Чужой соблазн

      После ужина Хальсин отозвал Сирин в сторонку. Астарион сразу понял, к чему все идет. Друид давно уже смотрел на нее с явным интересом, то и дело упоминал «естественные связи в природе» и подавал ненавязчивые, но заметные знаки внимания. Сирин не могла их не заметить: она ни одной мелочи не упускала. Сейчас Астарион не видел ее — она стояла спиной, — но зато лицо Хальсина с характерной приглашающей улыбкой сомнений не оставляло.       «Они оба лесные эльфы, так что все это наверняка подается под соусом природной тяги и естественности. И их можно понять, безусловно. Хальсин видный, статный… надежный. В другой жизни и я бы на него польстился. И Сирин… в нее невозможно не влюбиться. Эти мягкие волосы, пронзительные глаза, чудный голос, тонкие пальцы… она как песня. О смерти, о любви, о разлуке… о страдании — и все это одновременно. Слишком чарующая смесь, чтобы пройти мимо. Хальсина можно понять».       Но, пытаясь оправдать этот интерес, Астарион чувствовал неприязнь. Хальсин наверняка влюбился в прекрасную Сирин, которая помогает детям, любит природу и не боится приласкать медвесыча. А видел ли он другую — с руками в крови, с перекошенным от ярости лицом, изрыгающую проклятия? Видел ли он проклятое дитя Баала, которое отчаянно боролось со своим предназначением?       Астарион хорошо помнил лицо Сирин в отблесках костра — и кинжал в ее дрожащей руке. Помнил страшные слова: «Я убью тебя, если попытаюсь заснуть». Помнил, с каким трудом связывал ей руки за спиной: она брыкалась, кусалась, тянулась к брошенному на землю оружию, плакала, выла… Хорошо еще, что они догадались отойти подальше от лагеря — и что Лаэзель в ту ночь тоже проснулась и издали следила за ними. Если бы что-то пошло не так, она бы пришла на помощь — даже если никогда не призналась бы в этом.       А вот Хальсин тогда не проснулся. Только утром услышал от самой Сирин — истерзанной, уставшей, изнывающей от боли, — что ей непросто далась эта ночь. Она не описывала всех подробностей (и слава богам), но была честна: она опасна. За ней нужно следить. Ей трудно сопротивляться воле Баала. Хальсин тогда сказал что-то бессмысленное вроде «борись со злом». Понял ли он вообще, что произошло? Или понял, но забыл, увидев, как Сирин в очередной раз помогает кому-то в беде?       — Эй. Ты как?       Астарион чуть не вздрогнул, услышав голос Карлах. Наверное, он слишком долго пялился в одну точку, вот она и заметила. Привычно усмехнулся:       — Прекрасно, радость моя. А что-то не так?       — Ну… — Карлах выразительно покосилась на Хальсина и Сирин. — Я их тоже вижу. Хальсин к ней шары подкатывает…       — Да пускай подкатывает, — как можно беззаботнее махнул рукой Астарион. — Разве можно пройти мимо нашей милашки Сирин?       Карлах недоверчиво глянула на него. Почуяла ложь, наверное, — но виду не подала. Только сказала тихо:       — Хальсин у тебя ее точно не уведет. Может, просто скажет, какая она замечательная и как ему нравится. Но он знает, что у вас все серьезно, и хочет вам счастья. Я своими ушами это от него слышала.       — Я и так не волнуюсь, Карлах. — Подумав, Астарион небрежно прибавил: — Но мило, что ты беспокоишься.       «Знает, что у нас все серьезно, как же. Для такого громилы едва ли есть какие-то границы… он как-то упоминал, что шрам на лице ему оставила медведица во время любовных игр. А он тоже горазд в медведя обращаться…»       — Ладно, — Карлах ткнула его в плечо — до синяка, наверное, — вижу, тебе сейчас лучше не мешать. — И прибавила уже тише: — Не переживай.       «Да не может у меня все быть настолько написано на лице!» К счастью, ему хватило ума не сказать это вслух.       А Сирин все стояла и говорила с Хальсином. Астарион смотрел на ее спину, на пышные короткие рукава, закрывающие плечи, на прекрасные линии ягодиц под брюками, на ступни. Забавно: Сирин была такая аккуратная, одевалась по-городскому, с лоском, собирала волосы в деловитый узел, — но при этом всегда ходила по лагерю босая, будто напитывалась энергией от земли. Астарион сам не заметил, как подцепил от нее эту привычку. Никакой энергии в земле, конечно, не было, — но было какое-то освобождение, что ли. Это ему нравилось. А Сирин подцепила его смех. Так непривычно было в первый раз услышать собственный высокий смешок из ее уст… и с каждым разом он все сильнее звучал как музыка. Она даже смех превратила в песню.       «Вот уж кому стоило бы объявить ее своей Избранной, так это какому-нибудь богу музыки и бардов, если такой существует. Она их всех за пояс может заткнуть».       Наверное, в годы служения Баалу Сирин освоила бардовское ремесло для отвода глаз: разве может музыкант и рифмоплет быть убийцей? Это было бы ловкое сочетание… но Астариону куда больше нравилось, что она теперь просто бард. После ночи, проведенной рядом с извивающейся в корчах Сирин, ее убийственные порывы перестали казаться ему милым чудачеством. Хорошо, что ей они милыми не казались никогда.       Вдруг Астарион встрепенулся, пораженный внезапной мыслью.       «Сирин отринула Баала. Он больше над ней не властен. Хальсин подгадал момент, когда спать с ней безопасно. Каков хитрец… впрочем, это умно, не буду спорить. Я бы тоже об этом призадумался… если бы знал. Или нет. Я ведь так глупо ее совращал, почти против воли… может, и связь с Баалом меня бы не остановила».       Укор стыда. Он ведь не всегда был с ней честен, мягок и заботлив. Он требовал, когда надо было просить, смеялся, когда надо было молчать, отмахивался, когда надо было слушать. Сирин же сделала для него все. Оградила от опасности. Помогла узнать правду о Черной мессе. Помогла разделаться с Касадором. Ни разу не позволила себе той грубости, какой можно и нужно было ожидать. Она заслужила все — и даже больше. Если она хочет поразвлечься с Хальсином… уйти к Хальсину… пусть так и будет. Хальсин, по крайней мере, не прячет скелеты в шкафу, не бежит от своего хозяина… с ним безопасно. И он добрый. Сирин тоже нужен кто-то добрый, кто будет ее оберегать, за чьей широкой спиной можно спрятаться, — ну или хотя бы с ним можно спать. Астарион не вправе диктовать условия. Пусть она просто будет счастлива.       Наконец Хальсин кивнул и отошел в сторону; Сирин тут же обернулась и нашла Астариона взглядом. Тот улыбнулся в ответ: нельзя же дать ей понять, что ему что-то не нравится. В каком, интересно, она настроении… Впрочем, гадать не пришлось: Сирин быстро подошла к нему. Вид у нее был задумчивый.       — В чем дело, любовь моя? — поинтересовался Астарион, не выдавая беспокойства.       — Тут такое… — Сирин усмехнулась. — Хальсин решил, что хватит с него намеков, и предложил мне свое сердце. — Не дав судорожному вздоху Астариона сорваться с губ, она продолжала: — Он не хочет мешать нашему счастью, говорит, что наш союз прекрасен. Просто было бы неплохо, чтобы он со мной иногда спал.       — Ну, — Астарион усмехнулся, — это щедрое предложение. Ночи любви — и никаких обязательств. Весьма в духе природы, должно быть.       Сирин улыбнулась:       — Ты думал, что я его приму?       Астарион пораженно уставился на нее. Она… отказала? Просто взяла и отказала? Но почему?       — Только не говори, что мне надо было согласиться. — С губ Сирин сорвался его смешок. Астарион невольно повторил его и взял ее за руку.       — Боги, нет, конечно… но я удивлен. Я бы не стал чинить препятствия могучему Хальсину. В форме медведя он довольно грозен, знаешь ли.       Сирин с улыбкой покачала головой. Ее прекрасное веснушчатое лицо прорезали шрамы — следы боли, следы чьего-то гнева. Но в ее глазах было столько… любви.       — Хальсин хороший эльф, и он мне друг. Но я совершенно не вижу его как любовника. Мне это не нужно. Мне нужен ты, Аст. — Она легко коснулась его губ своими. — И этого вполне достаточно.       Астарион немного поводил ногой по шершавой земле, чтобы убедиться, что ему это не привиделось. Вроде бы нет.       — Правда? — тихо выдохнул он.       Вместо ответа Сирин прильнула к нему и обняла. Астарион вжался в нее, чувствуя, как уходит напряжение. Это не жертва, она правда хочет быть с ним… только с ним… он ей нужен… как и она ему.       Чувствуя, как его душат слезы, Астарион смог только прошептать:       — Спасибо.       — Спасибо тебе, — прошептала она в ответ. — Только ты знаешь меня всю, как есть, без прикрас, — и не отворачиваешься. Только ты спас меня от самой себя. Только ты понимаешь, что такое поводок на шее, что такое быть безгласным и безжалостным орудием… и прощаешь меня за то, за что не простят другие. Я всегда буду благодарна тебе за терпение, Аст. И всегда буду любить тебя.       Слезы все-таки потекли, но Астариону было уже все равно. Не страшно, если Сирин увидит.       Больше ничего не страшно.