Спонтанность

Пустой зал кинотеатра был вычещен и прибран, мерный шум кондиционеров и тусклый свет экранов позволял представить ночной или вечерний сеанс. Словно ничего не произошло. Словно титры, мелькающие перед глазами должны быть такими же скучными, как тогда, а не произносить неутешительное: возможно всех этих людей уже нет в живых. И больше никогда не будет. Хён откинулся в кресле и лениво отставил полупустое ведёрко на соседнее место. — Как по мне, фильм вышел довольно посредственным. — Думаешь? — Хёк пожовывал пластиковую трубочку, — Спецэфекты были на высоте. — С этим не поспоришь. Но сюжет! Какой идиот станет рисковать жизнью ради нескольких незнакомцев. Они ведь даже толком не узнали друг друга, какой ему с этого прок?! Хёк многозначительно мромолчал. А затем в голове у Хёна что-то щёлкнуло и он медленно и тяжело кивнул. Дьявол, похоже память начала подводить его. — А. Действительно. — Справедливости ради, для тебя все и правда были незнакомцами. И мы оба застряли там по одной причине. Давай просто... Не будем вспоминать былое в таком ключе. Молчание знак не то чтобы согласия, но того, что человеку нужно подумать. Так Хён и поступил. Открыл бутылку воды и сделал большой глоток: как же было приятно наконец не экономить. Немного покатав прохладу во рту, юноша сглотнул и покосился на замеревшего статуей друга. — Хёк... — М? — уши готовы слушать, а вот взгляд всецело обращен к уходящим именам и благодарностям. — Как думаешь, долго нам осталось?.. — Почему спрашиваешь? — Люди, что возвращаются из коконов, словно перерождаются. Но рано или поздно к ним возвращается способность... Желать. Чувствовать. Ощущать. К ним возвращается человечность. — К чему ты клонишь? — Насколько мы человечны сейчас?.. Титры подошли к концу и экран мигнул, картинка сменилась яркой синей проекцией. Хёк молчал, думал или не хотел отвечать? Вопрос ведь в самом деле был не однозначный. И на него был единственно верный ответ. — Я не знаю Зато честно. — Но разве ты не знаешь как... — Я не знаю, Хён, — отрезал, не грубо, не раздражённо, просто по привычке, — Не знаю. Я, бы, очень хотел ответить тебе, но и сам не до конца понимаю что во мне... Моё — юноша посмотрел на собственные руки, как на кукольные и с выдохом откинул голову назад. Смежил веки, — Я знаю, когда должен быть недоволен или счастлив, ведь никто не лишал нас памяти. Но всё больше я задумываюсь над тем, что быть бездушной болванкой было не так уж плохо. — с губ слетел колючий смех, — Может я и сейчас такой. Кто знает? — Я знаю. Они оба знали. С тех пор, как покинули кокон, с тех пор как встретились в лагере. Среди обычных людей нельзя было найти того, кто бы понял их так, как они друг друга. Ведь до их прихода коконы воспринимали как угрозу. — Возможно, тебе нужен какой-то... Толчок? — Какой например? По правде сказать, я на многое готов, лишь бы снова иметь возможность желать и чувствовать понастоящему, а не на жалкие двадцать пять процентов. Двадцать пять процентов. Именно на столько местные психологи оценили ментальное состояние Хёка. Специально для "воскресших", котрых со временем становилось всё больше, ввели шкалу "нормализации". Сам Хён ходил в палатку единожды. Он стал оранжевым, что уже не плохо. Сорок пять процентов это вам не рожки ставить. Хёк был на границе красного и жёлтого. Далёкое от привычного человека и слишком пограничное для самого Хёка. Не все должны кипеть от ярости или разрываться от счастья. И Хёк был именно тем, кто не делал ни того, ни другого. Никогда. Не могли ли они ошибиться?.. Ведь всё-таки Хён чувствует себя вовсе не на сорок пять. Не на сорок пять. — Ты сказал, что готов на всё, что угодно, верно? — Я сказал "почти", — поправил его Хёк, даже не догадываясь о намерениях друга. Ему стало сложнее читать людей. — Раз так, — Хён выпрямился и, немного поразмыслив, убрал разделяющий их подлокотник, повернулся полубоком, всё ещё не рискуя делать резких движений. — Я давно хотел кое о чём спросить. — О чём же? Ладонь потянулась к другой неосознанно, скорее машинально, будто то было естественно — как дышать. Тело рядом вздрогнуло, но унялось, стоило сжать запястье. — Тригер. Что-то из ряда вон входящие, думаю... Я много думал об этом и, вобщем, — Хён опустил взгляд, ладонь вмиг стала горячей и скользкой: в другой ситуации Хёку было бы противно, но не сейчас, — Хёк. Могу я тебя... В груди стало тепло и сердце ударилось о рёбра особенно громко. Хёк незаметно вздохнул, обернулся. Лицо его украсила не широкая родная улыбка. Только в этот раз её не нужно было вымучивать из остатков радости и боли. Возможно ничего не выйдет, но это на значит, что не стоит хотя бы попробовать, верно? — Конечно, глупышь. Хён вскинул голову и тёмные глаза заблестели надеждой, но прежде, чем он успел опомниться, руки лидера легли по обе стороны головы, огладили под ушами, а в следующий миг мягко привлекли ближе. Тёплое дыхание коснулось кожи с колебанием, но его хозяин не дал Хёну зациклиться на этой незначительной детали. Подался вперёд. Оба тела покачнулись. Движения Хёка были не настойчивыми, не грубыми, но и не мягкими. Губы у него были сухими, едва смоченными скользкой слюной: удивительно, что они вобще смогли остаться целыми, учитывая то, с какой частотой лидер получал по лицу от членов группы. Даже после их возвращения из коконов и чудесного, пусть и частичного, исцеления от безэмоциональности, члены группы продолжали считать Хёка внегласным лидером. За пару месяцев он смог освоиться и даже заслужил звание отличного стратега, даже по меркам более опытных бойцов. Джису шутила, что от занудства не избавит даже аппакалипсис. Хёк улыбался, не велся на провокации. Одним словом — на первый взгляд вёл себя, как обычно. Почти. Лишь Хён знал: он и правда вышел с крыши другим человеком и дело было даже не в поведении. Это было нечто за гранью понимания обычных людей, а насчёт доказательств... А как иначе объяснить то, что происходит сейчас? От мокрого прикосновения Хён вздрогнул и приоткрыл рот, скорее от удивления, чем от желания продолжить. Это было странно. Он пока не понимал в каком смысле "странно": неприятно, необычно, мерзко, а может быть просто ново? Сложно. Ему нужно было осмыслить эти ощущения, что балансировали на грани желанного и отталкивающего. Но Хён не мог просто отстраниться и сбежать, сославшись на встречу или плохое самочувствие. Это была его идея. Точнее... Впервые он услышал её от Джису, когда девушка застала друзей, стоящих нос к носу в пылу ссоры ещё во времена жизни в общежитии. — О Боги! Вы либо целуйтесь уже, либо прекратите! Тогда это была всего лишь шутка, но чем больше Хён узнавал лидера, тем чаще в минуты спокойствия в памяти воскресали моменты их близости: рука на плече, пальцы в волосах во время шутливых подбадриваний, ладонь на спине. А ещё Хёк очень любил хватать людей за запястья, чтобы обратить на себя внимание . Такие моменты не играли роли в жестоком мире апокалипсиса, но становились личными и яркими в часы мира и спокойствия. Теперь их было много. Руки начало мелко потряхивать, когда Хёк на пробу провел кончиком языка аккурат между раздвинутых губ, словно невзначай. Не спешил, проверял. А Хён терял связь с встроенной им логической цепочкой: стоило старшему ещё разок смять податливые губы своими, как она разлетелась на тысячи звеньев без возможности восстановления. На задворках сознания крутилось смущённое: "Так и должно быть?.." Нечто коснулось задней стороны дёсен и Хён зажмурился, почти перестал дышать. Шерохрватость коснулась нёба и вот тут то юношу повело: рвано втянул носом воздух, зрение на секунду размылось. В поисках опоры Хён схватился за посеревшую ткань рубашки старшего, почему-то отмечая, что с ней Хёк прошёл всю эту чёртову войну. В ушах стояло собственное учащенное дыхание и гулкие удары сердца о ребра, в голове — холодные руки и влажность на губах, глубже... Много. Слишком много. И до невозможности глупо, странно? Неловко, захватывающе, волнительно. Хён не выдержал и горячо выдохнул, уже не пытаясь скрыть... А впрочем всё равно было бесполезно. Он мог обмануть Хёка на поле боя, заговорить зубы в стенах лагеря, заставить поверить, когда это правда делало операцию эффективнее. Ведь они всех себя отдавали, лишь бы вернуть прежний мир. Когда он в последний раз сидел вот так, в гражданском, ещё и занимался не изучением карт и планов, а обычными человеческими вещами? А сейчас добровольно сдавался под лаской, пока его сознание исчезло, распылялось и собиралось вновь за пару секунд. И заново, заново, заново... Неожиданно всё прекратилось. Хён открыл глаза и проморгался, приложил свободную ладонь к разгоряченным губам. Совсем не так как в его мыслях. Он даже близко не мог представить, что получит на такую просьбу. Неужели всё-таки... Из прострации его вырывает тусклый смешок. — Хотел бы я, — Хёк провел костяшками пальцев по порозовевшей щеке юноши, а затем потрепал по отросшим волосам: совершенно невинно, — Почувствовать то же, что и ты. Сердце защемило. Захотелось взвыть, но теперь уже от разъедающей грудь несправедливости. Это было неправильно. Неправильно. Почему, если Хёк покинул кокон лишь месяцем позже, он до сих пор не может чувствовать то же, что и он?! Наказание Души или недостаточное внимание к реабелитации? Хён ведь справился за каких-то шесть месяцев. Смог даже разлюбить и влюбиться снова, полюбить. Какие там сорок пять процентов! Однако... ...с ним прошло уже два года. Хён накрывает чужую руку своей, не давая ускользнуть. Нужно понять лишь одно: даже доктора порой ошибаются. В глазах читается уверенность — стена, которой он закрывает боль и бессилие вот уже который год. — Почувствуешь. Общаю. Возможно совсем скоро. Ведь только что Хёк признал, что чего-то понастоящему хочет.