень — Годжо. Он сидел на стуле, глаза прикрыты, руки скрещены на груди. Но она знала — он не спал. — Ты дрожишь, — спокойно сказал он, не открывая глаз. — Это был только сон, — прошептала она. — Нет, — мягко ответил он. — Это был он. Снаружи, в тишине предрассвета, над крышей техникума пролетел вихрь, который не касался земли. И далеко-далеко, в глубине разума Итадори… Сукуна улыбался.