Guys my age

Пожалуй, наибольшее разочарование на твоем лице я увидел, когда Гриша предложил поехать на рыбалку. Ты старался не дуть губы и не хмуриться, ведь сам хотел наладить отношения с отцом, но почти проиграл. Да, там не будет нормальной связи и точно не будет твоего идиотского Тик Тока, который ты готов смотреть часами, если на что-нибудь не отвлечь. Иногда рядом ощущаю себя бесполезной мебелью, чем-то антикварным, выставленным на блошином рынке и пойманным любителем пыльных развалюх. Наверное, ты, как и они, видишь в этом какой-то шарм. Мне приятно наблюдать, как вы перешучиваетесь спереди, пока прикрываю глаза и пытаюсь доспать положенные минуты на заднем сидении. С утра дорога почти пустая, так что равномерный рев двигателя убаюкивает. Но ты же такой неугомонный, трясущийся от спокойного безделия в машине, что будишь меня высоким голосом какой-то современной певички из колонок. Хотя, я и не против, смотря на то, как пританцовываешь и подпеваешь, можно ощутить жизнь и собрать горящие крохи смысла воедино. Голоса заедают на полуслове и обрываются, сменяясь, а ты все более раздраженно жмешь на кнопку, потому что не нравится свой же плейлист. Гриша закипает, видно даже отсюда, но ты так мягко смеешься, что мне сложно представить хоть кого-то, кто будет злиться всерьез. Забавно, как ты используешь одинаковые приемы, получая разный результат. Лично мне хочется украсть каждую из этих улыбок хотя бы на фото, но перспектива объясняться охлаждает голову.

Hey Violet — Guys My Age

Зыркаешь в зеркало заднего вида и прибавляешь громкость, но мне непонятно, в чем задор этой песни про бывших. Потешить самолюбие или вызвать ревность? Никогда не покажу, как второе временами опасно рычит внутри. Деструктивное и липкое, что грозит обрушиться на тебя по полной, когда доиграешься. Все встает на свои места, когда доходит до припева. Ты всегда где-то на грани, чтобы люди вокруг сложили очевидное, и вот опять. Хорошо, что Гриша не придает веса словам, уже кричащим ему в лицо твоими самодовольными губами. Из раза в раз — доказательство теории, что нужно положить на самое видное место то, что хочешь спрятать. Твои рассказы о неумелых малолетках по соседству тронули до глубины души. Изнывающий от желаний молодого тела, ищущий близости и ответа на вопрос, почему людям сносит от этого крышу, но получаешь только жалкое свидетельство их мужской несостоятельности. Теперь ты знаешь себе цену, понимаешь, как с тобой нужно обращаться, и если уйдешь, я буду спокоен. Слова песни быстро отходят на второй план, потому что хочется отключить все органы чувств, кроме зрения. Твой голос перебивается шумом дороги, для касаний слишком далеко и запах в машине — душно-цветочный ароматизатор, который купила Карла, а не горячая терпкость между шеей и плечом, куда так приятно зарыться носом. Магия момента прерывается Гришей, который, в отличие от нас, следит за обстановкой. Не сглатывает вязкую слюну, грубо скользя языком вдоль зубного ряда оттого, что на кончике зудит желание свернуть голову между кресел и ввинтиться в бесстыжий рот. Он подмечает, что ты притих и часто дышишь, но удачно списывает это на спертый воздух в наглухо закрытой машине. Иногда ведешь себя впору капризной принцессе, что не держала в руках ничего крепче мужского достоинства, но это только придурь. Конечно, любой заметит фигуру, которой можно добиться, изнуряя себя в зале, но я восхищаюсь тем, как ловко ты управляешься с наживкой и спиннингом. Оказывается, сегодняшний спектакль был просто из-за того, что пришлось ехать, едва занялся рассвет. Порой так и просишь затрещину, но с этим пусть разбирается твой отец. — Эй, Эрен! — зовешь по имени, я переучил. Проще было сказать всем, что не хочу ощущать себя старым, чем смахивать жуткий холодок с затылка каждый раз, когда ты ляпал при родителях что-то вроде «мистер Крюгер», и я уже примерял на себя образ извращенца и совратителя. Вполне оправданно. Снимаешь футболку одной рукой в диагональ и подхватываешь тюбик крема. Тянешься показательно к самым недоступным участкам спины, чуть не хныча от усердия, как хнычешь от моих пальцев, языка или же когда просто не получаешь желаемое. Это как повернуть ключ зажигания — мгновенная искра и тяга помочь, приласкать… — Ну так что, подойдешь, пока мне ничего не заклинило? — глядишь оскорбленной барышней. — Сколько говорить, Эрен тебе не ровесник, чтобы так общаться! — становится смешно от понимания, что эти слова могут быть обращены любому из нас. Не знаю, что может быть еще ироничнее, чем то, что у тебя мое имя. Гриша по понятным причинам зол, но просто отмахиваюсь, чего взять с молодежи. Не могу же сказать, что мы уже в расчете, потому что пару дней назад ты стоял задницей кверху и в нетерпении раскрывал себя, держа ягодицы растопыренными пальцами и позволяя драть, такого податливого, почти до боли. — Дай сюда, — с показным раздражением забираю крем, будто это все — скучная рутина, как выбросить мусор, а не желанные прикосновения к знакомой горячей коже, — сгоришь и будешь потом доставать Карлу. Гриша машет на нас, резюмируя безнадежность ситуации, но тебя это ожидаемо не трогает. Стоишь довольный и тянешь спину так, чтобы мышцы перекатывались от каждого движения, усложняешь, хотя уже еле держусь. Осознанно или нет, но мое внимание поглощаешь с жадностью избалованного дитя, которое заносит на поворотах. — Не заигрывайся, — пока сюда не смотрит твой отец, скользкими от крема пальцами обхватываю шею и касаюсь губами колючей скулы. — Вечером едешь ко мне, чистый и растянутый. И побрейся уже. — Да, с-сэр, — шепчешь. Одна фраза, и расстановка сил ясна, как этот замечательный день. По неосторожности отпускаю слишком резко. Ты так привык расслабляться в моей хватке, что еле стоишь на подкосившихся ногах и кренишься в сторону. Господи, Эрен, сколько бы причин ни выдумывал, не могу понять, что держит тебя рядом, почему просто не пошлешь, не надавишь родителями, почему позволяешь красть у тебя молодость. На обратном пути фасад терпеливого отца, который хочет наладить контакт с сыном, трещит окончательно, вы заглушаете спорами даже музыку. Ты опять неправильно одеваешься, не там учишься, и Гриша перегибает, поднимая вопрос предпочтений сына, который не может «как все нормальные люди» привести домой девушку. Желание защищать вырывается бессознательно, и ведь даже не себя. Пусть назовет меня старым педиком — не поведу и ухом. Но он беспричинно расстраивает тебя, что страшнее всего. — Ты сейчас серьезно? — пытаюсь звучать с недоумением, а не агрессией, но судя по тому, как ты вжался в кресло, выходит паршиво. В тех немногочисленных конфликтах, что случались между нами, никогда не позволял себе даже оскорбительного слова, но прекрасно понимаю, кто виновник такой реакции. — Нет, ты можешь быть, с кем хочешь… — какими красками заиграла бы эта фраза, знай он, кто греет мою постель. — Просто мы с Карлой так хотели внуков! — Просто Эрен не оправдал исключительно твоих ожиданий, и ты пытаешься стыдить его даже за то, что никто не может выбирать. Оставь мальчика в покое, — «моего мальчика», почти срывается с языка. Потускневшими глазами смотришь через зеркало и коротко киваешь в знак благодарности, отворачиваясь к стеклу. Не грусти, малыш. Знаю, во многом даю тебе то, что никогда не мог он, и это та непреложная истина, для которой не нужно класть увесистую пачку денег на стол мозгоправу. Уже дома за поверхностной уборкой, так, способ занять руки, не особо жду твоего появления. Несмотря на слова, что днем звучали приказом, твоя свобода никак не ограничена. Гриша подосрал тебе настроение не впервые. Иногда посылаешь короткие смс, в какие-то дни отвлекаешься на соцсети. Знаю, потому что тогда уведомления летят нескончаемой бомбардировкой. Ты даже заставил меня скачать Инстаграм, видимо, чтобы я наблюдал, как пьяный обжимаешься в толпе студентов, проливая на себя пунш, и читал твои восторженные тексты под фото, где каждое слово кричит о привлекательной юности, в которой мне уже нет места. Сегодня напоминаешь о себе звонком в дверь. — Привет, еще раз, — по дереву комода шумно пружинят наушники, рядом ложится телефон, наверняка по дороге ты слушал сопливую тягомотину, меня не обманешь улыбкой. Тычешься сухими губами в мои и уже по-хозяйски идешь в комнату, где давно есть несколько комплектов сменной одежды и полка под любое другое твое барахло. Квартира наполняется звуками и наконец-то жизнью. В гостиную выходишь, переодевшись в растянутую футболку и шорты, и жмуришься довольным котом, когда ныряешь мне под руку. С кошачьими у тебя точно общие предки, какой мне смысл в питомце, если есть лохматое существо, урчащее на груди и флегматично почесывающее лодыжку второй ногой. Видео ты все же сохранил, просто решил показать на месте, гаденько хихикая на том, где ребенок шлепнулся с кровати. — Ты в порядке? — возвращаю внимание себе, когда слишком погружаешься в переписку с Микасой. Не читаю ваших сообщений, просто цепляю имя контакта из любопытства. — Можем посмотреть что-нибудь на Нетфликсе, — вопреки словам зарываюсь носом под собранный пучок и прикусываю подставленную шею. Пахнешь сладким кокосом, как тот батончик из рекламы. — Ну да, — выдыхаешь с улыбкой в голосе, — а потом сыграем в Монополию. Маленький вкусный засранец. Дерзишь. Присасываюсь к карамельной коже, целую, терзаю зубами и вгрызаюсь до протестующего писка, будто он меня остановит. А ты настойчиво тянешь мою ладонь вниз. Трешься об нее уже готовый, точно шавка в течку. — Рассказать, во что сыграем, если будешь такой занозой? — слова льются тебе в ухо строгим шепотом. — Я возьму кляп. Тот, большой, от которого у тебя сводит челюсть, и ты можешь плакать, выть, но сниму его, когда посчитаю нужным я, а не твои мышцы. Предсказуемо сдаешься мне и частишь дрожащими выдохами. А как пульсируешь, даже через шорты. Мой испорченный мальчик, да ты хочешь этого. — Мой мальчик, — повторяю вслух и чувствую, как под ладонью снова дернулся горячий ствол. — Такой послушный. Всего несколько неуклюжих движений на мягком диване, и ты сидишь сверху. Горделиво, с поплывшей от похвалы физиономией. Нравишься, когда показываешь зубы, но готов ласкать до обморока, когда ты такой изнеженный и податливый. Малыш, я ведь только и могу, что держать крепче и постоянно напоминать, какой ты прекрасный. Вкусный, манкий и до боли в сердце искренний. Поглаживаю плечи и тяну назад, пытаясь разлепить нас хоть ненадолго. Не пугайся, никуда не денусь. Беру лицо в ладони, разглядываю. — Совсем не даешь распробовать. Губы возвращаются к твоим, но теперь более размеренно. Ты понимаешь. Замираешь, осторожно подхватывая движения моего языка и не пытаясь доминировать. Распаляясь, только мягко стонешь в поцелуй. И если я почти могу отделить осознанное, вдумчивое от желаний тела, вычленить составляющие и потягивать как сладкий аперитив каждую из них, ты уже дрожишь, готовый сорваться. Спокойствие, с которым позволяешь медленно гладить талию, прикусывать шею и спущенным с поводка вожделением тянуть волосы, вымученное, это часть твоей надрессированной выдержки. Срываешься на жалкий всхлип, когда сжимаю локоны крепче в кулак, раздражая скальп, а губы еле касаются кадыка. Как только даю понять, что можно, кажется, сейчас грохнешься головой вниз и вместо секса получишь сотряс. Награда уже перед твоим лицом, скрытая только тканью домашних штанов. Малыш, отсасываешь ты так, что это я должен падать тебе в ноги и зачарованно смотреть, чтобы пустил в свой рот еще раз. Знаешь, что еще люблю в тебе? Послушно сложенные за спиной руки несмотря на то, что сегодня наручников нет. Остается только гладить щекой и опять вымаливать, и это обожание в твоих глазах настолько сильное и не наигранное, что становится страшно. — Можешь держаться за бедра, — четко и тихо, — два хлопка, Эрен. С недавних пор проговариваю это с завидной регулярностью. Два касания — все, что тебе нужно, чтобы получить передышку. Что жизнь не порно пришлось вбивать в дурную голову с самого начала, но лучше закрепился наглядный пример. Ты, заходящийся в истеричном кашле, с пульсом за сотню и паникой в глазах, даже какой-то обидой на меня. А еще ты научился сам наслаждаться моментом, не накидываясь, как голодная псина. Сначала члена касается возбужденное дыхание. У основания лижет поцелуй, и скользишь ниже, погружая яйца в жаркое пространство своего рта. Вдыхаешь, скрываясь лицом почти полностью, и перебираешь наверх еще не смоченными губами. Внутри уже давно свистящая мясорубка от того, как порочно и при этом желанно чувствовать на себе твой горячий язык. Плоскостью шершаво гладишь головку, подразниваешь кончиком уздечку, и бедра от этой ласки ходуном. Пузырьки слюны вокруг натянутых по стволу губ, когда уже не можешь держать внутри и кашляешь, снимаясь, подбивают толкнуться глубже. Фыркаешь, но глаза все такие же довольные. Вязко сплевываешь, тут же подцепляя каплю языком. Мокро, обволакивающе и просто чересчур хорошо. Не придаешь значения свисающим с подбородка нитям, которые к концу соберут лужу. Утробно стонешь, что тело вибрирует, и тянешься макушкой к ладони. — Умница, — сглатываю стон, вплетая пальцы в мягкую шевелюру, но наверняка не слышишь. Чавкающие спазмы забитого горла куда громче. Рывком бедер вгоняю до конца, надавив достаточно, чтобы пробить твое вялое сопротивление. Кашляешь, давишься лежащей на языке тяжестью, но берешь себя в руки. Обхватываешь и расслабляешься. Жалкие попытки вдохнуть через нос — теперь единственный звук, хотя твои мокрые глаза с легкой дымкой кислородного голодания будоражат круче податливого рта. Нравится держать тебя на грани, где влажные хрипы путаются со страхом вывернуть желудок. Давно бы прекратил, окрестив себя садистом, которому стоит связать руки, но ты довольно мычишь своим бесстыжим ртом, и становится плевать. Бьешься, зажатый с двух сторон, и захлебываешься, твою глотку распирает от неприятных позывов. Ладонь тянется к бедру, вот сейчас скажешь «хватит», еще секунда и накроет окончательно. Но ты хлопаешь мокрыми ресницами, пускаешь слезы и течешь уже из носа, пока не срываешься, барабаня холодными пальцами. Первый глоток воздуха своей жадностью создает впечатление, что тебя достали из воды. И все равно, что липкий, что поцелуй кислит желчью. — На диван, — приказываю в губы, а сам занимаю твое место. Только подпитываешь голод, когда вытягиваешься, чтобы снять шорты. Ни разу не грациозно, по-ребячески, но с твоими данными хоть жонглируй на колесе — будет горячо. Сколько желаний пробегает чередой неприличного шепота в голове. Красивый. Юный. Мой. Пока щиколотки неуклюже путаются в ткани, обвожу пальцем прижатую бедрами головку и смотрю вниз. Судя по блеску смазки на растревоженной мышце, готовый, как я и просил. Слепо стонешь в ворот футболки на голове и сжимаешься вокруг пальцев. Сразу двух, потому что неделю только и делал, что подставлялся и просил еще, больше. Кончал на члене, а когда уже физически не мог унять твои аппетиты, просился на пальцы и принимал почти кулак, играясь с моим с желанием втиснуть всю пятерню. Ты бы и это принял с благодарностью. Лицо красное, но точно не от стыда, тебе эта эмоция давно не знакома. Пройденный этап, вместе со слезами неловкости, выключенным светом и многим другим. Притягиваю ближе, пока бедра не окажутся на краю дивана. Уже не закрываешься. Не пробка, слишком хорошо тебя знаю. Эрен, я почти оскорблен, этот подарок только на те времена, когда меня нет рядом. В идеальном раскладе ты скучаешь по мне на камеру, крупным планом. — Я говорил подготовиться, а не скакать на дилдо, — моська с закушенной губой только подтверждает догадки. — Да, папочка, — ухмыляешься. Знаешь, что ненавижу это слово, малыш, прекрасно знаешь. Провоцируешь. И улыбка твоя, чересчур ехидная, быстро вытягивается в болезненный стон, а на внутренней стороне бедер под вкусный скулеж расцветают два следа от ладони. Это идет тебе больше. Такой чувствительный и нежный, но вместе с тем такой же извращенец, как и я. Иначе почему так стоит от того, что и правда больно. Тащишься ведь, течешь так точно. Вздрагиваешь, когда остаешься пустым. Заботливо прижимаюсь языком, собирая капли маслянистого геля и вталкивая обратно. Несложная задача, когда в тебя влетает уже со свистом. Тем интереснее дразнить припухшие стенки и пытаться как можно глубже вылизать тебя, горячего и дрожащего, изнутри. Прицельный плевок прокатывается белесой каплей внутрь. На пальцах раздрызганно хлюпаешь, весь покрываясь мурашками от беспощадной долбежки, и хрипишь, не жалея намучившейся глотки. Там, где согнут пополам, уже натекает липкое свидетельство твоего удовольствия. Тянется нитью и разрывается очередным спазмом пресса в приближающемся оргазме. Его так легко выбить из тебя. В мягкости рта накрывает замершим всхлипом, стучит в небо пульсацией и оседает солоноватой пленкой на языке. — Держи. Напряженно перебираешь губами, но прижимаешь коленки к груди, отчего перед глазами маячит мокрая раскрытая дырка, и мозг уже заливает гормональным коктейлем. Почти искусство, если забить на приличия. Стоит каждой эмоции, нагло втиснутой тобой в мою жизнь. — Как же охуенно, — сипло смеешься. Обычно следишь за речью, предвкушая поучения, что твой рот не помойка, но точно не в такие моменты. Поднимаюсь на ноги, нависая над тобой в хрупком подобии контроля, и в глазах у тебя восторг. Что ты видишь перед собой, Эрен? С тем, как жадно опускаешь взгляд и, вот же блядь, сжимаешься, член только тяжелеет. Уже через мгновение податливо раскрываешься и пускаешь в жаркую влажность. Вопреки всему непозволительно тугой и стискиваешь, как девственник. Цепляешься за меня, распахивая глаза на манер глупой куклы, потому что едва даю привыкнуть. От всего за сегодня почти ревешь. От эмоций и удовольствия, и немного от того, что просто плакса. — Тише, маленький… И все равно ведешь мокрым носом. На узком диване все так напоминает студенческую случку. Неудобно, мало места и проваливается колено, но так ведь острее, насыщеннее. Ты готов биться головой о ящики на кухне, дрожать на мысках в ванной и давиться, пока веду машину. Позволяешь и просишь, потому что сам уже не можешь по-другому. Не с твоим безоговорочным доверием и горящим в глазах любопытством. Я сдался им уже давно. Подсел на блеск слез и затраханный взгляд под ними. В голову бьет густой мускус кожи, срывая последние предохранители. Обожаю. Смотреть, как извиваешься, подсказывая, будто не выучил наизусть. Когда лежишь так, достаточно приподнять бедро и… Вот она, кричишь. Голова уже свисает с края, отчего видна только шея и напряженные вены на ней, когда хватаешь воздух. Тяну за влажные пряди, вынуждая смотреть на меня вот таким, умилительно глупым. От сладкой боли поджимаются яйца и снова красноречиво блестишь на вершине. Одна из любимых игр — смотреть, как тело перестает тебе подчиняться и побеждает, оставляя позади желание быть послушным. Начинаешь закатывать глаза, тратя все силы, чтобы открыть их. Закатываются снова. Расслабляю пальцы, и голову с глухим стуком о каркас роняешь обратно, кажется, даже не замечая удара затылком. Перекрываешь его глубоким стоном, когда освободившейся рукой начинаю тебе крепко и с оттяжкой дрочить, все так же сжимая напряженное бедро. Заставлять тебя выгибаться в спазмах удовольствия, отъезжая без рук, всегда было личной гордостью, но сейчас не выдержишь игры вдолгую. На полпути разразишься истерикой, ведь в душе до сих пор задет и натянутые нервы сыграют злую шутку. Поэтому продолжаю, пока не растечешься пресыщенной лужицей столько раз, сколько потребуется. Твердеешь в кулаке и уже почти на уровне пола гортанно выстанываешь, кончая. Какой же ты оглушительно громкий. Самому сбросить напряжение хочется до несолидного скулежа, застрявшего в стиснутых зубах. И ты не против. Обессиленный, на полусогнутых ползешь обратно, переворачиваешься на живот и тянешь спину, опять раскрываясь от позы и всего, что было за этот вечер. Мазохизм в чистом виде, если спросишь меня. Давишь в сгибе локтя болезненное шипение, а все равно жмешься ближе. Ухмыляешься даже. Завтра будешь лежать и ныть, гарантированно, но сейчас оборачиваешься с молчаливой просьбой в глазах. Или выдумываю это сам, потому что в них лишь чернеющая пустота чего-то первобытного, заставляющая брать и присваивать. Медлительность — ненужные сейчас сантименты, поэтому натягиваю тебя со вкусом, резкими таранящими толчками. Между сцепленных за подушкой рук задушенно всхлипываешь, то вгрызаясь в нее, отчего звук выходит сдавленным, то запрокидываешь лохматую голову и всем телом подаешься навстречу. До сих пор ведешь себя так, будто тебе недостаточно. Почти уличаю себя в халтуре. Может, принести из спальни резиновый член и заткнуть тебя двумя. Или затолкать его в твой умелый рот. И ты как послушный мальчик поработаешь обеими дырками и наконец насытишься. — Пожалуйста! По внезапному стону понимаю, что все это говорю вслух. К черту. Как недовольно причитаешь не то от пустоты, не то от горящей огнем задницы, слышу уже в дверном проеме. Знакомый розовый силикон ложится в руку, и усмешку сдержать просто не выходит. Предаюсь воспоминанию, как ты заказал это гламурное нечто и сам пытался не заржать. Стонал потом так же ярко, и это главное. Виляешь задницей, чтобы насадиться глубже, и глядишь через плечо, не скрывая озорного блеска. Будь такая возможность, уже бы меня клонировал и стелился сукой перед несколькими членами. Пока только хватаешь запястье и направляешь в свой рот гладкую игрушку, пошло причмокивая и хлюпая губами. Мерное, почти расслабленное мычание, будто, мать твою, медитируешь, а не трахаешься, побуждает перехватить выставленную шею удобнее. Чувствую, как под ладонью заходится пульс и можно прощупать каждый вздох. Теперь никуда не денешься. А ты от этого только сменяешь тональность на более довольную. Тянешься распухшими губами дальше, и как только головка мажет по стенке горла, заходишься булькающим кашлем, ритмично сжимаясь от этого до почти болезненных искр. Почти. На самом деле жмешься так, что хочется спустить уже сейчас, так и не наигравшись. — Тебе всегда мало, — резиновый ствол несколько раз выскакивает, когда давишься и силой толкаешь наружу, — жадный, жадный мальчик. Наваливаюсь сверху, засаживая по основание и проталкивая игрушку в глотку, пока стопор не упрется в зубы. Хрипишь, суча руками по обивке. Вся дрожь и вибрация прямо под пальцами. Такое же волшебство устраиваешь своими внутренностями, и меня просто не хватает. Утыкаюсь лбом в твою спину и наконец освобождаю рот, когда уже начинаешь брыкаться. Вау. Порой будто не верю собственной голове и забываю, насколько с тобой хорошо. Над покрытой густой слюной игрушкой тебя почти выворачивает. Целую взмокшую кожу между позвонков, успокаивая. Выхожу осторожно, и даже так скуляще вздыхаешь от того, насколько все чувствительное. В глазах боязливый интерес, подернутый огоньком любопытства. Словно готов сбежать, но по своей воле замираешь на месте. Тут же подбираешься и жмешь к себе пятки, чтобы не испачкать. Как провинившаяся школьница, думается воспаленным рассудком, и ты представляешься в несуразном костюмчике. Не мое, но мысль, каким румянцем отзовешься на брошенный тебе пакет с мини-юбкой, оставляет сладкий трепет внутри. — Садишься сверху и работаешь задницей, — наслаждаюсь твоей растерянной мордашкой с легкой ухмылкой. — Я жду. — Потеку же, — умоляешь. Не говорю тебе, что в этом и есть весь смысл. — Садишься сверху, Эрен. Не заставляй меня повторять. Спорить не будешь, это понятно обоим. Придаешь игрушке хоть сколько-то устойчивое положение, что сложно сделать на диване, и медленно впускаешь внутрь. Член ведет себя честнее, дергается с интересом, липко шлепая по животу на каждый неуверенный толчок. Готов поспорить, что дома ты был более резвым. На бедрах точеной рябью сокращаются мышцы, и ноги так вкусно дрожат. По ним наконец-то течет. Одинокая капля кокетливо скатывается до колена. Хочется пожалеть, настолько мило прячешь горящие щеки. Розовый силикон уже в разводах хлюпающей смеси всех жидкостей, старательно в тебя вбитых. Так сосредоточен на сдающихся мышцах, что почти молчишь, только дышишь часто и поверхностно. И не знаю, откуда в твоей бедовой голове мысль, что за грязный диван будет выволочка. — Давай, малыш, покажи себя. Дурацкая мягкость ткани мешает обоим. Не дает тебе насладиться моментом, а мне — тобой, забывшем обо всем, кроме своего удовольствия. Благодарно улыбаешься, когда сажусь ближе и сам удерживаю игрушку на месте. Так даже лучше. Перед лицом впадинки пресса и тяжелый мокрый член, вновь требующий внимания, пока объезжаешь еще усерднее и растекаешься на мой кулак. — У меня… — руки держишь на скользких от пота бедрах, врезаясь в них пальцами, чтобы не упасть. — …ноги отваливаются уже. Не удивлен. Прижигаю ягодицу шлепком, и ладонь скользит по испарине вверх, подхватывая уже каменную поясницу. Твои выпендрежные скачки, конечно, то еще зрелище, но хорошо должно быть двоим. Давлю лежащей на спине ладонью, заставляя выгнуться, а потом мягко тяну за талию. Так глубже. Жуешь распухшие губы в кровь, и зад волнами трется о мои сжатые у основания пальцы. Могу лишь предполагать, как хорошо тебя тянет и заставляет трепетать от давления на простату. С мольбой в глазах кладешь руку на член, не сжимаешь, ждешь разрешения, но несколько раз проводишь по всей длине, поглаживая кончиками пальцев. Сейчас вскидываешься навстречу даже от такой мелочи. Твоя ставка — надежда на мое благоразумие, и, как всегда, идешь на риск. Жаль, что жизнь тебя так и не научила быть осторожнее. Но со мной можно. — Можно, — в глаза, не отрываясь. И там, где блуждали липкие пальцы, обхватываю сам. Ладонь на скользкой головке выбивает визг. Падаешь на меня, обнимая за шею. Дышишь в ухо надрывно, почти истерично, потому что деть себя некуда. И кончаешь с такой же неотвратимой беспомощностью, насухую и с едва сдерживаемой дрожью. Вот он, рецепт нашего счастья. Любить до слабости в коленях и брать, будто спустил на ночь с тобой всю зарплату и надо отбить каждый цент. И не знаю, как быть, когда этого окажется мало. Лучше даже не думать. Только прижимаю ближе, снимая с распирающей резины. Терплю щекотку мокрых волос на щеке и прикрываю глаза. Сонно сопишь в моих руках, а больше ничего и не надо.