И треснул мир напополам

С довольной как у кота, который налакался сливок, физиономией Эстебана могла посоперничать разве что пропитая рожа капитана. Конечно Ричард заранее знал о запрете кардинала брать Окделла в оруженосцы, но в глубине души надеялся, что верные друзья отца вступятся за него. От того было вдвойне обидно, когда один за другим уходили однокорытники, даже те, кто откровенно проигрывал Ричарду в способностях, а он сам стоял, никому не нужный, держал спину прямо, хотя хотелось забиться в темный угол и разрыдаться от злости и бессилия. И в завершении маленькой трагедии Ричард остался совершенно один на площади, съедаемый десятками любопытных насмешливых, презрительных, иногда сочувствующих взглядов. Никому не было дела до сына мятежника. Для них Ричард был цирковой мартышкой. Интересно же гадать — что же выкинет мальчишка? Расплачется как ребенок или попытается напасть? С этим расчетом Штанцлер вручил Ричарду родовой кинжал? Рассчитывал на то, что раненный в самое сердце горделивый мальчонка натворит глупостей. Значит ли это, что у Окделлов в принципе нет и не было друзей?.. Арамона едва ли не приплясывает. Самый нелюбимый унар вернется в свои трущобы, униженный и оскорбленный. Ричард крепче сжимает зубы. Тверд и незыблем. Тверд и незыблем… Каждый шаг с площади дается с трудом. Ноги налиты свинцом. Кровь ощущаться слишком горячей и какой-то неродной. Словно ей не место, бурлящей и дикой, внутри него. Мысли об убийстве Дорака и Фердинанда растворяются в пустоте. Это бесполезно. Вокруг столько охраны. Дернись в их сторону — мгновенно окажешься в рассветных садах. Нет, Ричард не будет глупить и собственноручно рыть себе могилу. И больше не поверит ни одному слову этих закатных тварей!!! Слезы обжигают глаза. Секунда на размышление — что хуже: разревется перед голодной до зрелищ толпой или нарушить приказ Манрика, задрав голову — и Ричард поднимает лицо к белому безразличному солнцу. — Герцог Ричард Окделл. Три слова обжигают словно картечный выстрел. И он попадает прямо в цель. — Я, Герцог Рокэ Алва… Ричард чувствует как вместе с облегчением — проиграли, вы, Ваше Преосвященство, есть еще в Олларии неравнодушные люди, — накатывает горькая муть. — …принимаю вашу службу. Какая ирония. Единственный, кто пришел ему на помощь — кровник. О, Создатель, за что ему это… Конечно же Ричард не смог сказать нет. Долг и честь позорно проиграли эгоистичному желанию остаться в столице. А рука убийцы, ласково потрепавшая его по волосам, показалась такой мягкой и заботливой, какой ни разу не была у родной матери. — Они жаждут вашего унижения. Не стоит делать им такой подарок. — мельком шепнул Алва. — Осталось немного. Держитесь, Юноша. И в этом обычном обращении было гораздо больше искренности чем в приторно-сладком «мальчик мой». В голове была каша. Ричард уже ничего не понимал. А дорогу до своего временного дома не запомнил от слова совсем. С коня Ричард почти падает. У самой земли его — трясущегося от лихорадки и нервных потрясений — словили слуги. Два крепких кэналлийца. А впрочем кто еще должен служить Алве? Не гайифцы же. — Какие нежные юноши пошли. — ворчит тот, что постарше. — Хуан. — резковато обрывает его Алва. — Молчу-молчу. Это так не похоже на то, что было в Надоре. Слуг у Окделлов можно было пересчитать по пальцам, а те, что гнули спины за гроши, боялись лишний раз бросить взгляд на господ. Мирабелла розог не жалела ни для слуг, ни для детей. Ни о какой теплоте и речи ни шло. Надушенный платок ненадолго приводит в чувство. Ричард умудряется даже сам подняться на второй этаж, почти не поддерживаемый под руки. Герцог Алва милосердно делает вид, что не замечает косых взглядов и нервного недомогания. После кружки крепкого чая монсеньор решает, что достаточно с Ричарда милосердия и припечатывает с ходу: — … Меньше, чем оруженосец мне нужен только духовник… Приплыли. А ведь показалось… А что показалось? Ричард до боли впился ногтями в ладони. Еще вчера он был бы рад заколоть этого человека, а сегодня чувствует себя обиженным за безразличие. Конечно же Алва взял его не из-за нужды или жалости, а чтобы насолить Людям Чести. — Юноша, вы меня вообще слушаете? — устало спрашивает Ворон. Ричард поднимает глаза на монсеньора. И правда красивый. Как в слухах. Даже лучше. В жизни он выглядит таким….настоящим. С этими почти незаметными, если не вглядываться, морщинками около глаз и напряженной линией тонких губ. Не идеальная восковая кукла, а живой человек. — Чем-то недовольны, господин герцог? Окделл отрицательно качает головой. — Радоваться надо. Ничего ж можно не делать — живи и в ус не дуй. — чернильно синие глаза озорно блестят. — Ох, мне бы так. Послать бы их всех и в Кэналлоа. Ричард по-детски шмыгает носом. — Ну так пошлите. Вам это по силам. Рокэ от души смеется, запрокидывая голову. И смех у него будто соткан из бархата. — Уже дерзите мне, юноша? Похвально. Ненавижу лебезящих трусов передо мной. Когда тебе боятся слово поперек сказать — становится тааак скучно. Что-то задорно-хулиганское блеснуло в его взгляде. Ричарду подумалось — а может рано он панику разводит и все будет хорошо. Под защитой Ворона его никто не посмеет тронуть — а значит у него будет целых три года, чтобы разобраться, в какую же игру его втягивают и кто в этой игре на его стороне. — Со мной не соскучитесь. — утирая остатки слез влажной ладонью, уверяет Ричард. — Обещаю. И впервые за последние дни Дикон искренне улыбнулся.