Там, где кончается выстрел

Входная дверь медленно скрипнула, поддаваясь лёгкому нажатию. Узкая полоска тусклого света от уличного фонаря пробилась сквозь щель, прорезав густую темноту внутри дома, словно лезвие. Лунная пыль на полу, оставленная временем и равнодушием, замерцала в этом свете. Тишина стояла вязкая, тяжелая, как перед грозой. Худощавый молодой человек, одетый в тёмную ветровку, с высоким хвостом длинных черных волос, бесшумно проскользнул внутрь. Он крался осторожно, как кот, ступая легко, но шаги его всё равно отдавались предательским скрипом половиц. Прикрыв дверь спиной, Вэй Усянь затаил дыхание, надеясь, что проскользнёт незамеченным. В этот момент дом казался чужим, враждебным, будто ловушкой, которая только и ждёт, чтобы захлопнуться. Он уже почти достиг лестницы, ведущей на второй этаж, как вдруг тишину разрезал голос — резкий, недовольный, словно хлёсткий удар. — Где ты был, Вэй Усянь? — голос прозвучал неожиданно близко, прямо из тени. Он прозвучал настолько внезапно, что парень едва не подпрыгнул. На краю прихожей, почти сливаясь с темнотой, сидел Цзян Чэн. Его фигура выделялась только благодаря слабому свету с улицы, очерчивая строгий силуэт. Под глазами залегли тени бессонной ночи, взгляд сверкал холодным напряжением. — Цзян Чэн, — нервно хохотнул Вэй Усянь, торопливо вынимая телефон из кармана. Яркое голубоватое свечение заставки резко осветило его лицо, подчеркнув усталость и легкую помятость после долгой ночи. — Не поверишь, загулялся. Ну, знаешь… бывает. Даже не заметил, как стемнело. Ответ прозвучал легкомысленно, но голос выдал напряжение. Шутливый тон был скорее защитной реакцией, чем искренним весельем. — Четыре часа утра, — процедил Цзян Ваньин сквозь зубы, голос с каждым словом становился всё более опасным, словно натягиваемая струна, готовая лопнуть. — Ого! — наигранно удивился Вэй Усянь, широко раскрыв глаза, будто только что узнал точное время. — Уже так поздно? — Он сделал шаг вперед, уголки губ изогнулись в дразнящей улыбке. — А ты чего не спишь? Меня ждал? Соскучился? Без братика не можешь уснуть? — Ирония сквозила в каждом слове, смешиваясь с усталостью. — Нет, — резко отрезал Цзян Чэн. Он резко поднялся с дивана, движение получилось нервным, почти агрессивным. Тяжёлый взгляд впился в Вэй Усяня, будто пытаясь прожечь насквозь. — Просто не спалось. Молчание между ними натянулось, как струна на грани разрыва. Тишина опять заполнила пространство, но теперь она была другой — колючей, раздражённой. — Иди к себе, — устало бросил Цзян Чэн, отворачиваясь. — Спокойной ночи. Через три часа подъём. У тебя сегодня зачёт. Последние слова прозвучали почти как приговор. Вэй Усянь остался стоять на месте, опустив телефон. Свет от экрана всё ещё освещал его лицо, отражая на нём усталую ухмылку, за которой скрывалась едва заметная тень сожаления. В спину уходящему парню полетели беззвучные ругательства одними губами. Вэй Ин даже замахнулся ногой, чтобы пнуть диван, но передумал – за порчу имущества ему точно влетит. Какой к черту зачет?! Да Усянь даже название предмета не помнил, не говоря уже о какой-либо подготовке к нему. Он вообще не планировал идти, проще сразу на пересдачу. Тяжело вздохнув, парень в последний раз чертыхнулся и побрел к себе на второй этаж, по пути снимая с плеча футляр для виолончели и стаскивая верхнюю одежду. - И без того работой завалили, будто у нас какой-то сезон начался… - тихо бубнел он себе под нос, щелкая ногой выключатель в комнате и бросая футляр на кровать, - Не месяц, а ебаная катастрофа! Ну, хоть денег заработал… У А-Чэна скоро день рождения, подарю ему что-нибудь стоящее. Расстегнув молнию и откинув верхнюю часть, парень любовно провел кончиками пальцев по матовой поверхности снайперской винтовки. - Хорошо сегодня постаралась, Чэньцин. В комнате было тихо. Густая предрассветная темнота еще цеплялась за углы, хоть за окном уже серел первый, робкий свет утра. Люстра давала мягкое, чуть желтоватое освещение, отбрасывая длинные, размазанные тени по стенам. Вэй Ин сидел на краю кровати, чуть сгорбившись, как всегда — будто пытался стать меньше, спрятаться даже от стен. Ссутулив спину, он потянулся к комоду, открыл нижний ящик, и на свет показался аккуратно упакованный шомпол. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Оружие лежало рядом — тёмное, матово поблескивающее в слабом свете, словно зверь, затаившийся в ожидании. Он привычно разобрал ствол, не глядя, на ощупь. Пальцы двигались уверенно, точно — чистка давно стала такой же частью его жизни, как чистка зубов или завязывание шнурков. Каждый день. После каждой стрельбы. Иначе — беда: нагар, сбои, промахи. А промахи могли стоить слишком дорого. Вэй Ин медленно начал прочищать канал ствола, чувствуя лёгкое сопротивление. Запах масла и металла был одновременно раздражающим и почему-то успокаивающим. — И как мы вообще до этого докатились? — пробормотал он, уголком губ криво усмехнувшись. Голос прозвучал тихо, почти интимно, будто он разговаривал не сам с собой, а с кем-то очень близким. Шомпол продолжал мягко скользить по дулу, вычищая черноту, а мысли — расползаться. — Прячемся от А-Чэна уже полгода, — вздохнул он, качнув головой. — Он ведь не дурак. Начинает что-то подозревать. Идея-то была проста — живём вместе, дешевле, удобнее… — он хмыкнул, глядя прямо перед собой, взгляд чуть затуманился. — Хотя кого я вообще обманываю? Он посмотрел вниз — прямо в раскрытое дуло оружия, как в бездонную чёрную дыру. — Я просто больной извращенец, — констатировал спокойно, почти безэмоционально. — Ну ладно, не родные братья… но всё равно… Мечтательная улыбка тронула губы, глаза чуть сузились, взгляд стал рассеянным, блуждающим. На мгновение реальность сместилась куда-то в сторону, оставив место только образам, картинкам, фантазиям. — Он когда злится… — почти шёпотом продолжил Вэй Ин, — ты бы видела это лицо… Чёрт, да я готов ему тут же отдаться, прямо как есть… — голос плавно перешёл в тягучее мурлыканье, а движения рук стали слишком резкими, торопливыми. Шомпол с шорохом проскальзывал по металлу, будто отражая внутреннее напряжение. Руки остановились. Он моргнул несколько раз, возвращаясь из грёз в реальность, как человек, внезапно вспомнивший, где он находится. — Отставить похабные мысли! — резко бросил он, встряхнув головой. Тёмные волосы мягко упали на плечи, пряди прилипли к шее от лёгкой испарины. — Совсем уже с катушек съехал. Он выдохнул шумно, чуть растерянно посмотрев на чистое оружие. — Если Цзян Чэн узнает… — проговорил Вэй Ин с лёгким нервным смешком, — не сносить мне головы. Снова наступила тишина. Только тихий скрип шомпола да слабое потрескивание лампы сопровождали утро, которое обещало быть сложным. Телефон в кармане узких черных джинс коротко завибрировал. - Кому я там нужен опять? – недовольно проворчал Вэй Усянь, доставая смартфон и открывая сообщение, - Не Хуайсан… хоть бы раз что хорошее написал. В коротком смс значилась сегодняшняя дата, время место и короткое описание цели, немного зашифрованное под обычное сообщение. «Сегодня возле бизнес центра «Мета» видел такого красивого мужчину. Широкоплечий, высокий, с острыми чертами лица, лысый, правда. Выходил из центра часов в двенадцать». «Ок, но немного не в твоем вкусе» - со смешком ответил Вэй Ин, отбрасывая телефон в изголовье кровати. С Не Хуайсаном он познакомился чуть больше года назад, на одной из тех пафосных, душных церемоний поступления, где все вокруг стараются казаться важнее, чем есть на самом деле. Престижный университет в Пекине, мраморные колонны, блестящие полы, натянутые улыбки преподавателей, родители в дорогих костюмах, зевающие будущие студенты. Никто толком не знал, зачем вообще пришёл. Они оба записались на маркетинг и оба откровенно не понимали, зачем именно. Не Хуайсан даже честно признался тогда, что выбрал это направление по совету родственников — мол, пригодится, куда-нибудь да пристроят. Вэй Ин выбрал факультет, потому что… «Почему бы и нет?» — ему всегда были ближе решения по наитию. Они пересеклись случайно — стояли в одной очереди за какими-то бумажками, скучали, переглядывались, а потом кто-то из них первым пошутил про местный пафос. Дальше — больше. Разговор пошёл легко, как будто они знали друг друга сто лет. Оказалось, что оба одинаково не верят в карьерные перспективы, одинаково любят веселиться и одинаково считают, что университет — это не про знания, а про знакомства, тусовки и возможность не возвращаться домой. С тех пор их было трудно увидеть по отдельности. Пьянки почти каждый день, дикие вечеринки, бессмысленные поездки в ночи за шаурмой на другой конец города. Они превратились в дуэт местных сплетников — могли часами перемывать кости одногруппникам, преподавателям и случайным прохожим. Смех, алкоголь, бессонные ночи и похмелье — всё это быстро стало частью их дружбы. Не Хуайсан оказался младшим сыном влиятельной семьи — о связях клана Не в Пекине ходили легенды. Умел ли он пользоваться положением? Конечно. Но делал это с каким-то странным, ленивым очарованием, будто даже ему было скучно от собственной обеспеченности. Поступить ему помогли связи — об этом все знали, и Хуайсан этого даже не скрывал. Да и зачем? Зато брат у него был полная противоположность. Суровый, высокий, с вечно хмурым взглядом, военный до мозга костей. Ходили слухи, что он чуть ли не генерал, хотя сам Хуайсан на эти темы уходил в сторону или начинал юлить. Брат всё время пропадал на учениях, тренировках, каких-то странных «командировках», о которых никто ничего толком не знал. В доме Не почти всегда царила пустота. Просторная квартира в хорошем районе, хорошая техника, дорогая мебель — и абсолютное одиночество. Это одиночество быстро стало убежищем. Их убежищем. Именно туда Вэй Ин сбегал от реальности, когда собственная комната казалась слишком тесной, а атмосфера дома с Цзян Чэном — удушающей. В квартире Хуайсана можно было делать всё: пить, курить, спать где угодно, смеяться до рассвета. Никто не осудит, никто не скажет «будь серьёзнее», никто не напомнит про зачёты. И, наверное, именно поэтому Вэй Ин держался за эту дружбу крепче, чем за многие другие. Цзян Чэну новый друг брата не слишком нравился. Он чувствовал это нутром с самой первой встречи. Внешне Не Хуайсан был милым, даже забавным, но за всей этой улыбчивостью и вечной легкостью сквозило что-то… скользкое. Возможно, это было предвзятостью. Возможно — ревностью. Но говорить об этом вслух Цзян Чэн не собирался. Он вообще редко говорил о своих чувствах. Особенно Вэй Ину. Особенно после всего, что связывало их с детства. Они приехали в Пекин из Юньмэна, из уютного, влажного города недалеко от столицы, с множеством рек, бесконечными зарослями лотосов и пряным запахом сырости после дождя. Семья Цзян была богата, влиятельна и уважаема. Ваньин с детства знал, что будет продолжать дело отца. Ответственность, дисциплина, порядок — всё это впитывалось с молоком матери. Но Вэй Ин… Вэй Ин с самого начала был чем-то чужим. Не потому что плохим — просто другим. Он был чужим ребёнком, найденышем, хоть и воспитанным в их доме. Его родители когда-то служили семье Цзян — честные, добрые люди, пропавшие без вести при странных обстоятельствах, когда Вэй был ещё совсем маленьким. Цзян Фэнмянь, немногословный и справедливый, не колебался ни секунды: мальчика взяли в дом. Так у Цзян Чэна появился старший брат. И поначалу ему это совсем не нравилось. Чужой мальчишка вдруг стал семьёй, занял место рядом, делил внимание родителей, играл с их игрушками. Цзян Ваньин был упрям, обидчив, колюч, и в первые месяцы общался с Вэй Ином с постоянной холодной надменностью. Вэй Ин этого как будто не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он просто продолжал смеяться, болтать, влезать в неприятности, утягивать Цзян Чэна за собой — и вытаскивать обратно, если что-то шло не так. Недовольства хватило меньше, чем на полгода. Трудно оставаться равнодушным к человеку, который искренне смеётся твоим же шуткам, который первый бросается в драку за тебя и первый же подставляет плечо, если тебе плохо. Постепенно холод растаял, превратившись сначала в сдержанное терпение, потом — в привычку, а потом — в настоящую привязанность. Настоящую, хоть и тщательно скрываемую за ворчанием и вечными упрёками. Они жили вместе практически всю жизнь. Вместе шалили, вместе учились, устраивали друг другу подлянки, потом мирились, вместе драли колени, таскали рыбу с местного рынка, убегали от старших, ругались, мирились снова. Вэй Ин всегда был громче, ярче, безрассуднее. Цзян Чэн — сдержаннее, упрямее, рассудительнее. Но именно это и держало их рядом. Они дополняли друг друга. И сейчас, спустя годы, переехав в Пекин, они всё ещё жили вместе. Казалось бы, всё как раньше. Вот только теперь между ними росла тень недосказанности. Новый город, новая жизнь, новые друзья… и этот Хуайсан — чужой, прилипчивый, неискренний. Или просто казалось? Цзян Чэн предпочитал не вмешиваться. Он никогда не указывал Вэй Ину, как жить. Хотелось бы, конечно. Хотелось закричать, встряхнуть за плечи, сказать «Посмотри, с кем ты водишься!». Но он молчал. Потому что Вэй Ин был взрослый. Потому что упрямый. Потому что если сказать — только оттолкнёшь. И всё, что оставалось, — это продолжать быть рядом. Пусть молча, пусть со сжатыми кулаками, но рядом. Прошлой весной всё изменилось. Когда Вэй Ину исполнилось девятнадцать, а Цзян Чэну стукнуло восемнадцать, они вдвоём решили: пора поступать в университет. Причём не куда-нибудь, а сразу — в столицу. Пекин манил их своими перспективами, новыми возможностями, свободой. Особенно свобода — это было главное, о чём мечтал Вэй Ин. Подальше от строгих взглядов взрослых, от удушающей провинциальной размеренности Юньмэна. Хотелось нового воздуха, новых лиц, новых ошибок. Сначала казалось, что ничего из этого не выйдет. Мадам Юй, их мать — точнее, мать Цзян Чэна и сестры, — была женщиной суровой, с характером, острым, как нож. Она сразу скрестила руки на груди и с прищуром посмотрела на них, как генерал на двух солдат перед боем. Её отношение к Вэй Ину всегда было непростым. Она не кричала, не выгоняла, но смотрела с таким ледяным спокойствием, что иногда хотелось сгореть на месте. Для неё он всегда оставался не своим. Приёмный. Чужой. И пусть муж её любил мальчишку как родного, Мадам Юй не могла простить ему того, что он — живой и наглый — каждый день напоминал о чужом присутствии в их доме. Мысль о том, что этот будет один жить с её сыном в столице, вызывала у неё холодную ярость, которую она скрывала за ледяным лицом. — Он тебя всему плохому научит, — коротко бросила она Цзян Чэну, когда разговор зашёл о поступлении. — Совсем с ума сойдёте без присмотра. Вэй Ин только ухмылялся, привычно отмахиваясь. Но сыграли роль две вещи: перспектива действительно хорошего образования и осторожные, но убедительные заверения, что они будут вести себя достойно. С трудом, через зубы, но мадам Юй согласилась. — Если ты опозоришь имя семьи, — сказала она напоследок, холодно посмотрев на Вэй Ина, — можешь домой не возвращаться. Так они и уехали. Первый год прошёл… неоднозначно. С одной стороны — свобода, шум, вечеринки, новые знакомства, Пекин шумел и переливался ночными огнями, как огромное озеро, полное искушений. С другой — университет оказался не такой простой прогулкой. Особенно для Вэй Ина, который всегда больше полагался на удачу, чем на систематичность. А вот Цзян Чэн удивил. Вместо чего-нибудь нормального, весёлого или хотя бы понятного, он выбрал юриспруденцию. Юриспруденцию! Скучнейшую, на взгляд Вэй Ина, специальность. — Ты серьёзно? — спросил тогда Вэй Ин, сидя на подоконнике и жуя чипсы. — Мог бы хоть что-то полезное выбрать. Ну, программирование, например. Или ресторанное дело. Хоть бы маркетинг, как нормальные люди! Цзян Чэн только посмотрел на него исподлобья, с тем самым фирменным выражением, в котором смешивались раздражение и снисходительность. — Кто-то должен за вами всеми потом разгребать все дерьмо. И всё. Точка. С тех пор Вэй Ин почти перестал звать его прогуливать пары. Почти. Иногда всё же звал — и всё равно получал от ворот поворот. Идея вместе шляться по клубам, валять дурака или хотя бы валяться на кровати с бутылкой пива и обсуждать одногруппниц превратилась в несбыточную мечту. Теперь они жили в одном доме, но порой казались обитателями разных вселенных. Цзян Чэн — учеба, спортзал, порядок. Вэй Ин — хаос, вечеринки, бессонные ночи. И всё же они оставались братьями. Как бы сильно они друг друга ни бесили. Не Хуайсан сразу занял правильную позицию — стал Вэй Ину почти лучшим другом буквально с первого взгляда. Слишком уж легко они сошлись характерами: оба — любители весёлых компаний, оба — вечно выдумывающие приключения на свою голову. Разница была лишь в том, что Хуайсан делал вид, что невинен, как младенец, а Вэй Ин даже не пытался скрывать свою склонность ко всякого рода авантюрам. И вот спустя полгода дружбы — одна из обычных скучных лекций. Профессор монотонно бубнил что-то о маркетинговых стратегиях в аграрном секторе, под потолком гудел старенький вентилятор, а в зале витал лёгкий аромат дешёвого кофе и недосыпа. Вэй Ин почти дремал, подперев голову рукой. В этот момент к нему чуть ближе наклонился Не Хуайсан, с блестящими глазами, возбуждённо шепча прямо в ухо: — Вэй-сюн, как насчёт сходить сегодня в тот бар? Помнишь, где коктейли с огнём? — голос его был почти мурлыкающим, явно предвкушающим весёлую ночь. Вэй Ин скорчил мученическую мину. — У меня закончились деньги, — признался он почти жалобно. Не Хуайсан удивлённо моргнул: — Родители не дают? — Цзян Чэн не даёт, — отрезал Вэй Ин, с таким видом, будто говорил о каком-то личном враге. — Я про деньги, — хихикнул Хуайсан, развалившись в кресле. — Да иди ты, — буркнул Вэй Ин. — Он теперь выдаёт только на еду, учебники и проезд. Всё. Сказал, “хочешь на гулянки — сам заработай”. И, что самое обидное, весь лимит на этот месяц я уже с тобой и просадил. Мне теперь даже кофе на перемене не за что купить. Не Хуайсан с явным сочувствием провёл ладонью по его длинным, блестящим волосам, смахнув выбившуюся прядь за ухо. — Кошмар какой, — выдохнул почти искренне, хоть глаза всё равно блестели весёлым огоньком. — Хотя, знаешь, могу тебе помочь. Есть одна работа. Очень даже хорошо оплачиваемая. Вэй Ин насторожился, отрываясь от парты: — Какая ещё работа? Хуайсан хитро усмехнулся, оглянулся на аудиторию и ещё ниже склонился к его уху: — Ну… она такая… серая зона, — произнёс многозначительно, глядя на него из-под длинных ресниц. — Не то чтобы прям криминал, но и не курьерские доставки. Вэй Ин приподнял бровь. — Говори уже. Я весь внимание. Но Не только качнул головой: — Не здесь. После пары они вышли вместе, смешавшись с толпой студентов в коридоре, заполненном гулом голосов, запахами дешёвой парфюмерии и перегретого воздуха. Не Хуайсан шёл чуть впереди, продолжая улыбаться, но в улыбке уже было что-то тревожное, предвкушающее. — Слушай, — заговорил он чуть тише, когда они свернули в более тихий угол здания, — работа несложная. Ничего особо страшного. Просто иногда… убирать грязные дела. Чужие. Не спрашивать, что именно, не лезть, куда не просят. Заплатят щедро. Но если согласишься, назад дороги не будет. Вэй Ин хмыкнул, глядя куда-то в окно, где тёплое весеннее солнце разливало золотом стекла соседнего корпуса. В глазах его мелькнула знакомая, опасная искра. — Понятно, — протянул он медленно. — И кто это всё организовал? Ты? Не Хуайсан развёл руками, всё так же беззаботно улыбаясь: — Я всего лишь посредник, Вэй-сюн. Ну так что? Выбор был очевиден. И хоть Вэй Ин прекрасно понимал, что “немного в серой зоне” никогда не заканчивается просто, — в тот момент у него не было ни особого выбора, ни особых тормозов. Любопытство — страшная вещь. Особенно, если оно бьёт через край, как у Вэй Ина. Когда Не Хуайсан предложил “работу в серой зоне”, Вэй Ин даже не раздумывал. Проблема заключалась в том, что не раздумывать и не думать вообще — это были две разные вещи, и Вэй Ин выбрал именно второе. Он махнул рукой, согласился — и через пару часов уже проклинал свою импульсивность. Вечер. Пекин, казалось, жил обычной жизнью — яркие вывески магазинов, шум машин, аромат уличной еды. Но чем дальше они уходили от освещённых проспектов, тем менее приветливым становился город. Район, куда его привели, сложно было назвать даже бедным — скорее забытым. Узкие улицы, облупленные стены домов, запах сырости, ржавые ворота и мусор, скапливающийся в тенях под фонарями. И вот — подвал. Узкая лестница вниз, слабое освещение, бетонный пол, сырые стены. Воздух густой, как будто его можно было резать ножом. Несколько старых ламп под потолком мерцали жёлтым, будто устав от жизни. Именно здесь ему представили Мэн Яо. Невысокий мужчина, будто вырезанный из дорогого, но крайне безвкусного глянцевого журнала: чёрный костюм, натянутый на слишком худощавое тело, манжеты, пальцы и запястья усеяны золотыми цепями, перстнями, браслетами. От него пахло дорогими духами, резким и приторным ароматом, который не скрывал исходящего от него холода. Мэн Яо медленно посмотрел на Не Хуайсана, потом — на Вэй Ина. — Ты ему ничего не объяснил? — голос звучал спокойно, но в этой тишине отдался эхом, словно выстрел. Не Хуайсан только нервно усмехнулся, поправляя волосы. Вэй Ин молча переводил взгляд с одного на другого. Всё, что он чувствовал сейчас — смесь неловкости, раздражения и назревающей паники. Он хотел сказать “что вообще происходит”, но язык будто прилип к небу. Мэн Яо продолжил: — Меня зовут Мэн Яо. Можешь обращаться ко мне так… или «господин Мэн». — Он немного склонил голову, изучая Вэй Ина, как коллекционер изучает новую игрушку. — С этого дня ты — наёмный убийца. Точнее, снайпер. — В уголках губ мелькнула холодная, почти доброжелательная улыбка. — Мы тебя, кстати, долго искали. И прежде чем ты начнёшь задавать глупые вопросы или рассказывать о своих моральных принципах, сразу обозначу: тебя интересуют только два варианта ответа — “Да” или “Конечно, Мэн Яо”. Если скажешь что-то другое — отсюда ты уже не выйдешь. В полицию идти бесполезно. Они скорее меня поздравят, чем тебя защитят. В тишине было слышно, как слабо потрескивает одна из лампочек. Вэй Ин нервно сглотнул. — …Да, — тихо выдавил он. Голос предательски дрогнул. Попал. Мэн Яо одобрительно кивнул. — Вот и прекрасно. — Он махнул рукой, как будто закрыл дело. — Господин Не, устройте новому работнику небольшую экскурсию. Завтра в это же время я жду его на стрельбище. Хочу увидеть, за что я собираюсь платить. — И, не прощаясь, развернулся и исчез за одной из дверей, его шаги быстро затихли. Оставшиеся несколько минут прошли в гулком молчании. В голове у Вэй Ина гудело. Он даже толком не осознавал, что делать дальше. Руки слегка дрожали. Только когда Не Хуайсан чуть кашлянул, он словно очнулся. — Серая зона, значит?! — голос прорвался сквозь напряжение, злой, надтреснутый. — Ты кто, блядь, вообще такой?! Хуайсан нервно усмехнулся, даже немного виновато. — Всего лишь информатор. И рекрутер… ну, немного. Это просто… бизнес. Ты же сам сказал, что хочешь заработать. Вот — заработаешь. — Он развёл руками. — Идём, времени мало. Я тебе всё объясню. Вэй Ин глубоко вдохнул. Поздно отступать. Любопытство — страшная вещь. Особенно когда уже захлопнулась дверь за спиной. Они вышли из той комнаты, где только что Вэй Ин подписал себе приговор одним коротким «да». В коридоре было чуть светлее, но пахло всё так же мерзко — пылью, старым железом, сыростью и чем-то еще неуловимо неприятным. Не Хуайсан шел впереди, старательно избегая смотреть Вэй Ину в глаза. — Ну? — почти рычал Вэй Ин, догоняя его. — Говори. Что это всё было? Что за «наёмный убийца»? Я что, теперь в фильме про мафию, а? Хуайсан нервно засмеялся: — Ну, типа того. Только фильмы обычно заканчиваются хорошо, а в жизни — как повезет. — Ты охренел, — зло выдохнул Вэй Ин. — Мне вообще-то жить хочется. — И мне хочется! — огрызнулся Хуайсан и, обернувшись, всё-таки встретился с ним взглядом. — Ты думаешь, я это ради удовольствия? У меня брат военный, родители считают меня бездарью, денег постоянно не хватает, а тут… Тут платят хорошо. — За убийства?! — Вэй Ин остановился, сжав кулаки. — За работу, — поправил Не Хуайсан, тихо, почти устало. — Ты же сам слышал: “серая зона”. Не всегда нужно убивать. Чаще — просто работать на обеспечение. Отследить, проследить, передать. Снайперов нанимают редко, но когда нанимают… — Он покосился на Вэй Ина. — Ты ведь умеешь стрелять. — С хуя бы мне уметь стрелять?! — Потому что твой приёмный отец обучал тебя. Ты же сам рассказывал: «Цзян Фэнмянь заставлял меня ходить в тир с десяти лет, чтобы был мужчиной, бла-бла-бла…» — Хуайсан передразнил голосом. — Вот и пригодилось. У Вэй Ина пересохло во рту. И правда, он стрелял неплохо. Даже очень неплохо. Но одно дело — попасть по мишени, и совсем другое — по человеку. От одной этой мысли в груди стало тяжело. — Это незаконно, — глухо сказал он. — А бедность — законно? — ухмыльнулся Хуайсан. — Или ты думал, что выберешься из нищеты, полагаясь только на хорошие оценки? Проснись. Ты же знаешь, как всё устроено. У тебя нет фамилии, нет связей, нет настоящего положения. Только харизма и красивые глаза. А тут… — Он развёл руками. — За одну успешную работу тебе платят столько, сколько ты бы получал за полгода на обычной работе после выпуска. Да, опасно. Да, страшно. Но выбирать уже поздно, Вэй-сюн. Здесь, как только вошёл, назад дороги нет. Они свернули за угол. Впереди был ещё один коридор с несколькими дверями, от одной слышались глухие звуки выстрелов — там стреляли. Настоящие патроны. Не пейнтбол, не тир. Настоящая работа. — Ты привёл меня в ловушку, — тихо сказал Вэй Ин, в голосе — глухая злость. — Я привёл тебя туда, где мы хотя бы не будем жить, считая последние юани, — парировал Хуайсан. — Ты ведь всё равно бы сюда попал. Если не через меня — через кого-то другого. Ты такой, Вэй-сюн. Любопытный. Безбашенный. Упрямый. Ты бы всё равно полез в грязь, только сам этого ещё не знал. Они остановились перед массивной металлической дверью, на которой красовалась табличка «Стрельбище». — Завтра покажешь, на что способен, — Не Хуайсан вдруг улыбнулся почти по-дружески. — А если будешь хорош — через месяц у тебя будет больше денег, чем ты когда-либо держал в руках. — А если нет? — спросил Вэй Ин, чувствуя, как внутри всё сжимается холодом. — Тогда не переживай, — весело ответил Хуайсан. — Тебя просто больше никто не увидит. Логово этой организации уходило на несколько этажей вниз под землю. Здание выглядело снаружи заброшенным, облупленным, с ржавыми воротами и разбитыми окнами, но стоило пересечь порог, как начиналась совершенно иная реальность. Здесь всё было организовано до мелочей, всё работало, как часы. Множество помещений: кабинеты, переговорные, комнаты для личных встреч и обсуждений — пустые, но чистые. На одном из уровней располагался просторный спортивный зал с добротным инвентарем и профессиональными тренерами, ниже — залы для рукопашного боя, борьбы, даже фехтования. Всё казалось сделанным для одной цели — выжить и научиться убивать. Именно убивать. В этом не было сомнений. Но самое впечатляющее — два стрельбища. Поистине огромные, идеально оборудованные, со своими вентиляционными системами, системами безопасности и даже тренажёрами для моделирования городских условий. Здесь можно было стрелять по движущимся мишеням, по человеческим фигурам из плотного пластика, по старым автомобилям и даже — по специально построенным имитациям комнат и квартир. Это была не игра. Были и двери, на которых висели предупреждающие таблички: «Вход строго запрещён». Хуайсан никогда туда не ходил. Или делал вид, что не ходит. Вэй Ин даже не пытался спрашивать. На одном из этажей, как ни странно, располагалась просторная кухня. Настоящая. С плитами, кофемашинами, посудомоечными машинами. Какой-то странный контраст с остальным — уют среди цинизма. Ходили слухи, что именно здесь Мэн Яо любил устраивать встречи с особо важными людьми, между делом угощая их кофе или вином, словно демонстративно показывая, насколько всё под контролем. Руководил этим царством Мэн Яо. Один. Он был здесь и королём, и палачом, и судьёй. По словам Не Хуайсана, Мэн был мерзким, скользким типом. Хитрый, как змея, опасный, как капля яда в бокале, и при этом — невероятно умный. Он знал про всех всё. Про каждого, кто сюда приходил. Иногда казалось, что даже мысли мог читать. Ходить у него за спиной — то ещё испытание для нервов.

Следующий месяц для Вэй Ина превратился в рутину, выверенную до мелочей. Утром — лекции, днём — учеба, задания, иногда редкие встречи с Цзян Чэном, который подозрительно прищуривался на брата, но ничего не говорил. А вечерами — подземелья, стрельбища, ругань инструкторов, запах пороха, звуки выстрелов. Честно говоря, первые дни он едва держался. Его трясло, руки дрожали, пот холодной пленкой покрывал спину, особенно после первых упражнений, когда мишенями уже стали не просто круги, а силуэты человеческих фигур. Но со временем… привык. Как ко всему в жизни. Винтовку ему выдали на третий день — простую, строгую, чёрную, холодную, тяжёлую. И разрешили дать имя, будто для того, чтобы он чувствовал связь. — Придумывай, — лениво сказал инструктор, крутя зубочистку в зубах. — Так легче привыкнуть, будто она твоя баба. Или собака. Главное, чтобы руки не дрожали. Вэй Ин усмехнулся. — Чэньцин, — произнёс он тихо. Имя пришло само собой, будто давно ждало. Чёрное матовое покрытие, красная кисточка, привязанная на курок — личная примета. Среди десятков одинаковых винтовок — эта была его. Красная кисточка приятно колыхалась, как напоминание, что даже в смерти может быть что-то красивое. Хранилась она на складе, но иногда, после ночных заданий, Вэй Ин просто не мог заставить себя тащиться обратно. Тогда он приносил Чэньцин домой, пряча её в футляре от виолончели. Настоящую виолончель он купил почти сразу — стоило только на счёт поступить первому гонорару. Новенькая, черная, лакированная, стояла теперь в шкафу, покрываясь пылью. Никто её не открывал, кроме самого Вэй Ина. Иронично. Цзян Чэн, увидев её впервые, удивился: — Музыкой занялся? — Ага, — фыркнул Вэй Ин, привычно улыбаясь. — Чего, думаешь, я только пить умею? Цзян Чэн лишь покачал головой, но больше вопросов не задавал. Он вообще будто бы радовался, что брат перестал шататься по барам так часто. Если бы он знал. После первой работы Вэй Ин долго молчал. Долго смотрел в стену. Долго пил. И всё равно не мог понять — отвращение это или облегчение. А потом пришла оплата. И с ней — настоящее, физическое чувство свободы. Сумма была настолько внушительной, что за неё можно было купить не только новую жизнь, но и — при желании — старую, но красивее. В тот момент мораль отошла куда-то на второй план. Нет, конечно, совесть шевелилась, временами ныла по ночам. Но её легко было утопить в алкоголе или прятать за очередной легкой улыбкой. Через месяц у него было денег столько, что можно было выкупить половину улицы в Юньмэне. Через два — можно было бы задуматься о покупке целого квартала. И чем больше работ, тем тише становился голос совести. Оставалась только Чэньцин. Тяжелая. Молчаливая. Верная. И одиночество. И ложь. Первые недели ему поручали мелкие задачи — наблюдение, слежка, иногда «предупредительные» выстрелы, когда пуля должна была прилететь рядом, а не в. Вэй Ин справлялся отлично. Меткость у него была врождённая — ещё с детства в Юньмэне он был лучшим в стрельбе, а винтовка лишь продолжила эту линию. Но крупный заказ появился внезапно.

— Сегодня будет настоящее дело, — тихо сказал Не Хуайсан, когда они вдвоём сидели на кухне штаба, лениво перемешивая лапшу. — Заказ серьёзный. Человек важный. Нужно попасть в голову. С первого раза. — Кто? — голос Вэй Ина прозвучал спокойнее, чем он ожидал от себя самого. Хуайсан вздохнул: — Не знаю. И не спрашивай. Мы тут просто исполнители. Вэй Ин посмотрел на него чуть дольше обычного. В глазах Хуайсана мелькнула тень. Он улыбался, но глаза у него улыбаться не умели. — Когда? — Завтра. Ночь. Крыша гостиницы, двадцать третий этаж. Мэн Яо лично одобрил, сказал — справишься. Именно это последнее «справишься» пробрало холодом.

Всю следующую ночь он не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стенкой тихо посапывает Цзян Чэн. Он думал — почему именно он? Почему выбрали его? Ответ пришёл быстро: он лучший. Он действительно лучший. А ещё — приёмыш, сирота. Его смерть или исчезновение мало кого волнует. Даже если попадётся — шума не будет. Удобно. Рационально. И страшно.

Наступил вечер. Футляр виолончели в руках. Внутри — Чэньцин, идеально собранная, начищенная до блеска. Красная кисточка слегка касалась ладони. Ласково. Здание гостиницы возвышалось над остальными. Крыша была оборудована техникой вентиляции, антеннами, камерами. Но у Мэн Яо, похоже, были связи — за вечер никто не появился, кроме связного, который вывел его на нужную точку. Мишень появилась вовремя, как в фильмах — высокий мужчина в дорогом костюме вышел на балкон напротив, закурил, неспешно оглядел ночной город. Вэй Ин смотрел через оптику, сосредоточенно дыша. Всё, чему его учили, всплыло само собой: выдох, задержка дыхания, расчёт ветра. «Первый выстрел — последний выстрел» — голос инструктора звучал в голове глухо, как эхо. Палец лёг на спусковой крючок. А потом... в голове вспыхнула мысль. Совсем идиотская. Совершенно не к месту: «Как бы сейчас посмотрел на меня Цзян Чэн?» И этого оказалось достаточно, чтобы дрогнуть. Выстрел всё равно сорвался. Мужчина на балконе резко дёрнулся. Пуля прошла чуть выше плеча, ударилась в стену позади. Ошибся. Ошибся. Вэй Ин мгновенно передёрнул затвор, готовясь к второму выстрелу, но мишень уже рванула обратно в помещение. Шторы закрылись. Балкон опустел. Провал.

Позже, когда он вернулся в подвал, Мэн Яо встретил его ледяным взглядом. — Промахнулся? — произнёс он почти нежно, как отец, разговаривающий с непутёвым сыном. — Случайность, — тихо ответил Вэй Ин, ощущая, как леденеют пальцы. — Повтори-ка? — Случайность, — уже громче. И тогда Мэн улыбнулся. Очень медленно. Очень холодно. — В следующий раз не будет случайностей. Ты либо стреляешь туда, куда я говорю, либо тебя самого унесут в чёрном пакете. Уяснил? Вэй Ин кивнул. Не Хуайсан в это время смотрел в пол. Он больше не улыбался.

После этого вечера Вэй Ин стал пить ещё чаще. Впервые после долгого времени — до состояния полного отрубания. Но страннее всего было другое — страх исчез. Вместо него внутри появилась усталость. Густая, вязкая усталость. Как будто этот путь был неизбежен. Он даже начал думать, что, может быть, это нормально. Может быть, так и должно быть. Может быть… Прошло несколько дней после промаха на крыше гостиницы. Вэй Ин знал — второй шанс будет не скоро. Мэн Яо не прощал ошибок. Однако через неделю снова поступил заказ. На этот раз мишень — влиятельный бизнесмен, которого нужно было устранить во время деловой встречи в загородном особняке. Вэй Ин подготовился тщательно. Ночью забрался на крышу дома по соседству, где снайперская позиция была удобна и укрыта. Ветер был слабый, свет луны — яркий. Вся команда наблюдала за ним по камерам. Пальцы сжались на спусковом крючке. Цель появилась точно в момент, когда бизнесмен поднял стакан с виски и отвернулся к окну. Выстрел прозвучал чётко, и мишень упала, не успев издать ни звука. — Отлично! — прорычал через связь Мэн Яо. — Теперь ты наш. Вэй Ин впервые почувствовал нечто похожее на гордость. Деньги, которые он получил за это задание, были огромными — больше, чем все предыдущие суммы вместе взятые. Деньги, которые, казалось, могли решить все проблемы. Однако не все шло гладко. После удачного задания Вэй Ин заметил, что Не Хуайсан начал вести себя странно. Тот стал более замкнутым, временами холодным и отстранённым. — Ты чего? — спросил Вэй Ин однажды вечером, когда они сидели в пустом зале для единоборств. — Ничего, — коротко ответил Не, не поднимая глаз. — Не ври мне. Мы давно знакомы, и я знаю, когда ты врёшь. Не Хуайсан наконец вздохнул, опустил голову и произнёс: — Ты меняешься. — Что? — не понял Вэй Ин. — Ты становишься другим. Впитываешь всю эту грязь. Я видел, как ты смотришь на мир теперь — как будто ты забыл, кто ты на самом деле. Вэй Ин нахмурился: — Я делаю то, что должен. Ты же сам меня сюда привёл. — Да, — признался Не, — но я думал, что ты сможешь остаться собой. А сейчас я боюсь, что ты перестал быть тем человеком, которого я знал. Между ними повисло напряжение. — Может, я просто не такой, каким ты хочешь меня видеть, — тихо сказал Вэй Ин. — Может, — ответил Не Хуайсан, — но это не значит, что я перестану за тебя бояться. Вэй Ин отвернулся, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Они оба понимали — эта работа не оставит их прежними. И, возможно, дружба тоже не выдержит испытаний. Прошло несколько недель после напряжённого разговора. Вэй Ин действительно изменился — холоднее взгляды, жестче манеры, меньше улыбок и больше сосредоточенности. Он всё глубже погружался в свою новую роль, перестав видеть мир в привычных красках. Но, к удивлению самого Вэй Ина, Не Хуайсан больше не поднимал ту болезненную тему. — Всё нормально, — однажды сказал Не, когда Вэй Ин вновь ощутил на себе его взгляды, — Ты делаешь свою работу, я свою. Но мы остаёмся друзьями. Это стало словно тихим договором между ними — молчаливым согласием не лезть в то, что каждый из них считал слишком хрупким, чтобы трогать. Они снова начали вместе ходить на вечеринки, шутить и сплетничать, как раньше. Конечно, теперь не было прежней беззаботности, но хотя бы они могли поддерживать видимость нормальных отношений. Вэй Ин порой замечал, как Не Хуайсан внимательно смотрит на него, будто пытаясь найти в лице друга ту искру, что когда-то там была. Но больше слов не было. Внутри Вэй Ина боролись две части — одна хотела забыть всё, уйти от прежней жизни навсегда, стать холодным и расчетливым. Другая — упорно цеплялась за остатки того мальчика, который мечтал о свободе и простых радостях. Он продолжал играть роль «идеального снайпера», выполняя приказы без вопросов, но по ночам иногда брал в руки виолончель — ту, что пылилась в шкафу — и тихо играл, наполняя комнату мелодиями, которые никто не слышал. Это было его тайное убежище — место, где он мог хотя бы на мгновение забыть о том, кем стал. Не Хуайсан же, несмотря на всю свою скрытность, оставался рядом. — Помни, — однажды сказал он, когда Вэй Ин пожаловался на усталость, — никто не заставляет тебя становиться кем-то другим. Ты выбираешь. Просто будь осторожен. Вэй Ин кивнул, понимая, что даже если всё вокруг рушится, где-то есть человек, который готов подставить плечо. Так их дружба, хоть и изменилась, выжила. Скрытая под слоями нового опыта, боли и тайн, она стала более крепкой, несмотря на то, что каждый из них теперь жил в своём мире. Постепенно Цзян Чэн всё чаще замечал перемены в старшем брате. Вэй Ин стал более закрытым, реже появлялся дома, перестал участвовать в семейных звонках. Его привычная улыбка и лёгкая ирония уступили место холодному взгляду и сдержанной речи. Однако Цзян Чэн не спешил открыто задавать вопросы — он понимал, что у каждого из них сейчас свои сложности. Но внутри росло беспокойство. — Ты стал другим, — однажды сказал он наедине с Вэй Ином, когда тот возвращался поздно после очередной ночи, — Не Хуайсан, наверное, даёт тебе не лучшие советы. Ты что, совсем меня не слушаешь? Вэй Ин лишь усмехнулся и отвернулся. — Не шуми. Всё нормально, — отрезал он. Иногда Цзян Чэн позволял себе более резкие замечания: — Не стоит так доверять Не Хуайсану. Он, может, и друг, но не всегда его влияние хорошее. Ты меняешься, и не в лучшую сторону. Но эти слова всегда звучали скорее как тихое предупреждение, чем обвинение — Цзян не хотел ссориться с братом, но тревога росла. Он пытался контролировать ситуацию издалека, становясь более настороженным и наблюдая за тем, как Вэй Ин проводит время, с кем общается. Однако Цзян Чэн всё ещё не решался спросить прямо, что происходит на самом деле. В глубине души он боялся правды — боялся, что не сможет помочь брату. Он предпочитал молчать, сдерживать свои подозрения, надеясь, что это всего лишь период и всё как-нибудь наладится. Но каждый раз, когда Вэй Ин уходил в ночь с холодным взглядом и неопределённой тенью на лице, у Цзян Чэна сжималось сердце. Вэй Ин тяжело вздохнул, усаживаясь на край кровати. Он переоделся в удобную домашнюю одежду, аккуратно убрав футляр с винтовкой под кровать — лучше оставить всё тайным, по крайней мере пока. В тишине комнаты мысли начали возвращаться к одному из ближайших событий — дню рождения Цзян Чэна. Парень задумался, что же подарить брату. Идея подарить спорткар, казалось, была идеальной. А-Чэн недавно получил водительские права и часто просматривал в интернете фотографии и видео крутых машин — мечтал о такой, какой, казалось, не добиться никогда. Вэй Ин видел это, и сердцем понимал: подарок в виде спорткара был бы самой шикарной вещью, которую можно было преподнести. Но, с другой стороны, деньги — хоть и не были для него проблемой — не могли пойти на такой явный подарок. Это сразу вызвало бы множество вопросов, подозрений о том, откуда у него такие средства, и привлекло бы нежелательное внимание. Такой масштабный подарок просто нереально было скрыть. Поэтому машина отпадала. Вэй Ин понимал, что подарок должен быть чем-то более скромным, но в то же время полезным и практичным — именно так, как любит Цзян Ваньин. Что-то, что будет напоминать брату о заботе, но при этом не бросаться в глаза и не вызывать лишних вопросов. Он еще раз прокрутил в голове варианты — возможно, какой-то хороший аксессуар для учебы или спорта, ведь Цзян всегда уделял внимание своему здоровью и внешнему виду. Или что-то для дома — что-то, что сделает жизнь комфортнее. Вэй Ин улыбнулся, представляя удивленное лицо брата, и пообещал себе, что обязательно найдет что-то идеальное. Не просто подарок — знак того, что, несмотря на все обстоятельства, он всегда рядом. С течением времени чувства Вэй Ина к Цзян Чэну переставали быть просто незаметной тенью в его душе — они постепенно обретали форму, становились осязаемыми, почти невыносимыми. То, что раньше можно было списать на братскую привязанность или временное смятение, теперь набирало силу, словно река, которой больше не суждено быть сдерживаемой плотиной. С момента, когда они начали жить под одной крышей, эта эмоциональная буря внутри Вэй Ина перестала быть мимолётным увлечением. Всё стало куда серьёзнее — глубже, насыщеннее, болезненнее. Он пытался бороться с этим. Упрямо. Целенаправленно. С той же страстью, с какой раньше бросался в бой или защищал дорогих ему людей. Он загонял чувства внутрь, как дикое животное в клетку, надеясь, что со временем они ослабнут, исчезнут, растворятся. Ведь признание этих эмоций могло разрушить всё: не только тонкий баланс в их отношениях, но и остатки того, кем он сам себя считал. Боялся отвращения, боялся быть отвергнутым. Боялся, что Цзян Чэн увидит в нём не брата, а... кого-то другого. Чужого. Но сердце не подчиняется воле. Оно живёт по своим законам. И каждый раз, когда Вэй Ин сталкивался с бытовыми, до боли тёплыми и простыми проявлениями жизни рядом с Цзян Чэном, вся его защита рушилась. Например, когда тот выходил из душа, небрежно держа на бёдрах полотенце, а вода ещё блестела на коже, словно капли росы на лепестках лотоса. Или когда, устав от долгого дня, Цзян Чэн засыпал на диване, небрежно сжав в руке книгу, с тихим, почти детским дыханием. Эти моменты врезались в сознание Вэй Ина, как занозы — маленькие, но невыносимо болезненные. Он чувствовал это дрожание в груди, словно тихий звон далёкого колокольчика. Напоминание. Предостережение. Или, может быть, надежду? Эти чувства не исчезали, не рассеивались, несмотря на все усилия, чтобы их вытеснить. И, как ни странно, именно они удерживали его на грани. Не давали окончательно исчезнуть в темноте, которую он сам выбрал. Они были его якорем и маяком одновременно — тихим светом в беспощадной ночи, что царила в его душе. Пусть эта любовь была тайной, пусть она причиняла боль и терзала сердце — Вэй Ин не мог и не хотел от неё отказаться. Это чувство связывало его с жизнью, с человечностью. Оно было тем последним напоминанием, что он ещё не стал одним из тех теней, в которых теперь жил. Оно делало его живым. И пусть Цзян Чэн никогда не узнает. Пусть это останется его личным крестом — Вэй Ин готов был нести его до конца. Потому что в этой боли тоже была любовь. Настоящая. Вэй Ин всё чаще ловил себя на том, что ищет взглядом Цзян Чэна, вслушивается в звук его шагов, запоминает каждое движение, как будто завтра всё это исчезнет. Он знал, что живёт на грани. Между «можно» и «никогда нельзя». И эта грань становилась всё тоньше. Вечерами, когда дом погружался в полумрак, и Цзян Чэн уходил в свою комнату, Вэй Ин оставался в тишине — один на один со своими мыслями. Он сидел на кухне, не включая свет, обхватив чашку холодного чая, и пытался заставить себя не думать. Не представлять, как было бы, если бы всё было иначе. Если бы между ними не было этой стены из крови, долга, семьи и прошлого. Если бы он мог просто подойти, коснуться, сказать. Сказать всё. Но слова застревали в горле, превращаясь в горечь. Он не имел права.

Цзян Чэн начал что-то замечать. Не сразу. Сначала — мимолётные взгляды, которые исчезали, стоит только повернуться. Потом — тишину, слишком долгую, как будто Вэй Ин пытался что-то сказать, но в последний момент передумал. Иногда — будто тень печали в глазах, когда они стояли рядом слишком близко. Он чувствовал это неосознанно, всей кожей. Между ними будто повисло напряжение, странное, неуловимое. И вместе с тем — пугающе тёплое. — Ты какой-то... не такой в последнее время, — бросил он однажды между делом, не глядя. Просто наливал чай. — А ты всё такой же резкий, — ответил Вэй Ин с привычной усмешкой. Но в этой усмешке не было прежней лёгкости. Она была оборонительной. Цзян Чэн ничего не сказал. Но взгляд его задержался на лице Вэй Ина дольше, чем нужно было. А потом он просто сел рядом, будто ничего не произошло.

Иногда ночью Вэй Ин просыпался от снов. Они были разными: в одних он держал Цзян Чэна за руку, в других — просто смотрел на него издалека, не в силах приблизиться. Иногда — Цзян Чэн звал его, смотрел с такой болью и пониманием, что сердце Вэй Ина разрывалось. Но это были только сны. И всё же, несмотря на боль и невозможность, Вэй Ин продолжал жить этим чувством. Не как проклятием, но как чем-то, что даёт смысл. Он берег его, как бережёт путник последний огонь в шторме. Пусть это чувство и не давало ему покоя, оно было настоящим. Чистым.

Однажды, поздним вечером, когда за окном шёл дождь, тихий и тягучий, Вэй Ин не выдержал. Он зашёл к Цзян Чэну в комнату, будто просто по делу. Но стоял в дверях дольше, чем нужно, глядя, как тот что-то читает, слегка нахмурившись. Домашний, уязвимый, родной. — Что? — спросил Цзян Чэн, не поднимая глаз. — Ничего, — тихо ответил Вэй Ин. — Просто... хотел убедиться, что ты здесь. И хотел добавить: «что ты здесь, со мной, что ты жив, что я ещё могу тебя видеть». Но не сказал. Только улыбнулся и закрыл дверь. Снаружи по-прежнему шёл дождь. А внутри него — бушевало море. — Что бы тебе подарить… — лениво протянул Вэй Ин, лежа на спине и глядя в потолок. В пальцах он задумчиво вертел тонкую прядь своих тёмных волос, накручивая её и распуская снова. — Что-то такое, чтобы подошло именно тебе… Он прищурился, словно ждал, что ответ выпадет прямо на потолке, между трещинами и отблесками уличных фонарей. Мысль пришла внезапно, как вспышка молнии. — Придумал! — воскликнул он и рывком сел на постели, одеяло скатилось на пол. С порывистой энергией, как всегда, когда его что-то вдохновляло, он просунул руку под подушку и вытащил телефон. Пальцы быстро застучали по экрану. Сайт того самого ателье он нашёл почти мгновенно — сохранил в закладках ещё месяца три назад, когда просто мечтал. Теперь же это было делом принципа. Подарок должен быть особенным — не просто вещью, а чем-то личным. Он вбивал параметры Цзян Чэна почти не задумываясь: рост, ширина плеч, длина рукавов. Всё помнил наизусть, с пугающей точностью. Выбрал тёмную ткань, матовую, немного плотную, с тонким фиолетовым отливом — именно такую, какие любил Цзян Чэн. Лаконичный, строгий крой. Без излишеств, но с изяществом, которое чувствовалось в каждой детали. Отправил заказ. Галочка загорелась зелёным. Готово. — Завтра после универа заеду, оплачу, — пробормотал он, глядя на экран. Он знал, что картой платить не вариант. Баланс — ближе к нулю, чем к чему-то обнадёживающему. Да и вообще, с наличными как-то... надёжнее. Без следов. Он не любил, когда кто-то мог по выписке понять, чем он живёт. Поднявшись, он подошёл к шкафу, открыл нижнюю выдвижную полку. Она выдвигалась с лёгким щелчком, как в фильмах. Внутри — ровные, плотные стопки крупных купюр. Они лежали аккуратно, как солдаты на построении. Он взял нужное количество, не пересчитывая — знал на глаз. Купюры мягко шуршали в пальцах, когда он прятал их в боковой карман сумки. Так было надёжнее. Утром, сонный и злой, он наверняка бы всё забыл — а так будет готов. Закончив, он на мгновение остановился. Посмотрел на сумку, затем на окно, за которым уже начинала синеть предутренняя тьма. Где-то вдалеке промелькнул свет фар. Мир просыпался, а он только собирался уснуть. Лёг обратно в постель. Телефон положил обратно под подушку — так спокойнее. Вздохнул. Внутри наконец-то воцарилось странное, хрупкое чувство удовлетворения. Он сделал первый шаг. Для него. Для Цзян Чэна. До подъема оставалось чуть больше часа. Но, впервые за последние ночи, он закрыл глаза и почти сразу провалился в сон — спокойный, бесцветный, но полный какого-то тёплого ожидания. Утро наступило резко. Грубо, как всегда. Солнечный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, тыкал в веки, как назойливый палец. Вэй Ин открыл глаза с мучительным стоном и прижал подушку к лицу, как будто мог таким образом отсрочить неизбежное. Будильник давно орал, но он проигнорировал его с типичным упорством. Спасло только то, что Цзян Чэн, как всегда, уже был на кухне — и громко брякнул чем-то металлическим, как будто случайно. Хотя оба прекрасно знали: не случайно. — Я встал, встал, не ори, — пробормотал Вэй Ин, шатаясь в сторону кухни, волосы торчали в разные стороны, один рукав футболки был вывернут наизнанку. Цзян Чэн сидел за столом с чашкой кофе и делал вид, что читает новости на телефоне. На деле же он не мог не заметить Вэй Ина, который выглядел так, будто только что вылез из драки с подушкой. Или с котом. Или с жизнью. Вэй Ин опустился на стул, взъерошенный, сонный, с припухшими глазами и лёгкой тенью вчерашних мыслей в голове. Он медленно потянулся к тосту, промахнулся, поймал, и только потом сказал, лениво, будто сам не осознавая смысла: — У тебя… кофе пахнет как ты. Такой… насыщенный, горький. И всё равно хочется. Тост завис в воздухе. Цзян Чэн оторвал взгляд от экрана, медленно моргнул. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли странное, затаённое тепло. — А ты с утра всегда такой поэтичный? — спросил он, голос ровный, но с лёгкой хрипотцой. — Ммм?.. — Вэй Ин прищурился, улыбнулся, — Просто ты хорошо варишь кофе. И красиво сидишь. Слишком красиво для утра, кстати. Это возмутительно. Цзян Чэн усмехнулся. Не язвительно — мягко, даже почти тепло. Он отпил из чашки, не сводя с Вэй Ина взгляда. — Иди уже, пока не опоздал. И расчешись. Ты похож на воробья, которого высушили феном. — Ммм, воробей тоже может быть милым, — пробормотал Вэй Ин и зевнул, опершись лбом на ладонь.

Только выйдя из дома и проехав пару остановок в метро, он начал приходить в себя. Сон как будто слезал с него слоями, и вместе с ним — осознание. Он вспомнил, что говорил. И КАК говорил. «…Пахнет как ты… хочется… красиво сидишь…» — эхом отозвалось в голове. Он застонал и чуть не ткнулся лбом в поручень. Люди рядом с интересом посмотрели, но Вэй Ин был уже слишком занят внутренней паникой, чтобы обращать внимание. Он флиртовал. С Цзян Чэном. Утром. Полусонный. Прямо за завтраком. И Цзян Чэн… не сказал ничего. Не нахмурился. Не разозлился. Более того — улыбнулся. Улыбнулся. Вэй Ин прикрыл лицо рукой и тихо простонал. Он не мог понять, что хуже — то, что он сказал это вслух, или то, что Цзян Чэн будто не был против. Зачёт, к которому он спешил, вдруг стал чем-то далеким и несущественным. Всё внутри него перемешалось: испуг, стыд, и, где-то на самой глубине — странная, теплая искорка надежды. Зачет Вэй Ин, как он и ожидал, благополучно завалил. Не то чтобы это его расстроило — на самом деле, почти ничего, связанное с учебой, давно уже не вызывало в нем ни волнения, ни стыда. В отличие от него, Не Хуайсан справился, пусть и с натяжкой, но получил свой проходной балл. После короткого обмена репликами и шутками на тему "учеба — это не для великих умов вроде нас", друзья разошлись каждый по своим делам. Вэй Ин же заехал домой. Дом встретил его привычной тишиной. В воздухе еще витал легкий запах чая —, видимо, Цзян Чэн пил его перед сном. На мгновение этот домашний уют показался Вэй Ину почти чужим, как будто он сюда заходил лишь иногда, по привычке, а не жил здесь каждый день. Он аккуратно достал винтовку из-под кровати, проверил содержимое футляра, убедился, что все в порядке. На задании оплошностей быть не должно. Уходя, он остановился у приоткрытой двери в комнату Цзян Чэна. Там было темно, лишь слабый свет с улицы пробивался сквозь неплотно закрытые шторы. В полутьме он различил силуэт спящего брата — ровное дыхание, спокойное лицо. Таким Цзян Чэн казался почти беззащитным, совсем не похожим на того острого, колючего юношу, с которым они вечно препирались. И тут в сердце Вэй Ина что-то болезненно сжалось. Он стоял, глядя на брата, и думал о том, что бы тот сказал, узнай он правду. Презрение? Гнев? Отвращение? Или хуже — холодная, страшная тишина, в которой не будет больше ни упреков, ни заботы, ни родственного тепла. "Ты бы меня возненавидел," — мысленно сказал Вэй Ин, прикусывая губу. — "И правильно бы сделал." Но именно эта тень чувства, боль, смешанная с нежностью, удерживала его от окончательного падения. Ради Цзян Чэна он старался сохранить остатки себя. Старался не терять грань, за которой уже невозможно вернуться. С этими мыслями он натянул капюшон, поднял футляр с винтовкой и тихо вышел из дома. Заказ ждал его у бизнес-центра. Цель была определена: лысый мужчина, как и писал Не Хуайсан утром, — какой-то мелкий, но мешающий шестерёнке в механизме более крупных игроков. В двенадцать ночи улицы почти опустели, только неоновые вывески отсвечивали красным и синим, отражаясь в мокром асфальте. Но всё это — чужое. Его реальность сейчас заключалась в теплом дыхании спящего брата за спиной и холодном металле винтовки в руках. И между этими двумя мирами Вэй Ин балансировал, как канатоходец над бездной. Вэй Ин двигался быстро и бесшумно. Он давно уже изучил здание, его крышу, возможные пути отхода, ближайшие камеры, которых здесь было удивительно мало для бизнес-центра такого уровня. Наверняка заслуга Мэн Яо — у того, казалось, были связи в самых неожиданных местах. Поднявшись по пожарной лестнице, Вэй Ин оказался на крыше соседнего здания, идеально подходящего для выстрела. До цели было около двухсот метров — дистанция, которую он уже не раз преодолевал на тренировках. Здесь, наверху, стоял полный штиль. Ветер не мешал, город словно специально замер в ожидании. Он раскрыл футляр, достал Чэньцин и аккуратно собрал винтовку, движение за движением, на автомате. Красная кисточка тихонько покачивалась, задеваемая его пальцами. На связи тихо треснул голос Не Хуайсана: — Всё готово? Он должен выйти с черного входа через три минуты. — Понял, — отозвался Вэй Ин, ложась на холодное покрытие крыши. Глаз прижался к прицелу. Он видел цель заранее — лысый мужчина в дорогом костюме, нервно разговаривающий по телефону у стеклянной двери. Рядом — двое охранников. Угроза минимальная. Охранники ему не интересны. Цель — мужчина. Вэй Ин задержал дыхание. Сердце билось ровно, удивительно спокойно. И вдруг — перед глазами всплыла картинка. Цзян Чэн, выходящий из душа, как всегда раздраженный, но такой родной. Как он иногда улыбается, когда думает, что никто не видит. Как крепко спит, уткнувшись носом в подушку. Палец на спусковом крючке дрогнул. «Не думай. Сейчас — не время», — одернул он себя. Щелчок. Выстрел. Мир снова стал тише обычного, будто звук выстрела растворился в ночи. Мужчина дернулся, как марионетка, чья нить вдруг оборвалась. Осел на землю. Охранники замешкались, потом бросились к нему, один сразу начал звать кого-то по рации. Но это уже не имело значения. Вэй Ин уже собирал винтовку обратно. Сработал чисто. И всё же внутри — не было привычного чувства легкости после завершенного задания. Не было даже адреналина. Вместо этого — пустота и глухая тяжесть. «Это ради будущего, ради нас, ради А-Чэна», — уговаривал он себя. — «Я просто зарабатываю деньги». И всё же, уходя с крыши, Вэй Ин поймал себя на мысли, что впервые после заказа ему хочется домой. Хочется просто открыть дверь, разуться и лечь рядом на диван, пусть даже молча, просто чтобы слышать, как дышит брат. Именно это желание — маленькое, эгоистичное и тёплое — ещё удерживало его на грани. Именно это — и больше ничего. Вэй Ин не сразу поехал в логово после завершённого заказа. Руки были ещё влажными от пота, мысли — спутанными. Машинально, словно ведомый чужой волей, он свернул на знакомую улицу, где горел неоновый вывеской их с Не Хуайсаном любимый бар. Но сегодня он пришёл один. Внутри было, как всегда, шумно, пахло перегретым алкоголем, сладким сиропом и человеческими телами. Где-то играла музыка, но Вэй Ин не слушал. Он молча заказал что покрепче, пропустил залпом, ещё и ещё. Четвёртый стакан уже почти не чувствовался — только лёгкое тепло внутри. Хотелось напиться до отключки, до потери всех мыслей, но, как назло, мысли только разгорались сильнее. Он сидел у стойки, ссутулившись, опираясь подбородком на ладонь, лениво гоняя пальцем ободок стакана. — Рассказать всё, — хрипло пробормотал он себе под нос. — Просто взять и рассказать всё, как есть. Пьяные мысли делали его откровенным даже с самим собой. — Сказать ему… что я убийца, что я уже не тот Вэй Ин, с которым он вырос. Что я продажный ублюдок, что врал ему в глаза каждый день. — Он усмехнулся, сухо и зло. — Он возненавидит меня. Правильно сделает. Он представил, как смотрит на него Цзян Чэн. Эти глаза — знакомые с детства, всегда строгие, упрямые. Но если бы он узнал всё… этот взгляд стал бы чужим. Холодным. Отвратительным. — Или выгнал бы. Или сам бы сдал меня куда следует. Но самая страшная мысль была не в этом. Он боялся не гнева. Боялся разочарования. Того взгляда, как в детстве, когда Вэй Ин случайно что-то ломал или говорил лишнее — когда Цзян Чэн смотрел на него так, будто не понимал, почему любимый старший брат может оказаться таким идиотом. Сейчас всё было бы куда серьёзнее. Но хуже всего было другое. Он знал себя. — Всё равно бы не ушёл, — тихо выдохнул он, уткнувшись лбом в руку. — Даже если бы он меня возненавидел. Всё равно бы остался рядом. Потому что я — эгоистичная тварь. Стакан опустел, и Вэй Ин поставил его на стойку с лёгким стуком. Немного пошатываясь, он расплатился, вышел в тёплую, душную ночь и двинулся в сторону логова, а после домой. Он всегда был слаб против Цзян Чэна. Особенно — против собственной любви к нему. В доме было тихо. Даже слишком тихо для ночи в Пекине, где за окнами всегда что-то гудело, двигалось, шуршало. Но здесь, дома, стояла тишина, будто весь мир замер в ожидании. Вэй Ин бесшумно толкнул дверь в комнату Цзян Чэна. Темнота. Только бледная полоска света от уличного фонаря прорезала пространство, выхватывая очертания тела на кровати. Цзян Чэн лежал на боку, спиной к двери, дышал ровно и спокойно. Настолько убедительно, что любой другой поверил бы, что он спит. Но только не Вэй Ин. Он знал его слишком хорошо, чтобы не заметить напряжения в пальцах, в плечах. Ложь — но красивая, аккуратная, упрямая, как всё, что делал Цзян Чэн. Но Вэй Ин сделал вид, что верит. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, глядя на него. Сколько же лет прошло с тех пор, как они жили вместе? Сколько раз они ссорились, мирились, дрались, смеялись — и всё это было частью чего-то большего, родного. Теперь же всё было другим. Всё было неправильным. Он подошёл ближе, присел рядом на пол, опираясь спиной о кровать, так, чтобы лицо было почти на уровне спящего брата. С минуту просто смотрел, как ровно поднимается и опускается грудь под тонкой футболкой. — Ты знаешь, — прошептал он тихо, больше себе, чем Цзян Чэну. — Я ведь всегда думал, что главное — это свобода. Жить, как хочется, плевать на правила, смеяться, когда все вокруг злые… А потом всё как-то пошло не так. Я пошёл не туда. Он усмехнулся, горько. — Забавно, да? Ты всегда был правильным, всегда старался быть лучше. А я… я всегда был рядом, портил тебе жизнь. Теперь и вовсе стал тем, кого надо бы посадить, или ещё лучше — просто убрать. — Голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Честно? Иногда я сам думаю, что так было бы справедливо. Он провёл рукой по лицу, чувствуя усталость, сжимавшую виски. — Но знаешь, что ещё хуже? — Голос стал чуть тише, словно чужие уши могли услышать эту исповедь. — Хуже всего то, что… я не могу уйти. Я не могу перестать быть рядом. Не из-за чувства долга, не из-за детских обещаний. — Он вздохнул и опустил голову, волосы упали на глаза. — Потому что я, чёрт побери, люблю тебя. Не как брата, нет… Гораздо хуже. Гораздо… неправильней. Цзян Чэн не шелохнулся. Даже дыхание оставалось прежним. Только пальцы на одеяле сжались чуть крепче. Вэй Ин этого не увидел. И, быть может, оно и к лучшему. Он провёл пальцами по покрывалу, едва касаясь ткани. — Если бы ты знал, каким чудовищем я стал, ты бы меня возненавидел. Наверное, правильно было бы исчезнуть, уйти, всё забыть… — Он тихо рассмеялся. — Но я слишком слаб для этого. Я каждый раз прихожу домой только ради одного — увидеть, как ты злишься. Услышать, как ворчишь. Или просто… просто посмотреть, как ты спишь. Потому что это единственное, что напоминает мне, что я ещё человек. Он поднялся с пола, медленно, будто каждое движение давалось с трудом. — Прости. — Шёпот растворился в ночи. — Я правда… прости меня за всё. И, развернувшись, вышел так же тихо, как вошёл, оставляя после себя только гулкую пустоту и дрожащие пальцы Цзян Чэна, вцепившиеся в простыню. Тишина вернулась, но теперь она будто давила на стены. Цзян Чэн лежал всё в той же позе, но глаза его были открыты. Они смотрели в никуда, в темноту комнаты, туда, где только что сидел Вэй Ин. Грудная клетка тяжело поднималась и опускалась, дыхание сбилось, пальцы до боли сжимали ткань под ним. Он слышал каждое слово. Каждый намёк. Каждую дрожащую паузу между фразами. И это не было неожиданностью. Он замечал взгляды. Замечал, как Вэй Ин всегда чуть дольше задерживался в дверях, когда проходил мимо. Как хохотал чуть натянуто, когда кто-то спрашивал про личную жизнь. Как иногда смотрел — будто не должен так смотреть. И хуже всего было то, что в глубине души Цзян Чэн понимал: ему это нравилось. Не должно было нравиться. Это неправильно. Это ненормально. Они росли как братья. Они жили одной семьёй, под одной крышей, годами называли себя братьями… Но эта часть была ложью. И он это знал. Он молчал не потому, что не замечал. А потому, что боялся — страшно, до дрожи — боялся того, что он сам к нему чувствует в ответ. Как бы он хотел, чтобы всё было проще. Чтобы можно было закричать, ударить, обвинить, разорвать всё к чёрту, но… Вместо этого он лежал и сжимал простыню. Потому что если бы сейчас выдохнул хоть слово, вырвался бы только сдавленный стон. Тем временем Вэй Ин вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Не громко, но с таким чувством, будто ставил точку. Он прошёл на кухню, достал из шкафа бутылку дешёвого виски — тот самый, который они с Не Хуайсаном обычно пили на двоих, — и налил в чашку. Не в бокал. Не в рюмку. В обычную чашку для чая. Ему было всё равно. Сделал глоток, поморщился. Горло жгло, будто он пытался выжечь из себя всё сказанное. Он чувствовал себя пустым. Признание, вырвавшееся наружу, не принесло облегчения, как он того ждал. Лишь боль. Только ещё больше боли. — Дурак, — пробормотал он себе под нос, откидываясь на спинку стула. — Ну и дурак же ты, Вэй Ин. Он хотел бы исчезнуть. Прямо сейчас. Просто взять и пропасть, раствориться в воздухе. Но если уйти — он никогда больше не увидит этого упрямого, вечно недовольного, красивого до боли человека, лежащего в соседней комнате. А значит — уйти он не мог. И вот так: между огнём и пропастью, с дрожащими руками и привкусом дешёвого алкоголя на губах, Вэй Ин остался сидеть в ночи, запутанный в собственных чувствах, страхах и вине. Снаружи снова заулюлила сирена. Город жил своей жизнью. А у них внутри — всё только начиналось. Цзян Чэн пролежал ещё минут сорок, может, час — время растекалось липким, вязким сиропом, словно и пространство, и мысли замедлили ход. Он боролся с собой, с голосом матери в голове, с воспоминаниями о детстве, с этим ужасом — невозможностью, запрещённостью — но и с тем странным теплом, которое не утихало с тех пор, как услышал дрожащий голос Вэй Ина. В конце концов он просто сел, спустил ноги с кровати и выдохнул. "Хватит." Тихо, босиком, он вышел из комнаты и почти сразу увидел Вэй Ина. Тот сидел всё там же на кухне, полурасслабленно облокотившись о стол, с полупустым взглядом, чашка ещё в руке, пальцы слегка подрагивают, как у человека, который перепил и уже почти на грани отключки. Алкоголь придал лицу какую-то болезненную мягкость. — Блядь, — тихо, почти с сожалением выдохнул Цзян Чэн. — Вот дурак. Он подошёл ближе, положил ладонь на плечо брата. — Вставай. Пошли. Вэй Ин что-то пробормотал, глаза прищурил, но, кажется, даже не понял, кто перед ним. Послушно поднялся, пошатываясь. Цзян Чэн перехватил его за талию, придержал. Тепло, близость, их дыхание почти смешалось. Он чувствовал тонкий запах алкоголя, запах Вэй Ина, знакомый с детства, но сейчас — почему-то более резкий, будто смешанный с чем-то горьким, выстраданным. — Ну и зачем ты себя до такого состояния довёл, а? — пробурчал он, помогая подняться по лестнице. Наверху Вэй Ин почти рухнул, но Цзян Чэн удержал, медленно довёл до комнаты и усадил на кровать. Тот послушно завалился назад, закрыв глаза, выдыхая так, будто вся тяжесть мира навалилась на его грудь. — Эй, не засыпай. Не сейчас, слышишь? Вэй Ин приоткрыл глаза, мутные, покрасневшие. И вот тут, когда всё вокруг стихло, когда ночь казалась единственным свидетелем, Цзян Чэн наклонился ближе и почти беззвучно, словно боясь самого себя, сказал: — Я слышал тебя. Пауза. Тишина гудела в ушах. — Всё слышал, — продолжил он. — И… я сам не знаю, что с этим делать. С тем… с этим всем. С тем, кем ты стал, и с тем, что я… что я к тебе чувствую. Он почти задыхался от собственных слов. — Я ведь тоже ненормальный, да? — коротко хмыкнул, но в этом смехе слышалась скорее обречённость. — Я должен был бы тебя ненавидеть. Презреть. Выставить за дверь. Сказать, что ты чудовище… И, может, даже поверил бы в это, если бы… — Он запнулся, чувствуя, как дрожат пальцы. — …если бы ты мне был безразличен. Он осторожно коснулся пальцами волос Вэй Ина, разглаживая мокрые от пота пряди у виска. Очень осторожно, почти нежно. "Что мы творим…" — Ты для меня всегда был чем-то большим, чем просто приёмный брат, — наконец прошептал он. — И я не знаю, как с этим жить дальше. Не знаю, как смотреть тебе в глаза. Но одна мысль всё время гложет… Я не хочу, чтобы ты падал ещё ниже. Не хочу, чтобы ты гнил среди этой крови и грязи. Понимаешь? Вэй Ин, казалось, уже почти отключился. Только губы еле заметно дрогнули. И тогда Цзян Чэн тихо добавил: — Если ты пойдёшь ко дну, я пойду за тобой. Но, Вэй Ин… — его голос дрогнул, — мне очень страшно. Он опустил голову, прикрыв глаза. Несколько мгновений просто сидел так, ощущая тепло тела брата под ладонью, тепло чужое и родное одновременно. — Спи, — шёпотом добавил он. — Завтра всё будет по-другому. Или, может, всё будет так же. Но мы справимся. Или умрём, пытаясь. И только после этого осторожно накрыл Вэй Ина одеялом, провёл пальцами по скуле, задержавшись на секунду слишком долго — и, сжав губы, поднялся. Он ушёл к себе. И впервые за долгое время хотел бы, чтобы утро не наступало. Потому что утро всегда приносит последствия. Утро пришло, как всегда, без спроса, тяжелое, серое, липкое. Комната была наполнена тусклым светом через неплотно задернутые шторы. Голова Вэй Ина раскалывалась, горло пересохло, желудок перекручивало от тошноты, а мысли плавали, как грязь в мутной воде. Он медленно приоткрыл глаза и застонал, закинув руку на лицо. — Господи, кто меня вчера убил, а? Кто заказал? — пробормотал сипло, почти усмехнувшись, привычно пряча слабость за бравадой. Он повернул голову и увидел Цзян Чэна, стоящего у двери. Тот был уже одет, аккуратен, будто ночь вовсе и не тронула его. Только взгляд… взгляд говорил о другом. Вэй Ин приподнялся, скривившись, но всё же улыбнулся — привычно, как всегда: — А-Чэн… Ты чего такой кислый? Неужели я вчера опять нёс какую-то чушь? Или признался тебе в любви? — он хохотнул, но смех вышел хриплым и глухим, — Прости, братец, видимо, мне это снится каждую неделю. Но на этот раз ответа не последовало. Цзян Чэн стоял молча, опустив взгляд, сжав пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. На лице читалось то, что словами описать сложно: стыд, раздражение, растерянность, что-то похожее на жалость и злость вперемешку. — Это не был сон, — тихо произнёс он наконец. Комната как будто стала на несколько градусов холоднее. Улыбка Вэй Ина медленно сползла с губ. — Что…? — Я слышал. Всё. — Цзян Чэн говорил тихо, но в каждом слове звучало напряжение. — И то, что ты говорил ночью. И то, что ты скрываешь уже не первый месяц. Я… Я не идиот, Вэй Ин. Тишина разорвала воздух между ними, натянувшись, как струна. — Я пока не знаю всего. Но знаю, что ты врёшь. Что ты делаешь что-то, о чём боишься сказать. Что ты… — он запнулся, глядя куда-то мимо, — что ты… давно уже не тот. Вэй Ин вдохнул, собираясь снова пошутить, спихнуть всё на алкоголь, снова свернуть всё в привычное болото легкомыслия и смеха. Но… он увидел взгляд Цзян Чэна. Настоящий. Прямой. Глубокий. И впервые за долгое время не смог ничего выдавить. Он опустил голову, тяжело выдохнув, потёр виски, словно пытаясь стереть остатки сна, остатки признания, остатки настоящего себя. — Ну, — хрипло сказал он наконец, пытаясь улыбнуться, но улыбка выходила жалкой. — Вот и настало утро после плохого сна, да? Но Цзян Чэн не улыбнулся. Не хмурился. Только смотрел. — Если ты когда-нибудь решишь говорить со мной как взрослый, я буду рядом, — сказал он ровно. — Но если ты будешь дальше прятаться за этими дурацкими ухмылками — справляйся один. И, развернувшись, вышел из комнаты, оставляя после себя только тихий, тонкий запах мятного шампуня и сигарет, которым иногда пахли его пальцы. Вэй Ин сидел, глядя на закрытую дверь, и впервые за долгое время ему было по-настоящему… страшно. Не за заказы. Не за кровь. Не за погони и выстрелы. Страшно было потерять его. И вдруг стало так смешно и горько, что захотелось снова напиться. Или наоборот — впервые быть трезвым. "Чёрт тебя дери, А-Чэн." Вэй Ин сидел так ещё несколько секунд, словно его прибили к кровати, сердце стучало в висках — быстро, беспорядочно, чуждо. Но потом резко сорвался. Голые ступни хлопнули по полу, он чуть не упал от резкого подъёма — чертово похмелье — но удержался. В коридоре было тихо. Слишком тихо. Он догнал Цзян Чэна уже у кухни. Тот стоял, склонившись над раковиной, с напряжёнными плечами, как всегда, будто с детства нёс на себе весь этот мир. — А-Чэн! — выдохнул Вэй Ин. Цзян Чэн обернулся. На лице — усталость и злость, сдержанная на последних силах. И вот тут Вэй Ин впервые за долгое время не стал шутить. — Хватит. Я больше не могу. — Его голос дрожал. Он не пытался казаться весёлым, не строил из себя героя. Только честность, с которой всегда было труднее всего. — Я больше не могу делать вид, что всё нормально. Я не могу смотреть тебе в глаза, улыбаться тебе, зная, что каждую ночь... — голос сел, он сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает то самое мерзкое, слабое ощущение, — …что каждую ночь я становлюсь чем-то… чем-то, что тебе бы захотелось убить, если бы знал. Цзян Чэн молчал. Только смотрел. Но глаза... глаза горели. — Ты хочешь знать, кем я стал? — Вэй Ин шагнул ближе, не отводя взгляда. — Я убиваю людей. За деньги. С чистыми руками, с холодной головой. С первого выстрела. И знаешь, что самое страшное? Он сделал шаг ещё ближе. Они стояли почти вплотную. — Мне это нравится. Эти слова вышли почти шёпотом, как исповедь. — Мне нравится быть нужным, незаменимым. Мне нравится, что они боятся, мне нравится, что платят. Мне даже нравится… что у меня наконец есть деньги, чтобы подарить тебе всё, что ты захочешь. Хоть машину, хоть целый Юньмэн. И… мне нравится приходить домой и видеть тебя, как будто я ещё человек. — Он судорожно вдохнул. — Но я не человек, А-Чэн. Я чудовище. Молчание висело между ними, как петля. — Я не хочу больше врать тебе, — тихо добавил он. — Ни тебе, ни себе. Он впервые за долгое время стоял без маски. Настоящий. Уязвимый. И одновременно опасный. Цзян Чэн напрягался весь, пальцы медленно сжимались в кулаки. Но не от злости. От ярости против самого себя, от бессилия. — Почему… — прохрипел он, голос дрожал, — почему ты не сказал раньше? Вэй Ин едва улыбнулся. Настоящей, тихой улыбкой. Грустной. — Потому что боялся. Боялся, что если скажу… ты уйдёшь. А без тебя, А-Чэн… я уже совсем никто. И эти слова были честнее, чем все его улыбки за последние годы. — Я бы… — Цзян Чэн стиснул зубы, глаза сверкнули гневом и болью, — я бы убил всех, кто втянул тебя в это, если бы мог. И вместо удара, вместо крика, вместо привычного скандала, который они могли бы закатить — Цзян Чэн сделал шаг вперёд… и обнял его. Не аккуратно, не нежно — резко, крепко, словно удерживал на краю пропасти. — Ты, придурок, не один. — его голос дрожал. — Я не знаю, как это исправить, я не знаю, что делать, но если ты ещё раз решишь, что можешь тащить всё один — я тебя убью. Понял? Вэй Ин стоял, охрипший, дрожащий, и, кажется, впервые за долгие месяцы позволил себе закрыть глаза и просто… стоять, чувствуя, что его держат. — Понял, — выдохнул он еле слышно. На этот раз — честно. Вэй Ин выдохнул, прижался лбом к плечу Цзян Чэна, чувствуя, как под пальцами дрожит его спина. Их дыхание смешалось, слишком близко, слишком опасно, слишком честно. — Я… — Вэй Ин сглотнул, — я боялся сказать тебе не только про кровь. Не только про работу. Я боялся сказать… — он тихо хохотнул, нервно, горько, — Господи, как же я жалок. Цзян Чэн не отстранился. Только напрягся сильнее. — Скажи, — тихо. Твердо. Вэй Ин поднял глаза. На его лице была та самая настоящая улыбка, не проклятая бравадой, а с примесью нежности и растерянности. — Я люблю тебя, А-Чэн. Не как брата. Не как друга. Люблю так, что иногда кажется, будто меня рвёт на части, когда я вижу тебя дома, сонного, с растрёпанными волосами, или когда ты ругаешься, или когда улыбаешься — особенно тогда. Я пытался это задавить. Клянусь, пытался. Хотел быть просто братом, другом, кем угодно, лишь бы рядом… Но чем больше я жил с тобой, тем хуже становилось. И теперь я уже не знаю, как сделать вид, что ничего нет. Не умею так. Прости. Последнее слово будто застряло в горле. Настоящее, простое, чистое. Цзян Чэн смотрел на него так, словно внутри него шёл настоящий бой. Слишком много всего. Страх. Гнев. Боль. Стыд. И — сквозь всё это — что-то другое. Глубже. Тёплое и опасное. — Ты идиот, — наконец выдохнул он. — Ты всё делаешь через жопу. Всегда так делал. И вдруг — тихо, почти неслышно, будто боялся собственных слов: — Думаешь, я не видел, как ты на меня смотришь? У Вэй Ина перехватило дыхание. — Думаешь, я не замечал? Я просто… — Цзян Чэн замолчал, пытаясь подобрать слова, будто слова были единственной преградой между ними, — Я просто тоже пытался делать вид, что ничего нет. Потому что мы… братья. Потому что это неправильно. Потому что если я позволю себе… хоть что-то… я не смогу остановиться. Вэй Ин чуть улыбнулся — дрожащей, болезненной, искренней улыбкой. — Так не останавливайся. И Цзян Чэн не остановился. Он развернул Вэй Ина, разозлённый на него, на себя, на этот мир, на всё, но вместо удара — снова обнял. Грубо, сильно, так, что у Вэй Ина хрустнули позвонки. Лицо утонуло в изгибе шеи, дыхание горячее, прерывистое. — Мы конченые, — выдохнул Цзян Чэн, дрожа. — Оба. До конца. — Я знаю, — чуть слышно ответил Вэй Ин, зарываясь пальцами в его рубашку. — И всё равно люблю. Цзян Чэн зарывался пальцами в волосы Вэй Ина, сжимая так, будто тот мог исчезнуть, если ослабить хватку. Он дышал тяжело, прерывисто, грудная клетка ходила ходуном от нахлынувшего — отчаяния, облегчения, голода. Всё перемешалось. Всё стало слишком настоящим. — Почему ты не сказал раньше?.. — голос хриплый, будто от удушья. — Почему молчал, когда… — Потому что боялся, — выдохнул Вэй Ин, цепляясь за него, как за спасение. — Боялся потерять тебя. Боялся, что ты отвернёшься. Что осудишь. Что скажешь — "ты мне никто". Цзян Чэн сжал челюсть, взгляд его полыхнул болью. Он приложил лоб к лбу Вэй Ина, пытаясь успокоиться, пытаясь удержаться на грани. — А я… всё это время… не знал, как вытащить тебя обратно. Не знал, как сказать, что мне не плевать, — его голос надломился. — Чёрт, Вэй Ин, я ненавижу тебя за то, что ты полез в это дерьмо. Но ещё больше — за то, что я не ушёл сам, когда понял, кем ты стал. — Так иди, — прошептал Вэй Ин, сдерживая дрожь. — Пока можешь. Пока не поздно. Цзян Чэн посмотрел на него, будто в последний раз. — Поздно, — сказал он. — Я уже с тобой. И, видимо, тоже сломан. За этими словами последовал поцелуй — тихий, медленный. Не столько от страсти, сколько от безысходной нежности. Как будто извинение. Как будто прощение. Вэй Ин прижался к нему всем телом, уткнувшись носом в шею, — тёплую, живую, настоящую. Он больше не скрывался. Больше не отстранялся. Пусть весь мир пойдёт прахом — он выбрал это. — Мы не выживем, если продолжим, — сказал Цзян Чэн тихо. — А если бросим — просто умрём, — ответил Вэй Ин. — Без крови, без выстрелов. Медленно, изнутри. — Значит, вдвоём, — кивнул Цзян. — До самого конца. Они так и остались сидеть в свете начинающегося рассвета, в кухне, где пахло кофе и раскалённым воздухом. Надвигающийся день сулил смерть, долг, опасность. Но сейчас, в этой тишине, у них было хоть что-то, что не смогла убить даже правда. Любовь. Проклятая. И спасительная. Они целовались долго — слишком долго для людей, которые слишком долго молчали. Цзян Чэн держал Вэй Ина за талию, будто боялся, что он снова растворится в дымке недосказанности и ускользнёт, как всегда. А Вэй Ин сжимал его рубашку, так крепко, что пуговицы едва не трещали. Каждое прикосновение было болезненно-нежным, будто восполняло годы напряжения, запретов и невозможности. Воздух между ними дрожал, как натянутая струна. Их тела сами искали друг друга, и, когда Цзян Чэн скользнул ладонями под футболку Вэй Ина, тот застонал — сдержанно, но не притворно. — Скажи мне, если захочешь остановиться, — выдохнул Цзян, обжигая губами линию подбородка. — Не остановлю, — прошептал Вэй Ин. — Но, может… должен. Они задыхались от желания, но не теряли себя. Стол под Вэй Ином скрипнул, когда Цзян Чэн придвинулся ближе, их бёдра соприкоснулись, и мир перестал существовать — остались только их тела, дыхание, дрожь. Всё остальное отступило. Цзян наклонился ближе, прижался лбом к его груди. — Чёрт, — выдохнул он. — Мы не должны были… сейчас. Не вот так. — Знаю, — голос Вэй Ина был почти жалобным. — Но я так долго тебя хотел. Они оба дрожали — от сдерживаемого желания, от чувства реальности, которое врезалось в их плечи, как ледяная вода. Цзян Чэн чуть отстранился, посмотрел на Вэй Ина — взъерошенного, с распухшими губами, глазами, в которых плескалась слишком честная нежность. — Мне пора, — сказал он хрипло, голос всё ещё срывался. — Ты же тоже не можешь задерживаться. — Работа ждёт, — усмехнулся Вэй Ин, чуть горько. — Можешь пожелать мне… удачи? Или выстрелов в сердце? — Только возвращения, — ответил Цзян и медленно отступил, будто отрываясь от чего-то слишком родного. Они молча привели себя в порядок — натянули одежду, провели руками по волосам, избегая слишком долгих взглядов. А потом — разошлись. Не как чужие. Как те, кто наконец узнал друг друга — и теперь знал, как трудно снова отпустить. На пороге Цзян Чэн задержался и обернулся: — Сегодня вернёшься — не исчезай. — Не исчезну, — тихо сказал Вэй Ин, — если ты будешь ждать. И они ушли. Каждый — в свою сторону. Каждый — со своим оружием. Но впервые за долгое время они шли не в пустоту. В штабе царила привычная полутьма: гул компьютеров, шорох документов, сигаретный дым вперемешку с запахом крепкого кофе и оружейного масла. Вэй Ин закинул куртку на спинку стула, рухнул рядом с Не Хуайсаном и, не скрываясь, широко улыбнулся. — Ну, я ему всё сказал, — заявил он, почти с гордостью. — Прямо вот так: «люблю тебя» и «да, я убиваю людей». В одной кухне, между кофе и рассветом. Не Хуайсан, державший в руках планшет, замер и медленно поднял на него глаза. — …Ты. Серьёзно? — Угу, — расплылся Вэй Ин. — Всё по-честному. Без приукрас. Он не сбежал, не ударил, не выкинул в окно. Наоборот… Поцеловал. Крепко. Хуайсан вытаращился на него, потом резко откинулся на спинку стула и прыснул со смеху: — Подожди, подожди! Вы же трахнулись?! — Нет! — фыркнул Вэй Ин, закатив глаза. — Из-за тебя, между прочим. — Из-за меня?! — возмутился Хуайсан, но ухмылка с лица не сходила. — Да. Потому что ты меня дёрнул на это чёртово собрание. Всё было идеально. Кухня, напряжение, тело на столе — мы уже почти… — Тело на столе?! — перебил Хуайсан с похабной ухмылкой. — В смысле — твоё? — Да ВСЁ МОЁ! — Вэй Ин запустил в него скрепкой. — И вот теперь я тут сижу, вместо того чтобы быть где положено — в постели, голый и счастливый. Не Хуайсан расхохотался так громко, что один из аналитиков в углу обернулся. — Это официально! — сказал он, стирая слёзы. — Самый романтичный наёмник в истории. Признаётся в любви, чуть не трахается на кухонном столе, и всё рушит собрание по отчётности! — Твоя жизнь — мой главный враг, — буркнул Вэй Ин, улыбаясь. — А твоя — мой лучший сериал, — фыркнул Хуайсан. — Продолжай. Я хочу знать, когда будет вторая серия. Только, умоляю, не прерывайся снова на мои сообщения. В следующий раз я просто поставлю статус "занят: трахается". Вэй Ин лишь покачал головой, но в глубине глаз теплилось довольство. Это был тот редкий момент, когда он не чувствовал себя чудовищем. Просто человеком. С нелепым другом и — возможно — с тем, кто всё-таки ждал его дома. Спустя месяц Цзян Чэн вошёл в дом с лёгким раздражением — не из-за повода, а скорее из-за тревоги. Вэй Ин не отвечал на сообщения последние пару часов, и с ним такое бывало только в двух случаях: либо заснул лицом в подушке, либо готовил какую-то очередную выходку. Он не ожидал, что, открыв дверь, наткнётся на самого Вэй Ина, стоящего в прихожей, освещённой мягким светом, в одном лишь чёрном шелковом халате, свободно болтающемся на завязках. Под ним — ровно ничего. — С днём рождения, — выдохнул Вэй Ин и тут же, не дожидаясь реакции, потянулся к нему в поцелуе — долгом, ленивом, влажном. — Ты… — начал Цзян Чэн, но остановился, потому что его взгляд скользнул вниз и сам себя сдал. Он сгорел от желания в одну секунду. — Вижу, нравится, — усмехнулся Вэй Ин, сделав шаг назад. — Но сначала — подарки. Всё по порядку. Цзян Чэн выдохнул сквозь зубы: — Ты — не подарок? — Я — десерт, — хмыкнул Вэй Ин. — Потерпи, именинник. Первым он вручил ему аккуратно упакованную коробку с тщательно подобранным и сшитым на заказ костюмом: тёмно-фиолетовый, с угольно-серым жилетом и винной подкладкой. Стильно. Дорого. Безукоризненно. Цзян Чэн провёл пальцами по ткани и, хоть и попытался скрыть это, — замер. — Ты серьёзно?.. Это… — Вручную. Итальянцы. Отдельно за доставку платил душой. Но ты стоишь. И ещё кое-что. Он подошёл к столу, взял ключи и небрежно бросил их брату в ладонь. — Пошли. Цзян Чэн молча последовал за ним на задний двор, где во дворе стоял сверкающий темно-фиолетовый спорткар. Линии — как клинок. Кожа внутри — как грех. Он был идеален. Почти слишком. Цзян Чэн выдохнул эти слова — не гневно, не раздражённо, а как будто проглотил слишком много воздуха и теперь не знал, куда его выпустить. — Ты рехнулся, — прозвучало охрипло, чуть тише, чем он сам рассчитывал, и с хрипотцой, которая выдала гораздо больше, чем он хотел бы. Он стоял, не в силах отвести взгляда от машины. Словно перед ним не просто роскошный спорткар, а нечто гораздо большее — символ. Напоминание. Подтверждение того, что его видят, помнят, ценят. Что он важен. Что он заслуживает. Это было пугающе. Цзян Чэн сделал шаг вперёд — медленно, будто боялся спугнуть мираж. Его пальцы дрожали, когда он коснулся капота. Повёл по изгибу, по металлу, по отблеску света. Машина была реальной. Как и чувство в груди, которое он никак не мог назвать. Потому что оно было слишком большим, чтобы вместиться в одно слово. — Ты же… не обязан был… — пробормотал он. Голос его сорвался, потонул в гортани. Он не оборачивался, не мог — знал, что если посмотрит на Вэй Ина сейчас, то всё хрупкое равновесие сорвётся. — Я знаю, — спокойно, без пафоса ответил тот. Лёгкость исчезла из его голоса, осталась только искренность. — Но я хотел. Потому что ты заслуживаешь лучшего. Даже если сам в это не веришь. Слова пронзили, как выстрел. Потому что были в точку. Потому что были правдой, которую Цзян Чэн прятал даже от самого себя. Он резко обернулся. Вэй Ин стоял в распахнутом халате, нелепо незащищённый, босиком, но с таким открытым, ясным лицом, что у Цзян Чэна что-то в груди дрогнуло. В его глазах вдруг вспыхнула целая буря: смятение, благодарность, напряжение, нежность, настороженность, которую он не успел спрятать. Всё это было там, переплетаясь, как клубок, который никак не распутать. — Ты… с ума сошёл, — снова повторил он, но уже не было ни насмешки, ни осуждения. Только растерянное восхищение. — Регулярно, — усмехнулся Вэй Ин, шагнув ближе. — И, похоже, необратимо. Он сунул руки в карманы халата, коротко вздохнул. — Но пока ты не начал читать мне лекцию про деньги и ответственность… есть ещё кое-что. Он подошёл. И с каждым шагом его лицо менялось. С озорного и довольного — в серьёзное. Почти трепетное. Глаза вдруг стали беззащитными, в движениях появилась осторожность. Он остановился прямо перед братом, словно проверяя — можно ли дальше? Цзян Чэн не шевелился. Он чувствовал, как сжимается сердце, как тепло в груди поднимается волной — непонятной, пугающей, сладкой. Вэй Ин опустился на одно колено. Прямо здесь, на каменной дорожке, где фонарь отбрасывал мягкий свет. — Я бы сказал что-нибудь пафосное, — начал он негромко, — вроде "навеки вместе", "в горе и в радости"… но ты же знаешь, это не совсем я. Он поднял глаза. — Ты что делаешь, — прошептал Цзян Чэн. — Что, не видишь? Предложение руки, сердца и терпеть мои загоны до конца жизни, — Вэй Ин вытащил из кармана халата маленькую чёрную коробочку и открыл её. Там были два кольца — простых, платиновых, но с гравировкой изнутри. «Мы оба — до конца». — Если скажешь "да", у нас будет не только секс, костюм и машина, — хмыкнул он, — но и вечная катастрофа. И я. Всегда. Цзян Чэн молчал. Глаза его были расширены, лицо побелело от шока. Но он не отступил. Не оттолкнул. Просто стоял. Поражённый. И... дрожащий. — Ты же шутишь, — наконец выдохнул он, но слишком тихо, слишком надеясь на «нет». — В форме — да, — ответил Вэй Ин, глядя ему в глаза. — По сути — ни капли. Я не прошу официальности. Не прошу печатей. Просто… скажи, что хочешь быть со мной. Всерьёз. Под фонарным светом, где асфальт отражал отблеск фиолетового корпуса машины, дыхание Цзян Чэна было тяжёлым, прерывистым. Он не сразу понял, что в груди — не гнев, не недоумение, не страх. А щемящее, разрывающее на части тепло. То самое, от которого хотелось и кричать, и смеяться, и бежать, и остаться навсегда. Он стоял молча, сжатыми до побелевших костяшек пальцами сжимая ключи от машины — как якорь в реальности. Потому что всё остальное казалось сном. Вэй Ин, на одном колене, в этом нелепо-праздничном чёрном халате, который при каждом движении угрожающе распахивался, смотрел на него снизу вверх с каким-то тихим, почти детским ожиданием. Он не торопил, не давил. Просто был. Настоящий. Абсурдный. Любящий. Его. Цзян Чэн сглотнул. Горло сжалось так, что говорить было почти невозможно. Он смотрел на кольца, на знакомый до боли изгиб губ, на дрожащие ресницы Вэй Ина, и в голове не было ни одной чёткой мысли. Только чувства. Глухая, до одури сильная волна того, что всегда было внутри, но теперь наконец вышло наружу. Без защиты. Без масок. — Ты… — снова начал он, но слова застряли. Он опустился, как будто ноги сами подкосились. Неуверенно, почти растерянно, опустился рядом. Колени больно ударились о брусчатку, но он не обратил внимания. Просто смотрел. Потом потянулся, как будто не мог больше держать расстояние, и ладонями сжал лицо Вэй Ина, стиснув пальцами скулы, как будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. — Ты мой дурак, — выдохнул он, и в голосе была смесь обиды, любви, испуга и облегчения. — Чёртов… мой. Поцелуй был неаккуратным. Слишком сильным, слишком резким. Губы встретились с отчаянной страстью, как будто время снова пошло, и им надо было наверстать всё. Пальцы Вэй Ина зарылись в волосы брата, ногти чуть впились в кожу, а у Цзян Чэна задрожали плечи — будто поддался урагану, которому сопротивлялся годами. Они целовались до головокружения. Долго. С натиском. С замиранием. С тишиной между. Пока кольца не выпали из коробочки прямо им под ноги, и оба не замерли, вдруг снова вспомнив, зачем начался весь этот вечер. — Надень, — хрипло сказал Вэй Ин, первым поднимая одно кольцо. — Ты первый, — отозвался Цзян Чэн, голос осип окончательно. Их руки дрожали, когда холодный металл скользнул по пальцу. Один, потом второй. Никаких речей, никаких клятв. Просто прикосновения. Глаза в глаза. И тяжёлое дыхание. Когда всё закончилось, они всё ещё сидели там, на холодной брусчатке, опираясь лбами друг о друга, а фонарь над головой потрескивал от случайного насекомого, ударившегося о стекло. — Знаешь, — тихо сказал Цзян Чэн, чуть усмехнувшись, — ты всё ещё в халате. И я до сих пор не получил свой десерт. Вэй Ин рассмеялся — легко, искренне, с тем самым звуком, от которого у Цзян Чэна подкашивались ноги ещё с подростковых лет. Когда кольца уже уютно обняли безымянные пальцы, когда поцелуи стали всё чаще прерываться тихими выдохами, а взгляды — длиннее и глубже, они оказались внутри машины. Новая, ещё пахнущая кожей и заводским лаком, она стала их убежищем. Закрыв двери, Вэй Ин оказался на коленях у Цзяна, переплетаясь с ним в тесных объятиях, будто боялся, что кто-то придёт и отберёт этот миг. Поцелуи становились медленнее, но насыщеннее. Всё происходящее было не просто физическим — это был их способ наконец-то почувствовать друг друга до конца, без страха, без преград, без старых стен между ними. Вэй Ин целовался нежно, будто это был их первый раз. На самом деле они уже успели преодолеть эту черту – еще тем вечером, после собрания. Поэтому сейчас он изучал новые точки удовольствия Цзян Чэна,  покрывал поцелуями нежную кожу за ушком, проводил кончиком языка по чувствительной шее, вырывая у брата тихие, хриплые вздохи. Руки на бедрах Вэй Усяня стали куда смелее, чем в первый раз, они забрались под короткий халат, сжимая бледную кожу до красноватых отметин, гладили длинные дрожащие ноги. Вэй Ин потерся пахом о живот Цзян Чэна, простонав ему на ухо, отчего Цзян Ваньин прикрыл глаза, переживая волну дрожи нарастающего возбуждения. На самом деле он был готов разложить Вэй Ина еще там, на полу прихожей, так что сейчас его желание болезненно упиралось в ширинку брюк. Его пальцы скользнули между ягодиц Вэй Ина, пока что только оглаживая колечко мышц. - Ты растянул себя? – с удивлением осознал Цзян Чэн, сользнув сразу двумя пальцами внутрь. Вэй Ин протяжно проскулил, прижавшись ближе к сильному телу. - Я же десерт, я должен быть готов для именинника, - с шальной улыбкой пояснил Вэй Ин, немного привставая и снова опускаясь на длинные пальцы. Места в машине было мало, но сейчас им много и не нужно было. Они находились так близко друг к другу, что казалось стали единым целым. - Ну же, возьми свой подарок, - хриплым голосом попросил Вэй Усянь и провел языком по губам напротив, скользнув между них. С небольшим трудом в четыре руки они расстегнули и приспустили штаны на Цзян Чэне, выпуская из тканевого плена крепко стоящий член. Вэй Ин никогда не отличался терпением, он сам приподнялся, обхватывая член брата пальцами и направил его в себя. С громким стоном Вэй Усянь опустился на него, выгнувшись в спине. Он готовил себя несколько часов назад, долго растягивая, но так и не кончив. Так что все это время он провел в диком возбуждении и неудовлетворении. Распирающий сейчас изнутри член Цзян Чэна ощущался как манна небесная, хотелось всего и сейчас. Не прервавшись ни на секунду он сразу начал быстро двигаться, полностью потеряв над собой контроль. Тело сотрясалось от сладкой дрожи, которая только усиливались от того, как хрипло стонал рядом Цзян Чэн. Так возбуждающе, так тесно, так жарко. Вэй Ин двигался на пределе возможностей. Липкий пот стекал по подтянутому телу. Склонившись над мелькающей перед глазами грудью, Цзян Чэн медленно слизал несколько капель, задев чувствительный сосок, отчего Вэй Ина выгнуло дугой. - Еще… - тихо взмолился парень, не переставая скользить вверх и вниз. Цзян Чэн послушно обхватил губами розовый холмик, обводя его языком и посасывая, вырывая из горла Вэй Ина почти что писк. - Я скоро, - предупредил Вэй Усянь, крепче впиваясь пальцами в крепкие плечи. На несколько секунд задумавшись, Цзян Чэн неожиданно с оттяжкой шлепнул брата по напряженной ягодице. Вэй Ин оглушительно громко вскрикнул, заливая рубашку брата густой, белесой жидкостью. Дрожащие ноги больше не могли продолжать поддерживать быстрый темп и Вэй Усянь буквально рухнул грудью на Цзян Чэна, обвивая руками его шею. - Используй меня, как куклу, пожалуйста, - жарко прошептал он, зарываясь дрожащими пальцами в идеальную прическу своего теперь уже мужа. Едва получив разрешение, и без того доведенный этим представлением до состояния жидкого огня, разлившегося по всему телу, Цзян Чэн крепко сжал красноватую кожу бедер Вэй Ина, резко насаживая его на себя. Сверхчувствительное после оргазма тело реагировало сверкающими звездами перед глазами на каждый толчок. Вэй Усянь до боли сжал пальцами длинные волосы названного брата, поскуливая. Цзян Чэн будто с цепи сорвался. Он трахал его жестко, быстро, с рваным темпом, то и дело сбиваясь. Его хриплые стоны терялись среди звонких вскриков Вэй Ина. Запотевшие стёкла, глухая тишина ночного двора, мерцание фонаря где-то снаружи — весь мир замер. Это безумие продолжалось совсем не долго, около двадцати минут, которые казались обоим вечностью. Вэй Ин кончил еще раз перед тем, как внутри него разлилось вязкое семя, наполняя до конца. Он загнанно дышал, растекшись по груди Цзян Чэна. Ноги и руки мелко дрожали, напоминая о пережитом удовольствии. - Ты в порядке? – осторожно спросил Цзян Ваньин, убирая несколько прилипших к лицу напротив прядей волос. - Я в восторге, - тихо рассмеялся Вэй Ин, коротко целуя мужа в губы, - Обновили машину, - кажется, он сорвал голос. Когда всё закончилось — не как финал, а как тихий перелив эмоций в другую форму — они сидели, обнявшись, молча. Горячие, вымотанные, но будто впервые в жизни по-настоящему спокойные. На коленях у Вэй Ина всё ещё лежала ладонь Цзян Чэна. Кольцо на пальце поблёскивало в мягком свете, и он чуть сильнее сжал её — без слов, просто напоминая: я здесь. И в этой тишине, полной смысла, они оба знали: теперь — навсегда.