Токсичное испарение.

Запах. Он был везде, проникая даже под кожу. Сначала это была просто сырость, которая присуща каждому подвалу без единого исключения, но со временем, запах усиливался, сплетаясь с гнилью, которая происходила то ли от этого ужасного места, то ли от его тела. Запах пропитал ткань одежды, навсегда лишив ее былой чистоты, он проник даже в кости, напоминая о том, что теперь он - всего лишь жалкая породия на человека, всего лишь животное в клетке. Скарамучча давно утратил счет дням, неделям, месяцам. Они слились в один нескончаемый кошмар. Месяц? Два? Может быть, уже и три. Ему так не хватало солнца, ласково играющего на его лице, волосах. Солнце, что озорило бы его глаз, нполнило его смысом жизни, которого было мало и до залючения в это место, а с потерей свободы этого смысла вообще не стало, как, кажется, и теряющейся на фоне личности. Психика, что разъедалась, словно книжные листы на огне, подкидывала каждый раз новые приколы, в виде ночных кошмаров, в которых не было выхода и шанса на спасение, где в конце сна его всегда ждала секундная нежность, а после тройная жестокость всего за секунду слабости и утешения. И, наконец, физическое здоровье, эта последняя опора, неуклонно ухудшалось. Тело, лишенное света, тепла и нормальной пищи, слабело с каждым днем. Мышцы атрофировались, кожа стала бледной и прозрачной, а в глазах застыла усталость. Он уже точно не был человеком, как и тот рыжий ублюдок, который притащил его сюда за волосы, совсем неясно за что, если уж быть честными. Тарталья... Его поступки, его извращенная "любовь" - все это не укладывалось ни в какие рамки. Даже его вера казалась какой-то неправильной, оскверненной. Он словно вывернул наизнанку все христианские заповеди, превратив их в орудие пыток. Он помнил ту ярую одержимость им, как тот смотрел на него, как сначала мялся, а после, кажется, за секунду, его личность поменялась. Но сейчас это было не так важно, не так сильно волновало сознание. Сейчас были другие приоритеты, к примеру, как выбраться отсюда, как переломать этому уроду все кости, пересчитать каждое ребро на его теле, заставить страдать в ответ. Подвал был воплощением запустения и гниения, предвестником смерти. Стены были покрыты сетью трещин и сколов. Облупившаяся краска отваливалась кусками, обнажая белый отколотый камень и бетон. Но самым ужасным зрелищем была плесень. Она расползлась по стенам, словно злокачественная опухоль, которая перекрыла кислород молодому птенцу, не давая взлететь. Черные, зеленые, красные пятна - все это признак отравы. И именно эта плесень, этот ядовитый налет, вызывающий отвращение у любого здравомыслящего человека, необъяснимо привлекала Странника. В своем безумии он видел в ней нечто большее, чем просто... Голод, терзавший его тело и душу, заставлял его искать пропитание повсюду, даже тут. Над покосившейся дверь висел крест, напоминая о потерянной возможности спасения, о том, что молиться о спасении стоит только Богу, молиться и ждать, пока Божественная милость спустит свою руку к грешной душе, ласково гладя по щеке и снося с замка эту чертову дверь, даруя то самое, что нужно в этот момент Страннику - свобода. Под самым потолком, словно насмехаясь над пленником, виднелись потемневшие от времени иконы. Святые лики, когда-то исполненные благодати и милосердия, теперь казались прокаженными. Риза на иконах почернела, неясно по какой из причин, странный цвет, расползающийся не на один участок, пошел от крыши, спускаясь к каждому святому лику, опутывая в темноту, кажется, чтобы показать, что и Бог отвернулся от этого удушающего места. Он вновь опустил глаза вниз. Плесень. Он смотрел на нее с нездоровым вожделением, словно на запретный плод, сулящий избавление от мук, способом наполнить свои легкие, забыться, убежать, исчезнуть... Разъедающий голод терзал его нутро, надавливая смотреть на эти дрянные сгустки по другому: желанно, любовно, хищно. Они не выглядели как то, чего он бы действительно хотел, но рассудок подводил, заставляя видеть то, чего не стоит в довольно противоречивых вещах. Медленно, собрав остатки сил в своей голове, он подполз к стене. Истощенное тело с трудом повиновалось ему. Дрожащие пальцы, покрытые грязью и ссадинами, мозолями на некогда нежных пальцах, которые не впервые подвергались пыткам. Да. Он точно рожден для этого. Для страданий. Это не первый человек, не первый, кто так поступает, кто предает. Разве можно ожидать какой то иной судьбы, если даже создатель считает тебя... Кем? Он начал ковырять плесень, с нажимом, стараясь набрать как можно больше под ногти. Куски липли, забиваясь под ноготки целыми пучками, забивая фиолетово-бордовый цвет ран. Он наслаждался этим отвратительным ощущением. В этом было что-то мазохистское, словно причиняя себе боль, он искупал какие-то грехи, наказывал себя за слабость, за желание быть кем-то большим, чем наделено ему судьбой, большим, чем позволил Господь. Его пальцы сами потянулись ко рту, засовывая концы в рот, зубами заковыривая этот отвратительный сгусток. Вкус ужасал и удовлетворял одновременно, сводя к черту и так подбитый, словно птица, разум. Он свернулся в калачик, как любая жидкая кошка в любом поместье любой страны, дабы спрятать свое возбуждение, скрыть эту неразумную похоть, не показывать то, как его член поднимался лишь от одного намека на вкус дряни в полости рта.