Тонет слово

Иногда Джисону кажется, что он с самого начала пошёл не в ту сторону. Как будто стоял на развилке между двух дорог, но выбрал тропинку, заросшую травой, потому что на ней остались следы других — и среди них были его. Или он так подумал. Они познакомились весной — той самой, дождливой, разбитой на рваные дни и ночные курилки за зданием гуманитарного корпуса. Минхо курил много и с безразличием, как человек, которому курение нужно не ради удовольствия, а чтобы что-то не делать. Например, не думать. — У тебя огонька не будет? С этого всё и началось. Джисон тогда просто проходил мимо, в наушниках играл какой-то бессмысленный ло-фай, а мозг был занят тем, что нужно сдать курсовую и не сдохнуть от тревоги. Огонёк у него был. И оказалось, что с тех пор Минхо начал появляться рядом чаще, чем следовало бы. Он был социолог. Тихий, остроумный, с тем самым видом людей, у которых всё внутри как старый винтажный чемодан — вроде бы красивый, но стоит открыть, и изнутри полезут вещи, которые лучше бы остались запертыми. Джисон учился на медиакоммуникациях, писал тексты, снимал короткие ролики, не верил в любовь, пока не начал чувствовать её к человеку, который никогда не называл его «любимым». Но знал, куда положить руку. Как выдохнуть в губы. Как засмеяться ночью, валяясь на матрасе на полу, пьяный, раздетый, с закрытыми глазами. Так и прошло два семестра. Минхо приходил поздно, почти всегда уже после полуночи, и приносил с собой запах улицы, усталости и чего-то ещё — того, что никогда не объяснял. Джисон сначала думал, что всё нормально, что это просто такая любовь, где мало слов, но много касаний. Но с каждым разом становилось всё пустее. Сегодня — слишком пусто. Он не мог больше не думать. Комната у Джисона как после урагана. Книги на полу, куртка Минхо на спинке стула, остывший кофе, не выключенная лампа. Всё живёт само по себе, без него. Как и их отношения. — Ты даже не спросил, как у меня день прошёл, — говорит Джисон внезапно, не глядя. Минхо тянется к пепельнице. Щёлкает зажигалкой. — Всё нормально? — Нет, — отвечает он. — Не нормально. Нихуя не нормально, Минхо. Тишина падает, как камень в воду. Тяжело, с брызгами. — Я устал, — вырывается из него. — Хочу любви. Да так чтоб на век. А ты… ты паришь секс. Голос срывается, и в этих словах столько боли, будто он отрезал кусок себя и кинул его на пол между ними. Минхо застывает. Потом — морщит лоб. — Я не понимаю. Разве это не любовь? Джисон смеётся. Горько. — Нет. Это… это удобство. Это ночёвка у меня, потому что я не задаю вопросов. Потому что ты знаешь — я не выгоню. Он смотрит прямо в него. — Ты не слушаешь меня. Даже сейчас ты не слышишь. Минхо смотрит в окно, будто там проще найти ответ. Потом — снова на Джисона. — Я не умею по-другому. Я просто… я так умею. — А мне этого мало, — тихо. — Мне пиздец как этого мало. И снова молчание. Джисон хотел, чтобы Минхо подошёл. Обнял. Сказал, что разберётся, что постарается. Но Минхо просто сел на край кровати, ссутулившись, с руками в карманах худи. Он не убежал. Но и не приблизился. Два человека, которые пытались сказать друг другу одно и то же, но разными языками. И оба не поняли. Наверное, именно так всё и рушится. Не из-за предательства, не из-за лжи. А из-за глухоты в голосах, из-за разных слов для одних чувств. Минхо встал. Медленно. — Я подумаю, — сказал он и надел куртку. — Не тяни слишком долго, — ответил Джисон. — Я тоже могу устать ждать. Дверь захлопнулась почти неслышно. А в комнате остался только запах чужого тела и ощущение, что, может, сейчас всё только началось. Или уже закончилось. Джисон не знал. И не хотел знать. Он просто сел на пол, прислонился к кровати и, впервые за долгое время, не почувствовал даже желания заплакать. Только пустоту.