Любовь их — все равно что болезнь

Эвтида в зверином исступление, с всполыхнувшими кровяными огнями вместо в глаз, до глубоких красных борозд сжала девичьи щеки с такой чудовищной силой, что от ее лица вмиг отхлынула вся кровь. В ней кипела ревность, злость и его сила, разгоняя по телу ненависть, невиданную прежде никакому человеку. Кия вцепилась в сомкнувшиеся ладони, сморгнула слезы, которые прокатились по печальному лицу. Влажные дорожки от них заблестели в пробивающемся луче солнечного света. Дочь жреца пожалела о том, что самозабвенно отдалась на растерзание чувствам — это, кажется, и станет виною ее погибели. Эва впечатала ту затылком в стену, будто бы увиденное что-то раззадорило в ней, и зловеще нависла над девушкой, как нависают над землей сгущающиеся грозовые тучи. Да и от нее самой, казалось, вот-вот должны были начать отлетать молнии. — Я ненавижу, когда заглядываются на мое, человеческое ты отродье, — с злобой, которая никак не сочеталась с прехорошеньким личиком, зашипела та, подобно змее, которая вот-вот укусит, впрыснув в тело смертельный яд. Она, верно, позабыла о том, что сама человек… или была им. Кия тяжело сглотнула, пытаясь унять дрожь во всем теле, но выходило... ужасно плохо. Страх, животный и леденящий, растекался по оцепеневшему телу, и она была не в силах ни отвести взгляда от пропащих обжигающих глаз, ни выдавить из себя ни слова. Кроме того, у взбешенной девушки будто... тень пролегла на лице. Тьма, заключенная в сердце, таки поползла наружу. — Я даже... даже не подходила к нему, не смотрела в его сторону, — слабым виноватым шепотом отозвалась та, чувствуя скоблящую сухость в горле. Эвтида шарилась глазами по ее лицу, пытаясь, верно, что-то отыскать на нем, после чего растянула губы в кривой усмешке, насквозь пропитанной чем-то... коварным и полубезумным. Вторая ее ладонь двинулась выше, к пунцовым женской щеке, и она почти с лаской провела большим пальцем по глубокой царапине, на месте которой наверняка останется уродливый шрам. — Значит, я ошиблась? — с такой непринужденностью и легкостью произнесла возлюбленная Сета, будто до этого не грозилась продать страдалицу в дом любви. Кия едва заметно кивнула, поджимая дрожащие пухлые губы, на которых виднелась ранка от поцелуя того, чья неверность заставила его пассию так неистовствовать. Мир сотрясся от возгласа, полного отчаяния: — Мерзкая лживая гадина! Из ушей смертной хлынула кровь. Кия явственно ощутила, как что-то теплое струйками потекло по мочкам после громкого и яростного оглушающего крика, походящего на свирепый животный визг. Успей Эва сжать руку чуть сильнее, лебединая девичья шея бы наверняка сломалась от той силы, с которой ее сдавили. Эвтиду так быстро и резко отдернула появившаяся из ниоткуда мужская рука, что обе девушки совсем ничего не успели понять. Кия жадно вздохнула, сползая на пол, с громким всхрипом-всхлипом, после чего трясущейся рукой коснулась окровавленной щеки, которую щипало так, как если бы та набрела на бешеного дикого зверя. — Защищаешь свою шлюху, да? — с истеричным смешком полным злости поинтересовалась Эва, зыркнув через плечо не Сета. Дверь хлопнула. Кия в ужасе сбежала. — Позверствовать захотелось? — зашипел он, на этот раз обхватывая уже ее шею, украшенную тяжелым дорогим ускхом — Где твои манеры? Эта девушка — одна из самых завидных невест, жреческая дочь. — Была. А манеры мои там же, где и твоя верность, — девушка криво ухмыльнулась. — Да и чтобы лебезить перед потаскухами у нас есть ты. Ее голова дернулась от жгучей пощечины — да и та не смогла привести задрожавшую девушку в чувства. Сет бы мог убить Эву прямо сейчас. Еще никогда прежде она не видела столько чувств в омутах красных мужских радужек. Обжигающее пламя в этих алых глазах и распаляло, и толкало на грех, и вынуждало вглядываться пристальнее, лишь бы увидеть хоть какой-то свет, обычно исходивший от огня. Но ничего такого выцепить не получалось никогда, сколько бы слез не было пролито по тому невинному и искреннему желанию разглядеть в них крупицу того, что могло бы ее согреть. Холодность его порой ранила, она же подогревала в ней неправильный интерес, а потаенную где-то в глубине обиду и злость вынуждала разрастаться внутри. От этого грудь девушки начала учащенно вздыматься, скованная его немигающим взглядом. И как оказалось, чтобы свести ее с ума стоило лишь добраться до сердца, начав играться с ним. Эва выдохнула, словно решилась на что-то, и впилась в холодные сухие губы, настойчиво обхватив щеки ладонями, очевидно рьяно пытаясь отыскать ласку, которой ей так не доставало в последнее время. Но Сет издевательски хмыкнул, своей забавы ради продолжая стоять так, как делал это до этого. И это окончательно добило в ней самообладание, вытянув из горла совершенно непонятный, полный какой-то бессильной ярости и отчаяния стон, вслед за которым по ее щеке прокатилось пара слез. Девушка бросилась на него как беспородная бродячая псина на кости, оставляя гордость где-то позади. Пусть не отвечал, Эва целовала и целовала желанные до боли губы, полные если и не яду, до его подобию, ведь после того как она встречала их своими, всякий раз хотелось переломать себе все кости и стянуть зудящую кожу. Она хотела чувствовать себя нужной, любимой. Он то давал ей это чувство, то безжалостно вырывал его из груди, оставляя сквозную кровоточащую дыру. Эвтида сжимала красные волосы дрожащими ладонями так сильно и нагло, что вынуждала его морщиться, ощущала вкус крови во рту, и все тряслась в сладкой агонии, силясь протолкнуть язык глубже. Шезму почти обмякла в руках покровителя, когда он все с той же присущей ему не то брезгливостью, не то снисходительностью двинулся ладонью вверх по ее спине, и, достигнув спутанных волос на голове, притянул ближе к себе, углубляя странный поцелуй. Тогда, получив нужное, девушка резко отстранилась, упираясь ладонями в широкую мужскую грудь. Эва жадно хватала ртом воздух, которого не хватало до омерзительной тошноты. Вся эта любовь к нему была в разы хуже смерти — уж лучше бы она умерла полвека назад вместо того, чтобы остаться подле него навсегда. Убить в себе чувства не получалось, а они все расползались в ней змеями, сдавливая сердце до нестерпимой боли. — Ты знаешь… знаешь, что я люблю тебя до одури, — девушка дрожала, обнимая его так, словно пыталась ухватиться за мираж, который вот-вот исчезнет, оставив ее в щемящем одиночестве. — Зачем? Зачем ты обрекаешь всех этих бедных девушек на смерть? Девушка ощущала, как чувства к нему отравляют в ней человека; как из-за них каменеет сердце, туманится разум и что-то внутри неотвратимо отмирает. Он принадлежит только ей. — Ты больна… — начал было Сет, но девушка перебила: — Впрямь. Тобой больна. Только тобой, — она сплела их горячие ладони и положила мужские пальцы на свою вздымающуюся грудь. — Вылечишь? Ты всегда здесь, во мне. Вместе со своей силой. Она меня… выедает изнутри, если ты не рядом. Он посмотрел на нее украдкой, сверху вниз, и медленно провел рукой по темной растрепавшейся макушке. — Не хочу… — Сет коротко, лениво усмехнулся. Происходящее, кажется, позволило ему ненадолго расстаться со своей скукой. — Почему ты не можешь полюбить меня так, как делают это люди? — взревела Эва, глотая горькие слезы. — Потому что я не человек? — с улыбкой на губах произнес он, вздернув девичий подборок указательным пальцем. — Я люблю тебя настолько, насколько умею. Почему ты жалуешься? Потому что такая любовь даром никому не нужна, думала Эва, пока он крепко стискивал ее в объятиях до болезненного приглушенного хруста. И она отвечала ему взаимностью, вжимаясь влажной щекой в широкую грудь, хлопая густыми ресницами, с которых скатывались слезы. Сет зарылся носом в ее кудри, пахнувшие гибискусом, который он терпеть не мог. — Ты ведь знаешь, что я люблю только тебя. Он любит только ее. Любитлюбитлюбит. — Только на словах, да? — промямлила обессилившая после своей истерики Эва, чувствуя, как у нее начинают слипаться глаза. Сет поцеловал девушку в щеку, шепнув: — Всегда по-разному, шезмочка. Она, вероятно, не услышала его слов, обмякнув в крепких мужских руках. Бог хаоса перенес заснувшую девушку на кровать, аккуратно присев рядом. Эва всегда становилась особенно красивой, когда закрывала свои бездушные красные глаза; ее изящные тонкие черты не искажала печаль, она не поджимала с обидой аккуратных губ, которые Сет не без удовольствия очертил большим пальцем, слегка размазав помаду, — и выглядела так, как, должно быть, выглядели люди, когда были спокойны и безмятежны. С ним она могла испытывать умиротворение только тогда, когда засыпала. Мужчина тяжело выдохнул. Когда-нибудь ей это надоест, и она бросит его. Обязательно бросит, решив искать в подаренной им вечности настоящую светлую любовь… искать вдалеке от него, ведь бог войны на таковую не способен. Сет как-то грустно улыбнулся своим мыслям, задумчиво повторив собственные слова: — Всегда по-разному… Сейчас — нестерпимо сильно. Даже… даже когда Эва покинет его, наверняка он рано или поздно столкнется с горьким осознанием того, что без нее ему тошно и невыносимо. И Сет будет делать все, чтобы заставить ее полюбить себя вновь. А затем и разлюбить опять. По-другому они не могут. Любовь их — все равно что болезнь. Смертельная, губительная, по-своему ядовито-сладкая… И все же — болезнь.