My dear R...

Мой дорогой R, Я действительно ненавижу тебя. Ненавижу с того самого дня как в Надор отец вернулся в гробу. Ты представляешь, мой дорогой R, каково это держать холодную тяжелую руку, зная что она больше никогда не прижмет тебя к груди? Каково это вглядываться в окаменевшую маску лица, надеясь что это лишь дурной сон? Что сейчас откроются серые строгие глаза, что сейчас отец сделает хриплый вздох и снова начнет дышать. Что случится чудо. Чуда не произошло. Отца похоронили скромно, почти без почестей. Мама облачилась в вечный траур. А я стал герцогом Окделлом. И последней надеждой Талигойи, чтоб ее ызарги на том свете драли. Мой дорогой R, я столько раз проклинал тебя. Когда смотрел на крохотный пыльный семейный портрет, и понимал, что как раньше уже никогда не будет. Семьи больше не было. По замку бегали люди и выносили все: драгоценности, семейные реликвии, мебель, и даже книги. Мы сидели с сестренками в потайной каморке под лестницей. Я закрывал ротики Дейдри и Эдит, отворачивал от щели Айрис, и молился о том, чтобы они не нашли нас. Малышки почти не помнят о том ужасном времени. Айрис помнит не все. А вот я не забыл ничего. Мой дорогой R, мне было всего одиннадцать, когда все это случилось. И это чувство закатного ужаса я пронес навсегда. Я мало, что мог понять: какой-то озлобленный человек с вышитым олларианским гербом душил мою мать, задирая ей юбку. Мама сквозь зубы стонала и роняла злобные слезы. Потом он швырнул ее в стену и я увидел капли кровь на белых лодыжках. Мама конечно же тут же одернула серое платье, но эти красные разводы навсегда отпечатались в памяти. Мой дорогой R, а ведь это не самое страшное. Знаешь, что самое страшное? Если бы они нашли Айрис и девочек — сделали бы это с ними. Мой дорогой R, ты когда-нибудь видел мертвый плод? А я видел. Мой брат, которому было не суждено родиться. Серовато-красный сгусток с наметившимися человеческими пропорциями. Я давился рыданиями и тошнотой пока выносил окровавленные простыни и старая Нэн отстирывала их. А маленький комочек был закопан на псарне. Не ребенок. Не человек. Без могилы и должного погребения. Мой дорогой R, ты когда-нибудь голодал? Вряд ли. Южный край процветает и всегда процветал. Это мы, в далеком, неласковом Надоре, едва сводили концы с концами. Мои люди дохли как мухи от болезней, холода и голода. Половина Надора — склеп. Столько могил нигде не увидишь. Года три покойников даже не хоронили — сжигали. Просто сил не было. Дохли один за другим. Даже не умирали. ДОХЛИ. Неурожай, эпидемии, иссохшая, промерзшая земля, не пригодная для посевов. Удивительно, как мы не скончались вместе с нашими людьми. Нашей пищей был черствый хлеб, мутная вода и молитвы. Иногда можно было получить миску жидкой похлебки. Мой дорогой R, я никогда не прощу себя за то, что воровал еду у своих же людей. Помню, как ободрал с тонкой, иссохшей яблони последние три яблока — кислых и серых, как ломал пальцы о кору, сдирая ее со ствола. Кору мы замочили в воде и жевали, представляя что это недоваренный кусочек курицы. Яблоки я поделил между девочками. Каждой по одному. А сам потом долго обсасывал огрызки. Мы немного встали на ноги, спустя каких-то смертоносных два года. Непростительно короткий срок для предателей — по мнению чертовых Олларов. По мнению общества — мы страдали слишком мало. А я никогда не забуду какой громкой бывает мертвая тишина. Мой дорогой R, иногда я думал, что умру. Меня часто душил кашель, Я задыхался и падал в обмороки, но матушка запрещала звать лекаря. «На все воля создателя. Если суждено умереть — пускай.» Надорская болезнь. Никто в Олларии не страдает приступами, а если и страдает то избавляется от нее за месяц-два. Только в Надоре от этого умирают. За чужую подлость заплатил целый край. Здорово, правда? Мой дорогой R, возможно мне стоило задохнуться. Тогда бы мне не пришлось сейчас сидеть и писать письмо самому любимому и самому ненавистном человеку в своей жизни. Мой дорогой R, эсператистскую чушь я возненавидел очень быстро. Еще быстрее чем тебя. Сложно верить в Создателя, когда тебя окружают одни трупы. Ни одной молитвы он так и не услышал. Зато часть и без того маленькой прибыли матушка посылала на нужды церкви. Пока нас обдирали как липку. Пока люди умирали десятками тысяч. Пока у ее детей не было возможности посетить лекаря. Мирабелла Окделл отсылала деньги эсператистам. А за отказ молится однажды хорошенько высекла Айри. Красные вспухшие полосы раскрасили ей всю спину и ноги. Отметины сходили год. Мой дорогой R, я ненавидел тебя всей душой и готов был положить жизнь лишь бы отомстить. За все. За то, что убил отца. За то, что матушка из суровой, но любящей женщины превратилась в иссушенное существо без души. За то, что Надор рухнул в Закат. За собственные слезы и боль. И когда пришло приглашение в Лаик, я знал, что не доживу до выпуска. О моих планах не знал никто: ни матушка, ни дядя Эйвон, ни даже эр Август. Конечно они все намекали на мой сыновний долг, но никто и помыслить не мог насколько решительным я был. Выкрасть родовой кинжал было несложно. Просто подгадать момент, когда Арамону в очередной раз развезет от вина, а Отца Германа не будет поблизости. Я намеренно вел себя тихо и прилично. Не влезал в драки или споры, не реагировал на подначивания Эстебана и Капитана. Учился вполне неплохо, но звезд с неба не хватал. Серая мышь. Ни рыба ни мясо. Обычная посредственность. А в день, когда нас выпустили из Загона, спрятал под одеждой кинжал и сбежал от кузена на улицу Мимоз. О, твой адрес я узнал давно. Едва ли не в первые дни пребывания в этом гадюшнике. Мой дорогой R, не знаю заметил ли ты незваного гостя в саду или нет, но от фехтования ты не отвлекался ни на минуту. Твои длинные черные волосы колыхались в такт движениям — таким отточенным и элегантным, я помню как долго не мог оторвать взгляд от тебя. Тогда я понял одну вещь — фехтование, это, ни кошки, не ноги! Фехтование — это сам ты. Бледная, чересчур бледная для кэналлийца, рука была продолжением шпаги. Ты работал не плечом — запястьем, орудовал шпагой словно дирижер палочкой. Так искусно и легко. У моего отца и шанса не было. Даже на линии. Но про нее я узнал гораздо позже. Я смотрел на Отродье Леворукого, и уже тогда сердце билось с нечеловеческой силой, а щеки горели в смущении. Я ненавидел тебя, но дыхание перехватило, а руки затряслись. И я смотрел завороженно на этот дикий танец смерти. Мой дорогой R, я так и не смог ударить в спину. Сбежал как трус. Не понимая, что уже в ловушке. Ты поселился в моей голове и я никак не мог выгнать тебя оттуда. Я видел тебя только мельком, но твои черты, пусть и смутные, неточные, рождались на клочках бумаги. Я рисовал тебя, сам того не осознавая. А когда осознавал — рвал на клочки, сжигал, заштриховывал. Ох и доставалось от менторов за испорченные доклады и эссе! Мне тогда удавиться хотелось. Я волей-неволей возвращался мыслями к тебе. Я копировал твой стиль фехтования, я поглощал трактаты про тебя. Я слушал проклятых кэналлийцев, когда они болтали на своем языке. Представлял тебя. Я учил кэналлийский. Тайно, трясясь со свечкой в библиотеке, боясь быть пойманным. Как бы я это объяснял, если даже самому себе не мог признаться — я влюбился в первый раз. В мужчину. В кэноллийца. В своего кровника, который и думать про меня забыл. В человека, которого видел лишь со спины и вполоборота. Мой дорогой R, когда я получил известие, что кардинал запретил брать Окделла в оруженосцы, я едва не сошел с ума. Я понимал, что так и не увижу твоего лица. Я ненавидел себя за эти чувства, но ничего не мог с этим поделать. Мне хотелось посмотреть тебе в глаза. Может ты тоже жалел о смерти Эгмонта? Может тебе было хотя бы чуть чуть не плевать? А Кардинал хотел отобрать эту возможность. Но в итоге все обернулось совсем неожиданно, правда? Мой дорогой R, у тебя поистине бесстыжие глаза. И такие красивые. Чернильно-синие. С длинными ресницами, которым позавидует любая модница. Но тогда там не было ни капли вины. Только скука. Мой дорогой R, ты взял меня назло Сильвестру. Но я тебя не виню. В тот момент, когда все Люди Чести поджали хвост, я разочаровался в них в первый раз. (Впереди было еще целое море разочарований.) А ты спас меня. Пусть и не с благородными намерениями. Мой дорогой R, я припал к твоей бледной руке, что убила самого близкого мне человека, но не почувствовал горечи или гнили. Только холодный камень в перстне и немного горячей кожи. Захотелось рывком содрать с тебя все перстни и прижаться губами к тонким пальцам. Чтобы ничего не отделяло меня от тебя. И я с таким трудом подавил этот порыв. Ты опять же…ничего не заметил. Мой дорогой R, я был тебе не нужен. Ты сказал мне об этом прямо, без утайки. Было больно. И я не понимал, чем же я так успел нагрешить за шестнадцать лет, чтобы полюбить такого мерзавца как ты? Неужели это карма за те кислые яблоки? А у Создателя, если он есть, отменное чувство юмора. Я тебе был не нужен, но ты мне был нужен как воздух. Мой дорогой R, каждая твоя злая насмешка рубцом оставалась на мне. А что я мог сделать? Ответить тебе в тон я не мог. Мозгов не хватило бы. Оставалось вспыхивать как спичка, злиться, дуть по детски губы и впиваться ногтями в ладони, сдерживая истерику. Мой дорогой R, я знаю, что я — ничтожество. Ты напоминал мне об этом каждую минуту. А я продолжал совершать идиотские поступки, принимать отвратительные решения и хамить. Ты пойми, мой дорогой R, я не мог справиться с этой бурей эмоций и чувств внутри себя. Мне было больно и страшно. А картина, открывшаяся передо мной не предавала жизнерадостности. Прежние ориентиры рассыпались в труху. Пока мы в Надоре голодали, Люди Чести нажирали себе бока, пировали от души, осыпали себя драгоценностями и золотом, портили девок. Почему никто не поддержал отца? Тот же Штанцлер соловьем пел о том, какой он герой! Что ж вы не помогли семье героя? Трусы и лицемеры! А ведь я долгое время им верил!!! Мой дорогой R, я так и не смог тебя понять! То поманишь к себе, то грубым словом оттолкнешь. Повелителю скал, да и мужчине в целом, не солидно реветь по ночам в подушку как изнеженная эреа или ребенок, но я ревел от души. А утром как ни в чем не бывало шел получать от тебя по первое число на тренировке. Тебе доставляло отдельное удовольствие доводить меня до дергающегося глаза. Но при этом Эстебана и его прихвостней ты прикончил на месте. И кольцо с конем обратно отыграл тогда. Заботился. Или не заботился. Я должен был быть твоей вещью, твоей собственностью на три года. А свое ты берег. Мой дорогой R, стыдно признать, но каждый раз с Марианной я представлял тебя. Того, кого так ненавидел, но желал. Я представлял твои руки у себя на плечах, твои губы на моих губах. Я вдыхал сладкий аромат духов, и жалел, что в нем так много сладости, но нет остринки. Тогда бы было легче думать о тебе. Волосы у вас с Марианной были одного цвета. Мой дорогой R, мне суждено было бы влюбиться в нежное создание — королеву Катари. В нее влюблен каждый второй юноша Олларии, ты сам не уставал повторять это. Но у нас было кое-что общее. Влюбленность в Первого Маршала Талига. Мы оба тебя любили. Полагаю, догадайся Катари об этом — я бы не покинул монастыря. Она же так ревнует тебя. Врет, что ненавидит. Но я то знаю какого это. Я и сам пытаюсь каждый день убедить себя в этом. Мой дорогой R, в Варасте ты был великолепен. Жесток, но великолепен. Я по прежнему ненавидел тебя за извечные насмешки и придирки, за смерть Фэншо и смытую заживо деревню с людьми. За то, что хотел отослать вместе с Робером в Агарис. За то, что был так близко и далеко одновременно. Мы делили одну палатку на двоих. Мы делили друзей. Меня великодушно приняли в твой «высший круг». Я пил с тобой и генералами вино, слушал солдатские байки и чувствовал твою руку на волосах. А утром ты снова от меня отгородился каменной стеной. Мой дорогой R, именно в Варасте я понял, что ненавижу тебя настолько сильно, насколько люблю. И что скорее сам умру, нежели убью тебя. Мой дорогой R, я почти совершил государственную измену, когда увидел на твоих коленях полуголую Катари. Хотелось подлететь и свернуть суке шею. Как прильнула она к тебе! Как жадно кусала губы и прикрывала от удовольствия глаза! А ведь я считал ее святой и несчастной. Думал, что она любит тебя, но в голубых глазах я читал только животную похоть. И в душе кольнула зависть. Я бы тоже хотел иметь возможность обнять тебя, мой дорогой R. Когда Штанцлер кормит меня байкой про список Дорака мне становится почти смешно. Я как прежде ненавижу старикашку, но отрицать, что список на расстрел — бред сивой кобылы, глупо. Дорак не дурак. И не стал бы хранить подобное в письменном виде. Дураком считают меня. Перстень жжет руку. И я иду домой, прокручивая всю свою короткую жизнь рядом с тобой. Именно домой. Твой особняк стал мне домом. Ты стал моим домом. Но я по прежнему не был тебе нужен. Никогда. Мой дорогой R, ты правда веришь, что я могу тебя отравить? Ты грозно приказал поставить бокал. А потом слуги загнали меня в комнату. Ты долго о чем-то переговаривался с ними. Я мало что разобрал, несмотря на попытки учить язык. Но главное понял интуитивно — ты думал, что в бокале яд и приказал меня прогнать. Мой дорогой R, я не стал развенчивать подозрения. Я просто…просто устал! От всего! И от жизни в первую очередь. Всем я что-то должен! Всем от меня что-то надо! А у меня никто не спрашивал — Дикон, чего тебе самому хочется? А я бы ответил! Мне хочется, чтобы ты хотя бы раз по настоящему улыбнулся мне без сарказма. Как тогда, в Варасте, взъерошил мне волосы. Мне хочется, чтобы ты обнял меня. Не так как Катари. Чтобы ты и правда хотел меня обнять. Чтобы ты хотел поцеловать меня. Чтобы ты не считал меня разочарованием, идиотом, бездарностью и подлецом. Но видимо я слишком многого хочу… Да я сдаюсь. И мне стыдно. Но я так больше не могу. Ну почему ты не мог любить меня хоть на пол мизинчика?.. Мой дорогой R, ты же не бросишь моих сестренок? Пожалуйста… Я такое ничтожество и мерзость, но ты…ты другой! Епископ Онорэ был прав. Ты гораздо лучше, чем хочешь казаться. И чести у тебя больше чем у всех этих Ызаргов. Помоги им. Мой дорогой R, прости за сумбурность письма и за мокрые капли на бумаге. Я старался писать ровнее, но руки дрожат. И без того ужасный почерк наверное будет не разобрать. Я стараюсь реветь не на бумагу, но получается плохо. Мой дорогой R… Я действительно люблю тебя. С первой нашей встречи. И как бы я не старался задушить в себе эти чувства, они цветут как апельсиновые деревья в Кэналлоа летом. Помнишь, ты рассказывал? Обещал свозить показать. Видно не судьба. Но это ничего. Не вини себя. Вини меня. Так все делают. Во всем всегда виноваты Окделлы. Мой дорогой R, ту отраву в кольце я честно пытался пожевать. Но она настолько горькая, что желудок вывернуло почти сразу же. Прости за неудобства и грязь. Подумывал зарезать себя, но кинжал остался у тебя в кабинете. Хотя…полагаю кровь на ковре оттирать так же муторно как и блевотину. Я с трудом сделал веревку из простыней и привязал конец к ножке стола. Мне уже почти не больно и почти все равно. Мой дорогой R, я тяну с прыжком, продолжая писать письмо. Я наврал. Мне очень страшно. Я не хочу умирать, но и жить дальше не могу. Ведь ты так легко поверил в мое предательство… Каковы шансы, что ты еще раз назовешь меня юношей и поманишь пальцем? Каковы шансы, что я не пустое место для тебя? Сломанные игрушки выкидывают. Вот и ты выкинул. Готов отослать меня, не разобравшись, даже не поговорив!!! Мой дорогой R, рот сводит судорогой. Видно крупицы яда все же действует. Штанцлер сукин сын! А брехал, что смерть безболезненная. Именно он организовал несостоявшееся покушение на тебя. Надеюсь я дал тебе весомый повод избавится от него. Мой дорогой R, мне так жаль, что больше не будет совместных вечеров и бесед. Ты больше не сыграешь мне на гитаре, не споешь на кэналли. Ты был прав — долго наши кони не шли рядом. Мой дорогой R, прощай! Ты был одновременно лучшим сном и самым худшим кошмаром в моей жизни. Жалею лишь о двух вещах: о том что не сохранил ни одного твоего портрета, и о том что так и не нашел в себе смелости коснуться твоих губ. Романтично, не так ли? В стиле Дидериха. Жаль, что ты не любишь его. Я бы зачитал тебе пару строчек. Про глаза синие как ночь и голос как у певчей птицы. Про то как бушует в крови море и ветер, как горит сердце от тоски, каждый раз как я вижу твой гордый профиль. Мой дорогой R, я так много хотел сказать. Но уже времени нет. Надо решаться, пока не поздно. Пока твои люди не выломали дверь. Я слышу как поворачивается ручка. Хрен они откроют ее. Я придвинул тяжелую тумбу и завалил ее предметами. Но на всякий случай стоит поторопиться. Мало ли. Петля на шее. Письма на виду. Получилось короче, чем я ожидал. Сейчас залезу на подоконник и дело с концом. Не держи зла на своего глупого, ненужного юношу. Пожалуйста… Мой дорогой R, Я никогда бы не предал тебя… Я же правда люблю тебя…

̶Т̶в̶о̶й̶ ̶Р̶и̶ч̶а̶…̶

Твой Дикон.