Villain and violent

      В жилах Трэвиса бушует горячая, тягучая ненависть. Она похожа на лаву — бурлит и льётся через край, сжигает и превращает всё, до чего дотронется, в чёрную безжизненную субстанцию, в перемолотые кости и растерзанную плоть.       Трэвис, кажется, ненавидит весь белый свет. Трэвис ненавидит вечно потакающего им отца, который заставляет его быть молчаливым паинькой, ходить в церковь каждое воскресенье, а за любое непослушание бьёт до предобморочного состояния. Трэвис ненавидит школу: учителей, у которых, видимо, застряла палка в очке, потому что они никогда не упустят возможности доебаться до Трэвиса за внешний вид, свежий фингал под глазом или успеваемость; давящие на голову звонки на урок и перемену; вечно жужжащих под ухом учащихся и одноклассников; паршивую еду из кафетерия, которая больше годится в прикормки для свиней, нежели в обеды для школьников. Трэвис ненавидит себя. За слабость и никчёмность, за пролитые слёзы и вечно стёртые в кровь от драк кулаки. За способность чувствовать.       «Мы не обязаны быть врагами, ты ведь это знаешь?»       Ледяное лезвие проходится поперёк выступающей бирюзовой вены.       «Я думаю, подо всей этой злостью скрывается реально хороший человек, который боится быть самим собой»       Капли горячей крови следуют аккурат за лезвием. Запястье начинает изрядно жечь.       «Если ты когда-нибудь захочешь поговорить или, может, ненадолго оградиться от отца, можешь зависнуть со мной»       Слова заезженной пластинкой звучат где-то на границах подсознания, и лезвие всё сильнее и напористее впивается в и так истерзанную кожу. Кровь хлещет из ран, громко капает на белоснежную поверхность раковины школьного туалета и отдаёт жгучей болью куда-то в висок. Трэвис искренне хочет залить своей кровью всю школу, нет, весь Нокфелл к чертям собачьим.       «Я не считаю тебя плохим человеком, Трэвис»       Трэвис ненавидит Сала Фишера. Ненавидит до побелевших костяшек и блёсток перед глазами, до дрожащих коленок, до жгучих слёз, скатывающихся по разбитой скуле и оседающих горькой солью на искусанных губах. За его глупую физиономию (и неважно, что Трэвис никогда не видел её без протеза), за его тупорылых друзей. За его болезненную искренность и необъятную доброту, за то, что он так легко сумел раскрыть изувеченную душу Трэвиса, паразитом заполонить его мозг и залезть ему глубоко под кожу. За то, что Сал его не ненавидел. А стоило бы.       Трэвис уверен, что ещё чуть-чуть — и кровь хлынет изо рта. Руки печёт, глаза на удивление тоже — Трэвис не помнит, плакал он или нет, пока, прокручивая снова и снова такие неправильные и грязные слова Фишера, неистово кромсал себе запястья. Трэвис включает воду сильным напором, чтобы наконец-то смыть кровавое месиво в пучину. Наотмашь брызгает холодные капли на лицо в тщетной попытке почувствовать себя лучше хотя бы физически. Не помогает. Ожидаемо. Трэвис суёт кровавое лезвие в карман, устало скатывается спиной по выложенной плиткой стене школьного толчка. Он прижимает оголённые коленки к себе, обхватывая их руками, с которых через свитшот продолжает просачиваться кровь.       Трэвис бросает взгляд на дверь и замечает в ступоре стоящего в проходе Сала-зачем-ты-блять-пришёл-Фишера. Трэвис смотрит на него исподлобья и пытается уверить себя в том, что это всего лишь больная галлюцинация.       — Трэвис, ты в порядке? — Фелпс смаргивает пелену нахлынувшего гнева и пытается разобрать услышанное. Сейчас он плохо контролирует свой поганый рот, и, кажется, с его языка вылетает очередная колкость наподобие «пиздуй куда шёл, Фишер, не мозоль мне глаза».       — У тебя кровь… на руках, — Салли хочет подойти ближе, но, останавливаясь на полпути, разворачивается и быстро покидает помещение. Трэвис облегчённо выдыхает и чувствует, как к горлу подступает гадкий ком. Он прикрывает глаза в надежде, что Сал ушёл с концами, но через несколько секунд чувствует слишком нежное прикосновение к предплечью. Трэвис от неожиданности вздрагивает и распахивает глаза. Конечно, это Сал. Сал, который держит в руках бинты, ватные диски и колбу с какой-то прозрачной жидкостью. Наверное, это перекись. Трэвису плевать.       Фелпс замечает, как дрожат пальцы Сала, когда он пытается дотянуться до рукава фиолетовой кофты. Сердце Трэвиса бьёт набатом, он чувствует гулкий стук качающейся крови в висках и ушах.       Трэвис, как от удара током, резко подскакивает с места и отталкивает Сала.       — Ты чё удумал, чудик?! Я сказал, иди лесом отсюда! — Трэвис в привычной манере пытается активно жестикулировать, но месиво на руках даёт о себе знать — каждое движение руки отзывается жжением. Голос отвратительно дрожит и выдаёт состояние Трэвиса с потрохами. Он зло кривит морду и отворачивается от Сала. Горький ком стоит посередине горла и ужасно душит. Ещё одно лишнее телодвижение — и Трэвис упадёт на колени и начнёт истошно рыдать на весь Нокфелл.       — Трэвис.       Трэвис не отзывается. Зарыдает, если оглянется. С концами опозорится. Покажется слабым. Погибнет.       — Трэвис, пожалуйста.       Ты стоишь на краю обрыва, Кромсали.       — Трэвис, посмотри. Пожалуйста, Трэвис.       Нежное «Трэвис» бьёт точно по сердцу. Фелпс мысленно крестится и капитулирующе оглядывается через плечо.       Сал стоит с закатанным рукавом — в глаза мигом бросается располосанная вытянутая рука. Белые выпуклые полосы змеями переплетаются с широкими коричневато-розовыми, на которых только-только образовалась кровавая корка. Совсем свежие. В этих порезах и шрамах Трэвис чувствует отчаяние, тревогу и горечь, в них он видит себя. Трэвис с неподдельной встревоженностью смотрит то Салу в глаза, то на выставленную напоказ руку. На глазах оседает позорная влага. Сал выглядит таким хрупким — его хочется прижать к себе, оберегать, сдувать с него пылинки, до смерти избить всех, кто посмел причинить ему боль. Поэтому Трэвис даёт самому себе увесистую пощёчину. И ещё одну. И ещё.       Сал вздрагивает.       — З-зачем ты…       — Трэвис, всё в порядке. А теперь позволь мне помочь тебе. Пожалуйста, — голос Сала мягкий и нежный, кажется, он внушает надежду на спасение лучше, чем Всевышний.       По щеке Трэвиса стекает первая жалкая слеза. Он сам как будто под водой — ничего не слышит, плохо видит, не может пошевелиться. Обречённо падает на холодную плитку и смотрит куда-то между пустотой и васильковыми волосами. В мыслях проносится, что Салу очень идут хвостики. Они милые. Сал милый. И не такая уж и глупая у него физиономия.       Бог никогда не простит Трэвиса.       Фелпс как-то упускает момент, когда Сал успевает сесть рядом с ним. Нежное прикосновение на запястье ощущается до боли инородно и чуждо.       — Можно?       С глаза Трэвиса скатывается ещё одна жгучая слеза. Сал понимает без слов. Сал всегда всё понимал. Он бережно закатывает окровавленный рукав Трэвиса и аккуратно, будто тот хрустальный, проходится влажным ватным диском по руке, стирая уже запёкшуюся кровь. Трэвис морщится от контакта со свежими порезами. И молчит. Ему страшно, Господи, как же ему страшно проронить хоть слово. Он уверен, что это всё очередной кошмар, что он умирает, что Сал сейчас растворится в небытие, оставив Трэвиса задыхаться от чувств на ледяном кафеле в луже собственной крови. Под свежими порезами красуются такие же свежие фиолетово-багровые синяки. В голове Сала проносится, что они похожи на причудливые фиалки, но он тут же отбрасывает эту мысль, ругая себя за неё. Сал ласково проводит пальцами по гематомам.       — Сейчас будет больно. Потерпи, — да куда ещё больнее?       Щиплющая боль от едкой перекиси затухает на фоне жгучей боли в душе Трэвиса. Салли лелейно и, о Господи, так невозможно бережно дует на раны, чтобы щипало не так сильно. Но на деле становится ещё больнее. Только не ранам.       Для Трэвиса такая забота совсем в новинку. С детства он растёт в насилии, жестокости и грязи, продолжает жить и распространять накопленные во внутренностях желчь и гной. Жизнь Трэвиса всегда напоминала юродивый, сумасбродный и тошнотворный хаос. И вдруг в его жизни появляется Сал. Сал, в глазах которого горят неподдельно искренние огни стремления, Сал, у которого всё-всё впереди. В отличие от Трэвиса, которого ждёт только непроглядная бездна. И, кажется, единственное, что остаётся Трэвису — собственноручно отравлять Сала желчью и горячей ненавистью, направленной на самом деле на себя.       — Ты такой гадкий, гадкий, Салли-Кромсали! — Трэвис срывается на истерический плач-крик. Пожалуйста, возненавидь меня, я тебя не заслуживаю, я мерзкий, не заставляй меня любить тебя ещё сильнее. — Зачем ты это делаешь?       — Я же говорил, я не считаю тебя плохим человеком, — тихий голос Сала обволакивает и лечит куда лучше, чем перекись. — Ты заслуживаешь заботы хоть от кого-то.       Вина вперемешку со стыдом колют иглами под ногти. Трэвис мечтает о том, чтобы Сал никогда его не встречал.       Закончив перебинтовывать руки Трэвиса, Сал осторожно, будто боясь спугнуть, накрывает руку Фелпса своей. Трэвис, кажется, забывает о существовании кислорода. Он делает это из жалости, Трэвис, ты ничтожно жалок, отцовским голосом проносится в голове.       — Я не хочу давить на тебя сейчас и выяснять причину… этого, — Сал оглядывает перебинтованную руку. — Но просто знай, что если тебе тяжело, ты можешь тусоваться со мной и моими друзья…       — Нет! Они мне не нравятся.       — А я… тебе нравлюсь? — в голосе Сала нет даже намёка на отвращение или презрение. Только искренность и шелковистость.       Сердце Трэвиса падает куда-то в кишечник, пропуская несколько ударов или переставая биться вовсе. Воздух застревает в горле, не доходя до лёгких. Руки начинают дрожать.       — Слушай внимательно и запоминай, Трэвис, — Кеннет Фелпс хватает сына за корни волос, впиваясь ногтями в кожу головы. Он дёргает голову Трэвиса так, чтобы тот мог смотреть ему прямо в глаза, не смея отвести взгляд, — Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти.       Трэвис задыхается от собственного плача.       — Повторяй.       — К-кто ляжет с м-мужчиной…       Кулак врезается прямиком в нос. Хлынувшая из ноздри кровь стекает по губам, подбородку, шее, пачкает футболку и нательный крестик.       — Повторяй, блять, слово в слово!       — Е-если кто ляжет с… мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость, — Трэвис давится собственной кровью и слезами. Боль от сжатого загривка колит куда-то под сердце.       — Правильно, сын. Кого сотворил Бог?       — Мужчину и женщину.       Кеннет рывком отпускает волосы Трэвиса, швыряя его к стене. И крестится. Трэвис быстро встаёт на колени и повторяет за отцом.       — Аминь.       Фантомный Бог алыми глазищами прожигает дыру в грешной душе Трэвиса.       — Я схожу с ума.       Сал не совсем понимает, вопрос это или утверждение. В немом вопросе он чуть наклоняет голову вбок, сверкая бирюзой единственного глаза.       — Я схожу с ума, Фишер. И всё из-за тебя, — Трэвис отчаянно зарывается обеими руками в волосы, дёргает их, будто пытаясь вырвать. Дыхание, сбиваясь, превращается в невыносимо жалкие всхлипы.       Сал аккуратно поднимает руку — ту самую, в шрамах и порезах, — и осторожно касается щеки Трэвиса, стирая стекающую слезу большим пальцем. То же повторяет с другой щекой, на этот раз ещё аккуратнее — почти невесомым касанием проводит пальцем другой руки по фингалу, смахивая солёную каплю. Руки Сала мягкие, будто сотканы из отборного шёлка, кожа бархатистая, ладони — чуть прохладные, но не холодные, а как утро, когда солнце только начинает растапливать росу. Но они способны согреть и благоговейно излечить любое увечье одним лишь чутким прикосновением.       Сал улыбается. Трэвис этого не видит, но чувствует тепло, которое излучает улыбка. Фелпс сдаётся — поддаётся вперед, роняя голову на плечо Сала. Пальцами впивается в его кофту так крепко, будто, если отпустит — разобьётся вдребезги, канет в пучину беспросветного мрака и густой темноты. Туда, где ему и место. Трэвису хочется прижаться к Салу еще сильнее, так близко и так жадно, насколько это возможно. Сал обнимает Трэвиса за шею, зарывается пятерней в вихрь блондинистых волос, поглаживая пряди и выпирающие на коже головы шишки.       — Бог никогда меня не примет и не простит, да? — плечи Трэвиса дрожат, он отчаянно пытается сдержать рвущиеся из легких всхлипы. В окутывающих объятьях ему становится неловко и стыдно за самого себя. За позорные всхлипы, дрожащие плечи, трясущиеся руки, мокрые глаза и истерзанные руки. За то, что только Сал видит такую его сторону — нежную, мягкую, но слабую и жалкую.       — Зато я приму и прощу, — Сал трепетно проводит ноготками от макушки до загривка и обратно. — Уже простил.       В сердце Трэвиса против его воли начинает сладко щемить, а сердце норовит выскочить из клетки рёбер. Страхи резко отступают на второй, такой ненужный план, и даже под грузом отцовских наставлений, давления церкви и священных строк Библии, ненависти ко всему миру Трэвису наконец спокойно и тепло.