Наинизшая ценность

Неясно, к добру или нет, когда в поле зрения попадает эта рожа, которую в Скайриме знают все, а кто не знает, тот наслышан. Барды исполняют баллады в честь Довакина. — Если есть дело, говори. У меня мало времени, — лжёт Ульфрик — для того, чтобы прервать, наконец, молчание, тяжёлое, как крышка саркофага. Ответ — ха, кто бы сомневался? — он услышал не сразу: — Слыхал про переполох в Талморском посольстве? Нужно быть глухим, чтобы не услышать то, о чём судачит весь Скайрим. — Слыхал, что это твоих рук дело, — цедит Ульфрик сквозь зубы. Ему не нравится этот разговор — и не потому, что он не ждал гостей. Нужно родиться полным дураком, чтобы не понять: раз визит после Талморского посольства нанесён ему, значит, что-то на него нарыто. Сука желтолицая… Столько ёбанных лет прошло, а она не уймётся. — Правильно говорят, — выводит из размышлений насмешка. — Но я здесь не для того, чтобы просто поделиться подробностями, как ты понимаешь. — Что у тебя?! — этот вопрос мог бы прозвучать уместно от того, чьё прошлое не запятнано позором. Ульфрик — не догадывается — уверен, что талморская гадина ударит его прямо в уязвимое место… Отец знал, что он вернулся. Не мог не узнать, когда вокруг только и слышалось: «Это же ярлов сын!» Его обступили, словно он герой. Когда он покинул Высокий Хротгар, этого не сделали, только таращили зенки и перешёптывались, не Хога ли сын вернулся в Виндхельм, что неудивительно: они запомнили Ульфрика мальцом. Пребывание в Сиродиле не пошло тому на пользу. Быстро же отвык от Истмаркских морозов, ничего не скажешь! Ульфрик торопился — не потому, что как можно скорее желал отогреться у очага во дворце, смыть с себя принесённую из Сиродила грязь и съесть жаренный на вертеле кусок оленины, жадно запивая элем. Он то и дело ловил на себе взгляды, в которых читалось как удивление, так и восхищение. Он ощущал вонь талморского плена даже сейчас, когда должно пахнуть морозной свежестью. Видимо, пропитался этой дрянью насквозь. А раз ощущал он, значит, и другие могли учуять… — Дайте пройти, ну! — это потребовал не он. — Его ждёт ярл. Услыхав упоминание об отце, Ульфрик не поторопился во дворец. Напротив, ноги словно окаменели, а может, и правда настолько привыкли топтать земли чужого Сиродила, что отвыкли от снегов Скайрима. Он ощущал, как на не так давно погустевшей, свидетельствовавшей, что он уже не юнец, но муж, бородке застывало его дыхание, хотя, живя в Высоком Хротгаре, он этого не замечал. Хог Буревестник воспротивился услыхав о намерении своего единственного сына уйти на войну — настолько сильно, что походил на разъярённого медведя. А тут поди ж ты — ждал. Собравшись с силами, Ульфрик побрёл в сторону дворца. Будучи мальцом, он воображал, как возвращается с гордо поднятой головой, неся в руках трофей, неважно какой — наилучшее оружие или вражеская голова. Теперь же кутался в меховую накидку. Поднявшись по ступеням и выслушав приветствие стражей, он замер у двери. Отец мог ждать его, но не потому, что соскучился. Если уж он спустя десять лет, мягко говоря, не обрадовался, когда его единственный сын переступил порог дворца, то теперь от него тем более не следовало ждать тёплых чувств… …тем более теперь, когда он знал, что именно стало с Ульфриком. Талморская гадина знала, чей именно тот сын. Когда дверь отворилась, Ульфрик вошёл внутрь. Изнутри пахнуло теплом, в которое он нырнул опасливо, а не как раньше, когда вернулся домой спустя десять лет пребывания в Высоком Хротгаре. Хог Буревестник действительно ждал его в Тронном зале. Завидев его, он двинулся навстречу, и вскоре оба уставились друг на друга. Отец не выглядел так, когда Ульфрик уходил на войну. Даже за десять лет, пока тот учился у Седобородых, он остался таким же, каким тот его запомнил, будучи мальцом. Теперь же его волосы и бороду убелила седина, он сгорбился, лицо осунулось. Он долго глядел на Ульфрика, и глаза его сверкали, но не от ярости… Тот напрягся, когда отец заключил его в объятия, с непривычки. Расслабился, поймав себя на том, что ему приятно тепло больших ладоней, оглаживавших спину…. Точно так же Хог Буревестник заключил Ульфрика в объятия, прощаясь перед тем, как отвести в Высокий Хротгар, — крепко-крепко. Отпустил резко, холодно бросив напоследок: «Тебе пора», — и холод в его голосе не вязался с теплом его рук. Этот раз Ульфрик не забудет никогда, и не потому, что отец если и был когда-нибудь щедр на ласки, то только к собственной жене, и то в покоях за плотно закрытыми дверями. Даже добрым словом он охотнее одаривал поломойку, чем сына. Если в первый раз Ульфрику чувствовал себя тепло и защищённо в объятиях отца, то теперь прикосновения, казалось, обожгли спину. Не малец он, а вернувшийся с войны муж, чью щёку теперь украшал шрам, чтобы желать получить доброе слово от родителей. — Оставь, — бросил он, выворачиваясь из захвата по-медвежьи мощных рук. — Мы проиграли. — Знаю! — Хог сморгнул, его губы искривились. — Галмар не верил, что ты выберешься из плена. Никто не верил… кроме меня. Пламя свечи дрогнуло, и Ульфрик, ощутив резь, зажмурился. Галмар не верил, что он выберется, никто не верил, потому что что после талморского плена крайне мало кто остаётся жив. Хог Буревестник не мог этого не знать…

***

Ульфрик отдёргивает пальцы — невольно. Кто знает, какие чары наложили желтожопые выблядки на эту тетрадь, на которой вытеснено его имя на тамриэлике, а ещё хуй пойми какие загогулины — наверное, тоже его имя, только на альдмерисе? Надумал он хуйню. Ещё недавно эту тетрадь при нём перелистывали чужие пальцы, и ничего не случилось с тем, кто держал её в руках. Значит, пора перестать врать самому себе. Ульфрик давно не малец, а взрослый муж, а поди ж ты — ссыт почитать о себе что-то такое, за что ему пришлось пойти на уступки, чтобы заполучить это блядское досье. …Он не читает слова, только вглядывается в буквы, безупречно аккуратные и ровные, и слышит, как в тишине скрипит перо, видит золотистые волосы, заложенные за острое ухо… …и вспоминает, как ему казалось, что свихнётся — не от издёвок и пренебрежительного: «Эй, норд!» В плену он вслушивался в скрип пера, чтобы тишина перестала сводить его с ума. Маленьким Ульфрик не упускал момент поддразнить кого-нибудь из серожопых мальцов, дескать, их уши такие длинные, чтобы нордам было удобно за них таскать. Лишь немногие из данмерят осмеливались с ним драться. Большинство либо проглатывали обиду, когда им напоминали, кто он и на чьей они земле, а иные делали вид, будто проглатывали, и подленько мстили, например, подложив ледышки на ступени, когда Ульфрик покидал дворец. Не зря ему хотелось не просто оттаскать, а оборвать клятое острое ухо и, швырнув себе под ногу, раздавить носком мехового сапога. Ульфрик исполнил своё желание — не в Виндхельме, а в Сиродиле. Ухо, на которое он наступил, было не серое, а жёлтое. Но какая, нахрен, разница? Остроухие могли сидеть там, где родились, но их территории им было мало, и они просачивались на чужую, разъедая её, как одна из кислот, подобная той, которой пользовался Вунферт Неживой, придворный чародей. И не только территории… Желтомордые рыскали по Скайриму, проверяя, как соблюдаются условия их блядского Конкордата, а Ульфрику хотелось взреветь медведем — увы, не разъярённым, а от бессилия, — глядя не на них, а на воинов Имперского Легиона — того самого, на чьей стороне он сражался, — лебезивших перед ними… …тех самых, кто не пытался вытащить его из Талморского плена. Ульфрика замутило, и он отпил эль прямо из горлышка бутыли. Хог, глядя на него, не упрекнул. Если бы тот упрекнул, он срать хотел, потому что унять тошноту, которая началась ещё в Сиродиле, не удавалось даже с помощью Вунфертового зелья. — Что не поделил с Галмаром? — уточнил отец. — Зачем гонишь его? — Потому что хочу побыть один. Неужели непонятно? — Ульфрик-таки сорвался на крик, и горло, пусть и привычное к Ту’уму, засаднило. Если Галмар задаст вопрос, каково ему пришлось в Талморском плену, будет послан нахуй. Но он не спросил… …ни разу. И мысли, что он безоговорочно доверял другу, который выложил сведения о потайных ходах в канализацию Имперского города, во рту становилось горько — настолько, что хотелось прогнать эту горечь, смыть элем, пусть и тоже горьким на вкус, но привычным любому норду. — И каждый день надираешься, — Хог взмахнул руками, — словно это поможет. Много он понимал! Не он отправился на ту войну, чтобы всё потерять. Не он привык спать вполглаза и вполуха — настолько, что подскакивал даже под крышей дворца в мягкой постели, когда, засыпая, слышал рог и громкое: «Тревога». Не он раз за разом оказывался во снах снова и снова оказывался за решёткой на прелой соломе… …и не он слышал хрипы и бульканье, не видел ни вспухшие губы, ни лопнувшие сосуды раскосых глаз. Не Хог душил во сне гадину, которая исхитрялась вывернуться тогда, когда, казалось, Ульфрик придавил её. Она сильная, очень. Достойная дочь своей поганой расы. Подойдя к отцу, он уставился в светлые, несколько ввалившиеся за последние годы глаза. Хог сдал за последнее время, хотя и не признавался в том единственному сыну. — А что поможет? — бросил он, хотя и ответил себе на свой же вопрос. Империя не поможет — Тит Мид обосрался, согласившись на условия этого блядского Конкордата, развязывавшего эльфам руки, которые теперь отнимали у нордов то, с чем те жили не один век — и с чем продолжали жить и не боялись за это сдохнуть в муках. Империя не помогла ульфрику, забыла в тюрьме захваченного талморцами форта. Сейчас, когда не только эльфы, но и солдаты Легиона следили за тем, чтобы в Скайриме не осталось ни одного алтаря Талоса, тем более не поможет. Раз Империя обосралась, значит, Скайрим не должен быть её частью. В голову ударило — не столько от хмеля, сколько от этой мысли. Ульфрик закупорил бутыль и отодвинул её к вящей радости отца.

***

Куда, блядь, запропастилась бутылка? Именно в этот миг, когда она так нужна, точнее, её содержимое, чтобы остудить не только обуревавшие чувства, но запихать нахлынувшие воспоминания в самые глубины… Она молча слушала его, положив запястье на столешницу и держа полусогнутые длинные пальцы так, словно собиралась постучать ими, прервать тишину, когда Ульфрик замолкал. Но она не делала ни единого нетерпеливого движения, не произносила ни единого слова, торопя его. Он вслушивался в её дыхание, чтобы тишина не сводила его с ума… «…а самом деле столица пала ещё до того, как он раскололся»… — не читает, а повторяет он — несколько раз про себя. Имперский город пал, выходит, к тому самому времени, когда он выпускал накопившуюся от беспомощности, бессилия и чувства, что его оставили, злобу. Облегчения Ульфрик, впрочем, не испытывает. Он в любом случае повёл себя как ссыкло, а она… Эта сука получила в свои руки нити, за которые дёргала — до поры до времени. Руки дрожали и сердце ухало, пока Ульфрик мял письмо. Он не вгляделся в лицо того, кто сунул ему это письмо, юркого и ловкого босмера ростом с ребёнка, а если бы и всмотрелся, вряд ли бы черты врезались в его память. Развелось эльфов в Виндхельме столько, что видеть острые уши не хватало сил. Когда одна из данмерок на глазах Ульфрика поправила прядь, тому хотелось закричать, чтобы убиралась прочь с глаз долой, даром что её волосы не золотистые, а серебристо-белые, а ухо серое, утыканное серьгами, а не жёлтое. Отбросив воспоминания, он вернулся к посланию. Эта сука, значит, эмиссар… Далеко пошла — и пойдёт ещё дальше, вне сомнений. Достойная дочь своей ублюдочной расы, только… …что ей понадобилось от Ульфрика, из которого она высосала не только всё, что хотела знать, но и честь? Блядь, даже печать со знаком Альдмерского Доминиона удалось сломать не сразу, словно эта желтолицая гадина отнимала силы, даже находясь пусть и в Скайриме, но на расстоянии. Хруст разворачиваемого листа показался невыносимо раздражающим, буквы расплывались, потому что Ульфрик не мог сосредоточиться. Письмо, написанное ровным почерком, не заляпанное — сколько же бумаги извела эта дрянь с её сраной тягой к безупречности? — ни единой кляксой, оказалось коротким. Она лишь назначила встречу, приписав, что «в его интересах явиться», и только дурак не понял бы, за какой именно крючок она потянула. Если послать её нахуй, то… …отец узнает о том, как низко пал его сын. …Галмар узнает, что его друг — ссыкло навроде тех, кого он брезгливо отпихивал и заявлял, что не желает марать кулаки. …узнают все те, кто готов и сражаться за Скайрим — и за Талоса. Прочитав послание и заострив внимание на месте встречи, Ульфрик поджёг письмо от пламени свечи. Отвечать на вопрос, что могло от него понадобиться Талмору, ему хотелось меньше всего.

***

Бутылка, стоящая на краю, падает на пол, когда Ульфрик, найдя её, неловко хватает. — Блядь… — бросает он ругательство. Именно сейчас, когда сердце ухает, а взмокшие пряди липнут к вискам и щёки пылают. «…Так называемый «Маркартский инцидент» был чрезвычайно ценен с точки зрения наших стратегических целей в Скайриме, хотя в результате Ульфрик перестал идти на прямой контакт», — отдаётся эхом в башке. Даже тот факт, что Игмунд до сих пор прогибается под желтолицых выблядков (иначе бы те не разгуливали вольготно по Подкаменной крепости) его не злит: самому спустя годы продолжает корить себя за то, что сломался. Да, был юнцом, у которого ещё и борода толком не выросла, но норду непозволительно быть ссыкуном сызмальства. Именно поэтому Ульфрик не мог себе позволить отсиживаться в Высоком Хротгаре, когда Империя — та самая, предавшая его и его народ в целом — нуждалась в нём и его Голосе. Эля нет, он растёкся по каменному полу тёмной лужицей, и Ульфрик зовёт хоть кого-нибудь, кто отзовётся на его просьбу принести ещё бутылку. В его Голосе нуждалась не Империя, а Скайрим… …который должен перестать быть её частью. Наверное, сердце точно так же ухает при взгляде на хорошо знакомую фигуру и точёный профиль женщины, которой назначил свидание. Ульфрик на свидания не ходил: пока его сверстники тискали девок, он молчал в Высоком Хротгаре, наращивая силу Голоса, а позже, на войне, было не до романтики: большинство если и трахались — со своими соратниками или пленными эльфийками, — то торопливо. Однажды Ульфрик уже был с ней наедине в форте — и эта сука и теперь для встречи выбрала форт. Поймав себя на том, что точь-в-точь так же, как и в тот раз, он сжал кулаки — от бессилия, он разогнул пальцы, и в суставах отозвалось болью, точно он состарился. — Возмужал, — вместо приветствия коротко произнесла она, — хотя прошло мало времени с тех пор, как мы в последний раз виделись. Это и неудивительно. Вы взрослеете очень быстро. Она права. Сейчас бы Ульфрик не дал ту слабину, которую позволил себе тогда, когда его борода была куда реже. А вот она сама не изменилась, что неудивительно: остроухие стареют медленно. Хуй знает, сколько лет этой. Сотни две-три? Или больше? — Сядь! — гаркнул Ульфрик, желая хоть как-то принизить её, глядеть если не сверху вниз, то хотя бы вровень. — Хм-м, как скажешь! — На её лице мелькнуло удивление — всего на мгновение, но как же — блядь! — оно сделало её бабёнкой не то чтобы обычной, но достойной лишь того, чтобы о неё вытереть обдроченный хуй, не более. Она села. Более того, даже руки сложила на коленях. И даже не поморщилась брезгливо, когда опускалась на грубо сколоченный колченогий стул. Даже, блядь, не затребовала, чтобы он сел, только не произнесла и слова. Повисшая тишина не прерывалась в этот раз скрипом пера, но сводила с ума не меньше, чем в прошлый раз — совсем как тогда, когда Ульфрик был беспомощным. Словно прошлое вернулось, придавило, отняв силы, отчего ноги позорно подкосились. — Ну и какого хуя ты хочешь от меня теперь? — Ульфрик догадывался, что именно она захочет. Недовольных нордов, у которых отняли то, с чем они не то что жили, а родились, с каждым днём становилось всё больше, и они готовы пойти за Скайрим. Несомненно, Талмор не мог об этом не пронюхать. Она не повела и бровью, когда Ульфрик распахнул полы меховой накидки и когда в неровном пламени свечи сверкнул амулет Талоса на его груди, только едва заметно улыбнулась краешком рта. — Знаешь, что может объединить двух врагов? — начала она — издалека, чего Ульфрик не любил. И сама же ответила: — Общая цель. — Говори понятнее! — Горло засаднило, словно он испытывал жажду. Не хватало только захрипеть и потерять не только Голос, но и голос. Теперь её лицо приняло такое выражение, которое подходило, словно она сняла маску, и на нём отчётливо читалось: «Какой же ты непонятливый!» — Буду краткой: то, что Предел в лапах ричменов, не несёт никакой выгоды Талмору, поэтому я хочу, чтобы ты помог его вернуть Хролфдиру. Блядь, Ульфрик даже не понял, когда она встала… И не понял бы, если бы не прошлась до двери и обратно. Он был одет — мороз сегодня слишком крепок даже для Истмарка, — но ощутил себя голым. Она каким-то образом угадывала его желания, которыми он делился с кем-то близким, например, с отцом… …и Галмаром. Впрочем, нет, тот не мог его сдать. Хотя кто знает? Может, и ему «посчастливилось» познакомиться с сукой вроде этой, и он стыдится поделиться этим так же, как и Ульфрик. Выходит, Хролфдир со своим желанием вернуть Маркарт — и Предел в целом — снюхался с талморцами… …потому что от этой ёбанной Империи не дождался помощи. — А тебе какая с этого выгода? — буркнул Ульфрик прежде, чем подумал о другом. Она поиграла ледышкой, возникшей между её пальцами, намекнув, что всадит в него ледяное копьё в случае чего. Вдох займёт меньше времени, чем чары. В плену Ульфрик не мог Кричать, а вот теперь он мог припечатать её к стене, услыхать хруст костей прежде, чем она сползла бы, раздавленная, не успев пискнуть. Пискнуть она как раз таки успела, потому что подошла слишком близко — настолько, что Ульфрик ухватил её за запястья и, выкрутив руки, завёл их ей за спину. Если он убьёт её, живым этот форт не покинет… …а вот если он надругается над ней, она никому не расскажет. Потому что испытает стыд за то, что сломалась… …потому что подобные ей не трахаются с нордами по доброй воле. Или трахаются? Она-то обмякла, когда он, прижав её к стене, припал к губам… Понять, что произошло, он не успел. Резкая боль в паху вынудила его согнуться. — Впредь не советую так делать, — бросила она, и в её голосе мелькнули визгливые нотки, — иначе лишишься того, чем вы, норды, так любите размахивать, помимо меча! Сука… Боль, казалось, длилась вечно. Когда она отступила, Ульфрик понял, что произошло. Талморская дрянь не магией обошлась, а выбила из него дух, просто-напросто двинув коленом по яйцам. Брезгливо отерев рот, она пояснила: — Ты спрашивал, зачем мне помогать вернуть Предел? Отвечу так: Маркарт богат тем, что нужно Альдмерскому Доминиону. Например, серебром. Серебра, значит, захотела… Те «благородные» цели, которые ставил Талмор — не более, чем жажда наживы… …а это значит, что она подотрёт жопу своим Конкордатом. Она наверняка знала, на какое именно условие согласится Ульфрик. Не могла не знать. — Хорошо, — голос Ульфрика сипел, хотя боль прошла, позволив выпрямить спину, — но и я тоже хочу кое-что взамен…

***

Услыхав шаги, Ульфрик закрывает досье, которое всё же прочёл до конца, невзирая на желание швырнуть в очаг, а после — глядеть, как огонь пожирает страницы вместе с буквами, витиеватыми и ровными. Он сдерживается — не потому, что возникнут вопросы у Галмара, с которым он дружит так давно, что понимает по шагам, что к нему приближается именно тот, а потому что останавливаться на полпути — ещё большая трусость, нежели та, которой он поддался в юности. Ульфрик давно не юнец, но и далеко не стар, чтобы растерять силы настолько, чтобы не смочь прочесть какую-то сраную писанину. Талморская сука не солгала в своём досье. Она пыталась «выйти на контакт», когда Ульфрик, поняв, что Хролфдир и его сынок попросту его использовали так же, как пользуют девку лёгкого поведения, вернулся в Виндхельм, а после лакал эль — совсем как сейчас, — чтобы заглушить не столько боль от потери отца, сколько чувство беспомощности и никчёмности. Он посылал её нахуй, но она упорно передавала ему послание за посланием, напоминая, что слово сдержит, и Талмор закроет глаза на поклонение Талосу жителям Истмарка и его в частности. Истмарка, блядь, но не всего Скайрима! И, как утверждала, оговаривала именно это условие, да только он, ошалевший от смеси животной похоти и желания отыграться, отомстить за унижение, её услышать не захотел. — Какого хера лакаешь в одиночестве? — возмущение Галмара вырывает из воспоминаний. — Да, имперские выблядки опять нас нагнули… Постой, ты так не надирался из-за проигранного боя. В последний раз это было… Он хмурит кустистые брови, и Ульфрик не сомневается, что Галмар помнит не дату, а событие… …после которого он надирался точно так же, как сейчас, чтобы заглушить чувство, что талморцы его использовали… …и продолжают это делать и сейчас — без его на то ведома. «…поэтому даже опосредованная помощь Ульфрику должна быть аккуратно отмерена», — отдаются эхом слова — настолько явно, что ему кажется, что он слышит её голос, негромкий, но уверенный. Вот почему эта гадина просто замолчала, когда он в ответ на очередное письмо прислал ей отрезанные уши одного из её жополизов, после того, как ему надоело бояться, что все узнают о его слабости. Отец умер, а он даже не смог сам его похоронить, — вот что терзало куда сильнее, чем постыдное прошлое. А на остальных он срать хотел. Вот почему желтолицые выблядки утаскивали в своё сраное посольство тех, кто мог сражаться. Чтобы ослабить его силы. Пока двое грызут друг другу глотки, третий собирает трофеи, вспомнились слова Хога Буревестника — очень вовремя и очень кстати. — Потому и лакаю, что всё зашло слишком далеко, — проговаривает Ульфрик. Голова кружится, словно он выпил не половину бутылки, а ведро. — Ну ты и надра-ался! — Галмар присвистывает. — Иначе не объяснить, что за хуйню я только что услышал… Если бы хуйню… Но войну так не назвать, увы. Она зашла слишком далеко. Норды верят Ульфрику и хотят вернуть того, в кого верят с самых малых лет, а Туллий не успокоится, пока не снесёт ему башку. — Дай! — Ульфрик отбирает эль у Галмара и делает глоток, но легче ему не становится. Не исключено, что гадина, первый эмиссар — или как там её? — Эленвен сделала так, чтобы не просто напомнить о прошлом, но и дать понять, что он для неё… Какая фигура из излюбленными желтозадыми шахмат «имеет наинизшую ценность» — она именно так бы выразилась — Ульфрик не помнит, но чувствует себя именно таким: мелким и ничтожным. Может, он и подохнет бесславно и в позоре, но больше не позволит ей себя продавить. Он замечает смятение Галмара, когда суёт тому досье в руки, после делает большой глоток — не для того, чтобы заглушить всколыхнувшиеся чувства, но для того, чтобы залить хмелем пустоту, образовавшуюся от свалившегося с души камня.