Felix.exe // not found

Феликс сидел перед зеркалом, глядя на собственное отражение так, будто пытался найти признаки жизни под слоем макияжа. Он медленно стёр хайлайтер с носа — сияние исчезло, как иллюзия. Он выглядел как привидение себя самого. Феликс слышал, как что стеной кто-то смеётся. Голоса Хана и Хёнджина, а потом… Минхо. Его голос был узнаваем — с этой ленивой послеконцертной хрипотцой, с ехидным подтоном, который он всегда использовал для шуток. Но сейчас он казался чужим. Как будто Феликс прислушивался к незнакомцу. Он знал, что снова увидит фото и видео. Минхо танцует перед Хёнджином, держит за талию. Минхо с Ханом, который укладывает голову ему на плечо. Все улыбаются. Фанаты визжат. Сначала Феликс смеялся с ними. Потом начал притворяться. А теперь — просто игнорирует. Он услышал, как открылась дверь. Даже не повернулся. — Опять молчишь, — послышалось позади. Минхо. Феликс продолжил очищать лицо, будто мог стереть всё — и боль, и роль, и воспоминания. — Ты опять прикасался к ним так, будто от этого зависит твоя жизнь, — произнёс он тихо, но каждое слово превращалось в бетонный блок, сброшенный на голову. — Это фансервис. Мы оба знаем, что это ничего не значит. — Может, для тебя и ничего. Но не для меня. Минхо подошёл ближе. Он смотрел на Феликса, как будто пытался просчитать: в каком состоянии он, сколько осталось до взрыва. — Мы всегда так делали. Это часть игры. Ты сам был в ней. Ты и Чанбин. На сцене вы даже… — Это было не то, — перебил Феликс, и в его голосе прорезалось настоящее отчаяние. — С Чанбином мы оба знали, что это шутка. Мы смеялись над этим. А с тобой… Минхо, с тобой это не игра. Я могу отличить сценарий от твоей собственной инициативы. Феликс отбросил грязную салфетку и резко повернулся, чтобы посмотреть Минхо в глаза. — Я не могу больше быть теневой стороной твоей жизни. Не могу быть «по расписанию», когда мы свободны от камеры. Мне больно не потому, что ты с ними. А потому что я с тобой только когда никто не видит. Минхо опустил взгляд. — Ты злишься… ты устал. Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь, — перебил Феликс. — Я устал не от них. Не от фансервиса. А от того, что я исчезаю. Что каждый раз, когда ты держишь кого-то из них за руку, я становлюсь прозрачным. Я не ревную, Минхо. Я теряюсь. — Он заговорил тише. — Нам нужно остановиться. — Что ты имеешь в виду? — Минхо поджал губы и недобро прищурился. — Я хочу закончить это. Всё. Мы. Я не могу больше. Тишина. Долгая. Минхо не моргал. Если бы не его ноздри, вдруг начавшие раздуваться, то он вполне мог бы сойти за статую. — Нет. Даже думать забудь. Феликс дернулся от неожиданности. Ответ прозвучал, будто сталь заскользила по льду — тихо, медленно, с решимостью, от которой бросило в дрожь. — Что? — Я не отпущу тебя. Ни сейчас. Ни потом. Минхо шагнул ближе, и вдруг в нём проснулось что-то… опасное. Не ярость, не агрессия, а неотвратимость, пугающая своей бесстрастностью. — Ты принадлежишь мне. И я принадлежу тебе. Единственное, что нас может разлучить — это армия. Когда я уйду — ты будешь ждать. Я буду думать о тебе каждую чёртову ночь. Но даже тогда — ты всё равно мой. — Это уже не звучит как любовь, — сказал Феликс, не отступая, но голос его от напряжения дрогнул. — Это звучит как приговор. Минхо кивнул. — Тогда приговори меня. Но не отпускай. — Он вдруг вздохнул. Его плечи резко опустились, будто от бессилия. Он коснулся ладони Феликса. Осторожно, как будто она могла раствориться. — В следующий раз, я обещаю тебе, никакого фансервиса. Ни с кем. Ни с Хёнджином, ни с Ханом. Только ты. Встань рядом. Пусть все видят, пусть догадываются. Я больше не буду прятать тебя. Минхо смотрел в самую душу, и что-то в груди сжалось — не от страха, а от слабой, болезненной надежды. Не прощание? Не конец? Может, отсрочка? А затем Минхо шагнул вперёд, и Феликс не шелохнулся, просто опустил взгляд, как будто больше не мог смотреть в глаза. — Я люблю тебя, хён. Это не изменилось. Но я больше не верю, что любовь может заставлять человека чувствовать себя невидимкой. У меня больше нет сил притворяться. Не могу видеть, как ты трогаешь Хёнджина, а потом говоришь мне, что скучал. Я больше не могу быть с тобой только в три утра, за закрытой дверью, в углу, где нас не видно. Мне тесно в этом углу, хён, я задыхаюсь. Минхо замер. Его руки, которые всегда были точны в танце, теперь не знали, куда деться. Он будто хотел сделать хоть что-то, но растрёпанные чувства мешали определиться. Он подошёл вплотную, заставив Феликс инстинктивно напрячься. Они были почти одного роста, но в этот момент хён казался сильно выше. — Ты думаешь, я не задыхаюсь? — прошипел Минхо. — Думаешь, мне весело и легко? Я хочу брать тебя за руку при всех, хочу целовать тебя после концертов, но всё это приходится держать в себе, чтобы защитить нас. Чтобы тебя не растоптали. — Минхо закипал. Он сжал кулаки до побелевших костяшек и замолчал. Шумно дышал, но ещё молчал, боясь сорваться. — Я не знаю, кто я без тебя, — прошептал он обессилено, когда вспышка гнева потухла так же быстро, как и возникла. — А я не знаю, кто я с тобой, — ответил Феликс. — Мы потеряли себя в этой игре. Я просто первый, кто признал это вслух. Отношения, которые может себе позволить кто-то вроде нас, оказались нам не под силу. Иногда одной любви мало. Контроль, выдержка, постоянные напоминания, что чувства и эмоции нужно держать в узде с оглядкой на фанатов и камеры. Давление столь велико — от него нет отдыха ни ночью, ни днём. Притворство отнимало слишком много сил, выжимало оставшиеся соки и сводило с ума, жадно съедая крохи сна. Заигрывания Минхо с другими на сцене служили болезненным напоминанием о том, чего им не суждено было иметь. Феликс прошёл мимо, тихо, почти беззвучно. После него остался только запах средства для снятия макияжа и фантомное тепло, которое неотступно следовало за ним куда бы он ни шёл. Минхо не обернулся, но уже почувствовал этот холод. Дверь закрылась, без хлопка, с издевательским уважением. И в этом жесте Минхо понял: Феликс действительно ушёл. Не громко. Не навсегда, потому что они встретятся завтра утром. Но по-настоящему.