Nulla Misericordia

Холодный ветер Новиграда, пропитанный гарью, бил в лицо, унося ввысь крики толпы. В утреннем свете факелы горели тускло, будто устав от своей роли. Площадь перед ратушей гудела, словно рой, почуявший кровь: народ в грубых шерстяных плащах и самодельных кожаных масках с прорезями для глаз и вырезанными крестами орал в унисон: «Чистое пламя! Очищение!». В этой человеческой массе можно было различить родителей, которые держали детей на плечах, кричащих женщин и отводивших взгляд, тех, кто не мог смотреть. Факелы в их руках шипели, роняя искры на булыжники, а над всем этим возвышался эшафот — грубо сколоченный, с досками, потемневшими от старой крови. В воздухе висел запах масла и страха. Трисс Меригольд, закутанная в серый плащ, выскользнула из затхлых закоулков, где скользкие камни пахли гниющей рыбой, на заполненную человеческими телами площадь. Толпа зевак, гудевшая, как улей, смыкалась перед ней, но она пробиралась вперёд, низко надвинув капюшон, ловя обрывки разговоров, что липли к ней, как паутина. – Говорят, магичка убила его отца... – прошипел кто-то под маской, и голос тут же потонул в ропоте. – Он не боится ведьм – он их сжигает заживо! — вторил другой, и Трисс непроизвольно сжала кулаки под плащом. Её стройная, изящная фигура — не такая высокая, как у Йеннифэр, — терялась среди плечистых горожан, помогая оставаться незамеченной. Но каждый шёпот будто обжигал кожу. –  Говорят, в детстве его воспитывала одна из них. Филиппа... Эйльхарт? – Сама Ложа отравила его разум – а теперь он им мстит. Бледное лицо с веснушками, которых она всегда стеснялась, дрогнуло. Из-под капюшона выбивались рыжие пряди, а глаза, голубые, как весеннее небо, метались от ярости и ужаса. Она ещё не была той закалённой чародейкой, какой станет позже: в её осанке сквозила неуверенность, а пальцы, сжимавшие край плаща, дрожали. Простая одежда, лишённая гербов и знаков Ложи, делала её похожей на купеческую дочь, а сердце колотилось, как у загнанного зверя. В ушах, поверх шума толпы, звенели слова Йеннифэр: — Не вмешивайся, пока Ложа не решит. Трисс стиснула зубы. Инкогнито, наводка, этот проклятый плащ — всё ради того, чтобы увидеть всё своими глазами, прежде чем Ложа начнёт обсуждения. Но чем ближе она подходила к эпицентру толпы, тем сильнее сжималось её горло. Три года назад она учила Лиору готовить мази от ожогов, а теперь… Эта девушка на эшафоте, босая, с кровоточащими ногами, стояла привязанная к столбу. Ей было едва девятнадцать: худенькая, с длинными каштановыми волосами, спутанными от борьбы и страданий. Лицо — бледное, с россыпью веснушек, почти таких же как у самой Трисс — искажал страх, но в карих глазах горела искра вызова. Она не была чародейкой Ложи, лишь знахаркой из Каэдвена, но для толпы это не имело значения. Её простое льняное платье порвалось, обнажая плечи, а запястья кровоточили от верёвок. – Травы любят терпение и внимание. – судорожно вспоминала слова Лиоры Трисс –  Она рассказывала, что практически всему её учила бабка. Смеялась. А теперь... теперь она ведьма? Вдруг толпа затихла и расступилась, и на эшафот поднялся он — в серебряной маске Белого Оракула, украшенной выгравированными рунами, за которой прятался не богослов, а расчётливый палач. Высокий, с угловатыми движениями, он казался воплощением фанатизма. Его тёмные волосы, коротко остриженные, торчали из-под маски, а глаза — холодные, серые, как зимнее море — горели лихорадочным огнём. Поверх чёрного камзола с вышитым орлом Редании он носил алый плащ, символизирующий кровь «очищения». Его жесты были холодны, отточены. Он не гневался. Он судил. Его фигура прямая, голос — хлёсткий и фанатичный, как бич по коже: — Магия — ржавчина на теле мира. Вы, маги, отняли моего отца. Теперь я очищаю мир от вашей лжи! Радовид V, по прозвищу Жестокий. Когда-то — принц Редании, болезненно хрупкий ребёнок с ясными глазами и испещрённой душой. После таинственного убийства отца — короля Визимира II — он занял трон, ещё подростком, в окружении регентов. Среди них — маги. Среди них — Филиппа. —  Он уже не тот ребёнок, которого Ложа когда-то учила. Не тот мальчик с глазами, полными сомнений, которого Филиппа держала в своих когтях. Теперь его взгляд холоден, отточен, словно клинок. Радовид Жестокий. Его разум — ледяной лабиринт, а сердце — мрак. Мы растили его в своих кругах... и породили палача. — подумала Трисс, кутаясь в плащ — Он ненавидит нас. —   Магия — гниль. Яд, что коррозирует власть. Каждая ведьма заплатить по счетам — гремит он с помоста, сжимая Чёрный метеоритный камень — артефакт размером с кулак, испещрённый трещинами, с единственной светящейся руной, пульсирующей, как сердце, в такт его ярости. Это не просто расправа. Это заявление. Он не правит — он очищает. Некогда скрывшийся от смерти после неудавшегося покушения, он вернулся из мрака — с новой верой, с новым огнём. Радовид возродился фанатиком, мессианским мстителем. Теперь — он жрец пламени. Трисс ощущала на коже каждое его слово. Оно было, как кислотный дождь. Он наклонился к Лиоре, выливая масло из кувшина на её босые ноги. Жест был медленным, театральным, а в его тоне сквозила ядовитая насмешка: — Говорят, ты лечила крестьян. Дар? Нет, проклятие. Сегодня ты сгоришь, ведьма. Завтра — вся Аретуза. Чистое пламя не знает жалости. Толпа взревела, но в этом рёве смешались экстаз и ужас. Кто-то вскидывал кулаки, кто-то отводил взгляд. Трисс, стиснув зубы, чувствовала, как слёзы жгут глаза. Я должна вмешаться… Но я одна. Даже Фрингилья просто смотрит. Она вспомнила слова Филиппы, сказанные на совете Ложи: «Чародейка — это долг. Перед магией, перед Ложей, перед собой. Никогда не забывай, Трисс». Но долг требовал силы, которой у неё не было. Её рука скользнула в карман, где среди сушёных лепестков лежал старый значок Ложи — потёртый, с потускневшей эмалью. Она носила его как талисман, напоминание о долге. Но в толпе, пробираясь ближе к эшафоту, она почувствовала взгляд — холодный, как лезвие. Тень в плаще мелькнула среди зевак и исчезла. Кто-то следит… Её пальцы стиснули значок, и она ощутила что-то новое: тонкую царапину на обороте, словно от ножа, в виде буквы «D». Дийкстра? Его шпионы? Он следит. Или предупреждает. Она сжала значок так, что края впились в ладонь. С балкона ратуши за казнью наблюдала Фрингилья Виго. Её фигура в тёмно-синем платье с высоким воротом, отороченным серебряной вышивкой, казалась высеченной из мрамора — холодной и совершенной. «Как ледяная статуя», — мелькнуло бы у наблюдателя, если бы кто-то осмелился оценить чародейку вслух. Гладкие, как шёлк, чёрные волосы были собраны в тугой узел, подчёркивая острые скулы и безупречно бледную кожу — ни веснушки, ни морщинки, лишь магическая гладь, будто покрытая инеем. Глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели проницательно, с хищной внимательностью и той самой надменностью, что заставляла северных чародеек ёрзать в её присутствии. Она сжимала перила балкона так, что костяшки побелели, но её лицо оставалось бесстрастным, словно она наблюдала театральную постановку. Неужели они действительно считают меня просто "провинциалкой"? — где-то в глубине сознания кольнула старая обида. Особенно Филиппа с её снисходительными полуулыбками... Фрингилья всегда была наблюдательной, с привычкой замечать мелочи: дрожь пальцев у трусливого советника, тень в толпе, где прятался шпион, едва уловимый запах страха. Её стройная, изящная фигура с царственной осанкой выдавала аристократическое происхождение — но здесь, на Севере, это лишь подчёркивало её чужеродность. Чёрное платье, как ночь в Тимерии... — вспомнила она с горькой иронией. Непроницаемое для их ограниченных умов. Золотые нити на рукавах поблёскивали в свете факелов — единственный намёк на роскошь, дозволенный в чужом городе. Ни диадемы, ни фамильных колец — лишь тонкий обруч на запястье, магический артефакт, замаскированный под украшение. Пусть думают, что я беззащитна. Фрингилья тихо проговорила, не отрывая взгляда от Радовида: — Он был нашим… и стал их кошмаром. Я же говорила Филиппе: не трогай хищника, если не собираешься держать его на поводке. — её губы дрогнули в подобии улыбки, — Ложа с её высокомерием ещё узнает, что "провинциалка" способна на большее, чем они осмелятся предположить. Они недооценивают меня. И это их ошибка. Она заметила в толпе фигуру в плаще с вышитым нильфгаардским солнцем. Их взгляды пересеклись — короткий, но многозначительный обмен. Фрингилья сдержанно ухмыльнулась, затем повернулась к советнику, стоявшему рядом — лысеющему мужчине в реданском камзоле. Полушёпотом, чтобы не привлечь внимания, она произнесла: — Где он нашёл этот камень? Руины Шаэна? Слишком… знакомый. Если он из наших хранилищ, кто-то предал Ложу задолго до сегодняшнего дня. Советник нахмурился, но Фрингилья задумчиво добавила, понизив голос: — Возможно мы уже знаем, откуда он. И можем использовать это. Радовид поднял артефакт над головой, и руна на камне вспыхнула ярче. Лиора дёрнулась, её вены под кожей засветились, словно реки расплавленного серебра. Она вскрикнула, но звук оборвался — магия покидала её тело, втягиваясь в камень. Радовид торжествующе прокричал: — Камень пробуждается! Магия станет прахом! Это только начало очищения! Пусть Аретуза видит, что их сила ничто перед Чистым Пламенем! Трисс шагнула ближе, словно толпа расступалась неосознанно. Глаза Лиоры скользили по лицам, пока не встретились с её взглядом. Губы шевельнулись, беззвучно: — Беги… Выживи… для нас… Трисс стиснула зубы, чтобы не закричать. Толпа взорвалась криками, но Трисс застыла, чувствуя, как мир сужается до эшафота. Он хочет выманить нас. Это ловушка. Факельщик поднёс огонь к дровам, и пламя взметнулось, пожирая подол платья Лиоры. Её крик разорвал воздух, заглушая рёв толпы. Дым поднялся к небу, и вскоре на площадь начал падать чёрный пепел — мелкий, как снег, оседая на плечи Трисс. Она подняла ладонь, ловя частицы, и в ужасе поняла: Это Лиора… Пепел сыпался на её плащ, на волосы, покрывал её кожу. Трисс стряхнула его, задыхаясь от слёз, и отступила назад, в тень переулка. Я не спасла её. Я чародейка, но стояла и смотрела. Пепел Лиоры на моих плечах, но я не позволю Аретузе сгореть. Она сжала значок Ложи, чувствуя царапину «D». Кто-то подкинул его. Дийкстра знает, что я здесь. Вспомнив слова Филиппы о долге, она стиснула зубы. Я должна предупредить Ложу. Если Аретуза падёт, я никогда не прощу себе бессмысленную смерть Лиоры. Решимость, смешанная со страхом, толкнула её вперёд — прочь от площади, в тёмные закоулки Новиграда. На балконе Фрингилья проводила взглядом рыжую фигуру, исчезающую в толпе. Её губы дрогнули в холодной улыбке. Повернувшись к слуге — худощавому мужчине в чёрном плаще, — она шепнула: — Проследите за рыжей. Она видела слишком много. Площадь продолжала реветь, а пепел Лиоры, как чёрный снег, падал на булыжники, смешиваясь с грязью. Трисс уносила его в сердце.