Спертый воздух

Солнце, настырное и резкое, впилось в веки сквозь щель между шторами. Марта застонала, отвернулась к стене, но наткнулась на спину Дмитрия. Он лежал, как каменная глыба, занимая две трети кровати, дыша ровно и гулко. Каждый его вдох отдавался в ее висках тупым давлением. «Спёртый воздух» – мелькнуло в воспаленном сознании. Тот самый, которым сложнее дышать, чем выйти из комнаты. Она втянула воздух, но легкие не наполнялись, будто в них насыпали песка. Мелкого, колючего. Марта осторожно приподнялась, стараясь не задеть его. Ноги нащупали холодный пол. В комнате было душно, несмотря на открытое окно. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, словно пропущенный через легкие много раз и никуда не улетевший. Он пропитал все: пыль на комоде, складки занавески, даже страницы нотной тетради, валявшейся на пианино у стены. Девушка подошла к инструменту. Старый "Красный Октябрь", подарок матери и единственное ценное, что она вывезла из прошлой жизни. Тетрадь лежала раскрытой. На странице – начатый этюд, ее попытка поймать то тревожное предгрозовое состояние, когда в воздухе дрожит марево, а горизонт клубится. Но что-то пошло не так. Чернила, дешевые, синие, расплылись по бумаге в нескольких местах, превратив нотные знаки в бесформенные синие лужицы. Дождь прошлой осени. Марта открыла окно настежь после ссоры, забыв про тетрадь. Теперь страницы были волнистыми, а ноты – призраками. «Залитая прошлогодним дождём тетрадь – это тоже ты», – подумала она с горечью, проводя пальцем по шершавой, деформированной бумаге. Беспорядок. Неудача. Марта попыталась вспомнить вчерашний разговор. Вернее, не разговор, а тот каскад взаимных упреков, что обрушился на них, как всегда, из ниоткуда. Повод стерся сразу. Осталось только ощущение: каменистая почва под ногами, невозможность найти опору. Слова, которые она бросала, казались ей острыми, заточенными. Но попадали в вату, в какую-то вязкую, беззвучную субстанцию, которой он умел обволакивать себя. А его слова… Его слова были как тупые удары. Не объясняющие, не проясняющие, а лишь констатирующие ее несоответствие. Ему. Жизни. Чему-то неосязаемому. «Не расскажу, ибо слов не припомню таких, не знаю диагнозов…» Какие слова могли описать это? Как назвать болезнь, при которой живой, пульсирующий поток чувств – эти шестнадцатые, восьмые ноты ее души – он методично превращал в… паузы? В молчание. В пустоту. Девушка видела, как гаснет искра в его глазах, когда она начинала говорить о музыке, о том, как небо перед грозой опьяняет своей тревожной красотой, как захватывает дух на краю пропасти. Он не видел марева. Он видел только практическую опасность края. И ее слова разбивались об эту стену рационализма, рассыпаясь в немую ярость. Она села за пианино, осторожно прикоснулась к клавишам. Звук был глуховатым в спёртом воздухе. Попробовала сыграть этюд. Мелодия, рождавшаяся в ее голове светлой и стремительной, под пальцами становилась рваной, неуверенной. Чтобы описать, как из шестнадцатых нот и восьмых ты делаешь паузы… Он врывался в ее ритм незваным диссонансом, выбивая такт. Даже не словами. Взглядом. Вздохом. Молчаливым неодобрением ее "непрактичных" восторгов. И музыка распадалась. Оставались обрывки. Паузы, зияющие, как провалы. За спиной послышалось движение. Дмитрий потянулся, и громко зевнул. Марта замерла, пальцы зависли над клавишами. «Потому что мне трудно, безбожно трудно с тобой говорить, когда просыпаемся». Утро было худшим временем. Ночные обиды еще не осели, не покрылись пылью забвения. Они были свежи, как синяки. А дневной свет делал все слишком явным, слишком уродливым. – Кофе будешь? – его голос был хриплым от сна, лишенным интонации. Не вопрос. Констатация обязанности. Горло сжал спазм. Как непристойно местоимение "мой" колотится в горле. "Мой муж". Эти слова казались ей вдруг чудовищной ложью, насилием над реальностью. Он не был "ее". Он был чужим. Посторонним человеком, застрявшим в ее жизненном пространстве, как заноза. Но попробуй вытащить – будет больно, будет кровоточить, останется пустота, которая, возможно, страшнее самой занозы. – Да, – выдавила она, не оборачиваясь. – Спасибо. Он зашаркал в кухню. Звук включенной кофемашины, лязг ложки о кружку – привычные утренние шумы, которые сегодня резали слух. Потому что любые слова, даже Логоса вечная вязь, на языке – смородиновой оскоминой. Да. Оскомина. Противная, сковывающая кислота на языке. Что бы Марта ни сказала: «Доброе утро», «Как спалось?», «Погода хорошая» – все обернется фальшью, вызовет эту тошнотворную вязкость во рту. Бессмыслицей. Потому что главное – спёртый воздух между ними, давление, висящее тяжелее барометрического перед грозой, – останется неназванным, запретным.  Девушка встала, подошла к окну. Город внизу уже кипел, и звуки доносились приглушенно, как из-под воды. «Потому что нельзя научиться летать, боясь» – эта мысль пронзила ее внезапно и остро. Страх. Он был вездесущ. Страх его молчаливого осуждения, его внезапных вспышек гнева, редких, но оттого еще более пугающих, как удар грома среди ясного неба. Страх быть одинокой или остаться с ним. Страх, что это и есть жизнь, парализовал. Сковывал крылья, о которых она когда-то мечтала, глядя на пролетающих за окном птиц. Мечтала написать музыку, которая взлетит, а теперь с трудом выдавливала из себя рваные звуки. Потому что бесформенно. Да. Их отношения не имели формы. Это была амеба: вязкая, постоянно меняющая очертания, но всегда заполняющая собой все пространство. Не любовь. Не дружба. Не война даже. Просто… сосуществование в атмосфере невысказанного недовольства и усталости. Потому что выматывает, скользит, вытягивается в нить, песком просыпается… Марта чувствовала, как силы утекают сквозь пальцы, как песок в часах. Каждый день – крошечная смерть надежды. Каждая попытка пробиться к нему, к пониманию его, заканчивалась ощущением, что она скользит по гладкой, отполированной стене без единой зацепки. Он поставил кружку с кофе на подоконник рядом с ней. Пар поднимался тонкой струйкой. Они молчали. Молчание висело между ними плотной, колючей завесой. Потому что опять против шерсти, и вечно оскалена пасть; вытерты ижицы… "Ижицы" – последние буквы старого алфавита, символ чего-то редкого, сложного, почти стертого из памяти. Все редкое, сложное, тонкое в их жизни было стерто. Осталась только «оскаленная пасть», готовая к рычанию, к защите своей территории недовольства. Любое слово, любое движение сейчас было бы против шерсти – вызовет шипение. Девушка взяла кружку. Горячий фарфор обжег пальцы, но она не отдернула руку. Физическая боль была проще, понятнее. Марта сделала глоток. Горько. Смородиновой оскоминой. – Спасибо, – повторила она автоматически. Он кивнул, глядя куда-то поверх ее головы, в серый утренний город. – Сегодня поздно вернусь, – сказал он. Не "будешь волноваться?", не "извини". Просто констатация. Очерчивание границ своего отсутствия. – Хорошо, – ответила девушка. Голос звучал чужим. Он повернулся, пошел в ванную. Дверь закрылась. Марта прижала лоб к холодному стеклу окна. За стеклом – пространство, воздух, свобода. Но выйти туда значило… что? Уйти? Навсегда? Мысль об этом вызывала не облегчение, а новый приступ удушья. Паническую пустоту. Потому что ты – спёртый воздух, с тобой невозможно дышать. Но кроме – не дышится. В этой дилемме был ее собственный ужас. Он был ее атмосферой. Ядовитой, удушающей, но единственно известной. Без него – вакуум. Неизвестность. Страх перед этим вакуумом был сильнее страха задохнуться. Она была прикована к этому спёртому воздуху, как глубоководная рыба к своему ядовитому илу – вынырни на чистую воду, и погибнешь от непривычного давления. Марта услышала, как в ванной включился душ. Шум воды. На мгновение он заглушил тиканье настенных часов, этот вечный отсчет времени, прожитого впустую. Девушка вздохнула. Глубоко. Насколько позволял спёртый воздух. Он все еще стоял в комнате. Он был в страницах тетради. В пыли на пианино. В горьком привкусе кофе на языке. В ее собственных легких. Она подошла к тетради. Взяла карандаш. Над расплывшимися от дождя нотами она попыталась нарисовать… что? Ноты? Но рука не слушалась. Линии получались кривыми, дрожащими. Марта скомкала лист, швырнула его в угол. Бумажный шар покатился и замер у плинтуса. Бесполезно. Бесформенно. Душ в ванной выключился. Скоро он выйдет. Надо будет говорить. Или не говорить. Делать вид. Жить в этом воздухе. Дышать им, потому что другого воздуха нет. Потому что кроме – не дышится. Марта подняла скомканный лист. Разгладила его на крышке пианино. Морщины, заломы, синие разводы. Бесформенное пятно страдания. Она положила ладонь поверх него, прижимая к дереву. Как надгробную плиту. Над могилой чего-то, что так и не смогло взлететь. Над могилой слов, которых не нашлось. Дверь ванной открылась. Он вышел, утирая лицо полотенцем. Его взгляд скользнул по ней, по скомканному листу, по пианино. Ничего не выражая. – Я пошел, – сказал он, направляясь к прихожей. Марта не ответила. Она стояла у инструмента, прижимая ладонь к бумаге, дыша спёртым воздухом, который был им обоими и тюрьмой, и единственным домом. Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина. Тяжелая, полная, как спёртый воздух перед грозой, которая никогда не разразится. Она сделала еще один глоток остывающего, горького кофе. И ждала. Не зная, чего. Просто ждала следующего вдоха в этой невыносимой, но неизбежной атмосфере.