Сон Химеры: Цикл рассказов

Дождь кончился за пару часов до заката, но улицы все еще были в лужах – густой, маслянистой воды, застоявшейся в углублениях. Небо над Тар-арканом висело серое и выцветшее. В воздухе стоял знакомый запах мокрого бетона, ржавчины и дешевого кофе. Рейнар сидел на железной лестнице у черного хода своего подъезда – облезлое здание на перекрестке трех заброшенных транспортных линий и открытого коллектора. Город гудел под ногами: гудки техномашин, чей-то плач за стеной, далекое урчание моторов. Он докуривал третью сигарету, лениво наблюдая, как дым смешивается с каплями на перилах. В руке – дешевый термоконтейнер с супом из уличной забегаловки. Есть не хотелось. Суп был теплым, но безвкусным – как и весь вечер. Интересно, кто помнит, что здесь была улица Чаянова? – промелькнуло в голове. Старое название, похороненное под плитами нового города. Где-то внизу все еще стояли двери старых квартир, лежал вросший в землю ламинат. Иногда казалось, что город не просто умирает – он гниет, медленно и неотвратимо. Серая шерсть, волчий оскал и мускулистая фигура, но вовсе без огня в глазах - вот что его встретило в отражении в луже. Он помнил себя человеком, как снаружи, так и внутри. Утратив кожу и людской облик, он не горевал. Но медленно теряя человечность, горе расплёскивал он сам. Старый приемник на подоконнике хрипел, ловя сводки с дальнего фронта. Где-то на южной границе снова стреляли. Уже пятьдесят лет. Никто не говорил «война». Только «операция», «зачистка», «стабилизация». В сводках – победы, на улицах – протезы и урны. Рейнар достал из кармана зажигалку – военную, с вмятиной. Иногда он вертел ее в руках, будто пытаясь услышать голос прошлого. Там, на войне, он был другим. Тех, кто знал того Рейнара, уже не было – кто погиб, кто предал, кто сломался. Он не торопился. Этот город не любил суеты. Работа могла подождать до завтра – пропавшие редко умирали сразу. Но сегодня ему не снилась №11, и день был чуть светлее обычного. Он не верил в арканов. Точнее – верил, но не уважал. Если бы они что-то значили, война бы кончилась. Или хотя бы перестала плодить таких, как он. За спиной щелкнул замок – кто-то уходил на смену. Рейнар встал, стряхнул пепел с плеча и выбросил термоконтейнер в мусор. Телефон зазвонил в 23:47. В такой час звонят только те, кто не уверен, что доживет до утра. Рейнар поднял трубку, не глядя на экран. — …Рейнар? Это… я. — Знаю, – он выдохнул дым, глядя в темное окно. – Ты как всегда не умеешь молчать в начале. — Мне нужна помощь. — Это ясно. Говори. — Моя дочь. Катя. Не вернулась с работы три дня назад. Я пытался… У нас тут отдел по исчезновениям, я... — Им все равно, – перебил Рейнар. – Твои коллеги разучились искать. Проще списать на самоубийство или бегство. — Она не такая, – голос дрогнул. – Катя не убежала бы. Она добрая, умная. — И влюбленная, – хмыкнул Рейнар. – Так? Тишина. — Кто он? — Не знаю. Серьезно. Она прятала его. Слышал только, что он с Лиговки. Что у него там «дела». — Значит, ты догадывался, – медленно сказал Рейнар. – Просто не хотел верить. На другом конце – только тяжелое дыхание, смешанное со стыдом. — Почему я? – спросил Рейнар. – Есть полиция, химерохвосты, частники. Зачем звонишь мне? — Потому что ты не врешь, – ответил тот. – Можешь быть сволочью, можешь драть деньги... но не прячешься за значки и бумажки. — А еще, – добавил Рейнар, туша сигарету, – потому что когда-то ты не сдал меня. — Я... — Не оправдывайся. Лучше найди фото и пришли координаты последнего сигнала ее комма. И не звони, пока не скажу. Он отключился. Несколько секунд тишины. Потом тихо пробормотал: — Опять долги. Сколько вас, живых призраков... После звонка Рейнар постоял еще мгновение, глядя в проулок. Потом коротко вздохнул и направился к подъезду. Дверь, как всегда, была не заперта – просто скрипнула. Лестничная клетка пахла сыростью и плесенью. Свет в доме работал через раз, сейчас был «раз». Пришлось подниматься в темноте, держась за перила, слушая скрип бетонных ступеней. Его квартира – на шестом этаже. Старый кооператив, чьй фундамент еще помнил Москву, но сгнил от времени и бесполезности. Дверь открылась с привычным лязгом – магнит не держал, замок не запирался, но внутрь никто не заходил. Не потому что боялись Рейнара. Потому что не знали, чего ждать. Внутри просто. Обои лезут клочьями. Окно заклеено пленкой. На полках – книги, инструменты, разобранное оружие. В углу – койка, накрытая грубой армейской шинелью. У стены – старый экран на три канала: новости фронта, погода и шипящая пустота. Кухня с голыми трубами, старым фильтром, кастрюлями и пепельницей, в которой гасли года. Все было не грязным, а заброшенным. Он вошел, снял пальто и бросил на спинку старого кресла. На груди – открытая кобура со стареньким Макаровым. Почти раритет. Ствол забит, затвор туго ходит – но Рейнар держал его на виду. Люди видят – и задумываются. А думать, как он знал, опаснее, чем стрелять. Под мышкой – второй пистолет, МР-443. Настоящий. Боевой. Три магазина – один в стволе, два на поясе. Он снял рубашку, хрустнул шеей. Имплант на левой руке – массивный, намертво вшитый, слабо гудел в плече, отдавая холодом в мышцы. Его поставили по приказу командира после «Буруна», когда пришлось вытаскивать из-под завала полвзвода. Врачи говорили, что имплант носит его, а не наоборот. Он зашел на кухню, достал флягу с мутным самогоном, налил в крышку и выпил. Поморщился. Сигарета сама легла в уголок рта, пепел посыпался на пол. Он курил у окна. Внизу – Лиговка, как плохо зажившая рана. Где-то гудел поезд, где-то щелкнул выстрел. Он подумал, что девочка, скорее всего, уже мертва. Но голос в трубке звучал слишком живо. Там была надежда. А значит – и ответственность. Рейнар снова натянул пальто, застегнул ремни, проверил «Грача». Сел на край койки, прислонился к стене. — Одна ночь, – пробормотал он. – Просто вытащить. Или похоронить. Он поднялся, достал из ящика планшет, сверился с координатами – сигнал был у старого входа в туннели на краю Лиговки. Оделся. Вышел. Город ждал его, притаившись. Он шел пешком – привычнее. Взгляд скользил мимо вывесок, запахи не отвлекали. Старый район вел его сам, будто улицы помнили его шаги. Пока шел, Рейнар размышлял. О городе. Об арканах. Башня маячила на горизонте – гладкая, черная, неподъемная. Ее было видно отовсюду, и ни одна камера, ни один пост не игнорировали ее. В ней жили арканы. Все двадцать два. Они были химерами, как он. Но другими. Не как изломанные мутанты с окраин. Не как бандитская мразь на дешевых стимуляторах. Первородные. Тотемы Костогривья. Совет. Каждый – воплощение идеи, лицо власти. К ним не подходили без вызова. К ним шли с мольбами. Они говорили редко, но их слышал весь материк. Справедливость. Он знал ее. Аркан номер одиннадцать. Женская фигура в безупречном черном костюме – строгий крой, подчеркивающий бедра, высокая талия, алый галстук, зажатый серебряным держателем с цифрой 11. Лицо без возраста и мягкости. Морда козы, с пустым взглядом и аккуратными изогнутыми рогами. Шерсть, видная под манжетами – белая, как кость. Руки – длинные, изящные. Обувь – лакированные туфли на каблуке, казалось, не касающиеся земли. Глаза – белые, слепые. Он увидел ее тогда, когда перестал быть солдатом. Северный фронт. Четвертый год войны. Засада. Их было восемь – потом пятеро. Потом двое. А потом он один. В горящем окопе, с обугленной костью вместо левой руки и осколками в ребрах. Кровь хлюпала в легких. Связь молчала. Он полз, надеясь умереть в одиночестве под корнями мертвых сосен. И тогда она появилась. Не спустилась – возникла. Встала над ним и молчала. Тоже в форме, он вроде видел ее в штабе. Рейнар не мог говорить – только смотрел. Она наклонилась, молча наложила повязку и вколола стимулятор. Она не исцелила. Не спасла. Она дала дойти. Он плелся семь часов до ближайшего штаба, с жгущей болью в груди, с черной тенью за спиной, которую больше никто не видел. Медикам о ней не сказал. Только офицеру, который записал: «Предварительный контакт с субъектом №11. Не вмешиваться». С тех пор она являлась ему. Во снах. В бликах света на мокрых стенах. В сигаретном дыму. Смотрела. Не с укором – с ожиданием. Увидев ее в первый раз после войны, он попытался заговорить. Она не ответила. Не хотела или не могла? Башня арканов мерцала вдалеке. Однажды он смотрел на нее сквозь кровь, теперь – сквозь грязь. Ничего не изменилось. Власть наблюдает. Власть молчит. Он выдохнул в сторону переулка, бросил окурок и пробормотал: — Смотри, нестареющая. Но не мешай. И свернул в подворотню – к старым туннелям. Она стояла там, материальная, а не видение. Рейнару было все равно – он привык ее видеть.