Потухшие звёзды

По правде говоря, ты слишком хорошо помнила, сколько времени прошло с того дня, как в неразговорчивую, порой мрачную жизнь твоего брата ворвался этот парень. Кейске никогда не был тем, кто легко заводил друзей; ему хватало Майки, Дракена, Казуторы, остальных ребят из Тосвы – тех, с кем он делил детство и бесчисленные драки. И этого круга ему всегда было достаточно. А тут, как-то раз, ты возвращалась домой из школы, и тебя охватило то самое любопытство, что всегда было твоим настойчивым пороком. У подъезда ты увидела их: Баджи и какого-то незнакомого тебе парня. Светлые, как осенняя листва, слегка растрепанные волосы, изумрудные глаза, светившиеся какой-то невероятной, почти детской искренностью, и эта широкая, обезоруживающая улыбка, словно он радовался каждому вдоху. Они что-то оживленно обсуждали, их голоса были приглушены вечерним воздухом, но ты чувствовала пульсирующую между ними энергию. Они не заметили тебя, а ты и не хотела показываться. Пока что. Нужно было сначала убедиться, что ты всё правильно поняла, ведь когда дело касалось твоего брата, все могло быть совершенно не так, как ты себе надумала. Но нет. Однажды, вернувшись домой чуть раньше обычного, ты застала картину, которая могла бы стать восьмым чудом света, запечатленным на холсте. Твой брат, Кейске, ссутулившись, сидел за кухонным столом, склонившись над тетрадью, и что-то упорно выводил на бумаге, слушая размеренный голос напротив. Блондин сидел напротив, терпеливо и обстоятельно объясняя материал, тыкая пальцем в учебник. Увидеть Кейске за учёбой, да ещё и с кем-то, было не просто невероятным – это было за гранью твоего понимания. Ты так и застыла в дверях, не в силах оторвать взгляд от этой сюрреалистичной, почти нереальной сцены, пока тебя не заметили. — Ох… Привет..— парень, не менее удивленный, чем ты, протянул это "привет" с легким, почти неловким замешательством. Его изумрудные глаза на секунду расширились, а на щеках проступил легкий румянец. — Баджи-сан, ты не говорил, что у тебя есть… сестра? — последние слова он произнес с легким вопросом, хотя ошибиться тут было сложно: у вас с Кейске была поразительная схожесть во внешности – те же янтарные, выразительные глаза, та же форма лица, пусть и более мягкая, девичья, у тебя, чёрные локоны и острые клыки. Баджи недовольно цокнул языком, оторвавшись от тетради, словно его вырвали из глубоких раздумий. — Чёрт, Ноа, ты как призрак, откуда ты взялась? — Но его мгновенное раздражение быстро сменилось привычной, дерзкой ухмылкой. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, его взгляд скользнул от тебя к парню — Да, знакомьтесь. Чифую — это Ноа, моя сестра. Ноа — это Чифую, мой… — он на секунду замялся, словно подыскивая нужное слово, которое бы отражало всю важность Чифую для него, но при этом не звучало бы слишком мягко для постороннего уха. — …Мой приятель,— наконец, выбрал он, и в его голосе прозвучала нотка гордости, почти нежности, что могла быть адресована только Чифую. — Приятно познакомиться, Чифую, — ты улыбнулась, с интересом разглядывая его, и почувствовала, как в тебе зарождается необъяснимое тепло, словно солнечный луч пробился сквозь тучи. — Да… Мне тоже, — ответил парень, теплые изумрудные глаза встретились с твоими, и на его лице появилась легкая, даже слегка робкая улыбка, которая растопила что-то внутри тебя. — Ну всё, не отвлекай нас, мелкая. Мы тут заняты, — Кейске снова закатил глаза, словно показывая, что его терпение на исходе, и постучал пальцами по столу, призывая Чифую вернуться к занятиям. Ты лишь усмехнулась, чувствуя, как между ними, помимо дружбы, витает что-то еще, что-то глубокое и нерушимое. С того момента прошло немало времени, и ты всё чаще стала замечать Чифую у вас дома. Он мог помогать твоему брату с учёбой, терпеливо перечитывая задания и объясняя Кейске материал, пока тот фыркал и ругался. Он мог часами играть с вашим котом, Пеке Джи, с такой нежностью, что сердце сжималось от умиления. Или просто проводить время с Кейске, как с настоящим, незаменимым другом – они часами болтали о чем-то своем, обменивались шутками, которые понимали только они двое, и их смех наполнял дом жизнью. И это удивляло тебя больше всего. Поначалу ты относилась ко всему этому с осторожностью, держась немного отстраненно, наблюдая со стороны, но со временем ты стала замечать, что ждёшь его появления в вашем доме. Ждёшь этих разговоров ни о чём, когда он непринужденно спросит, как у тебя дела, или потреплет по голове, пока Баджи не видит – а Баджи видел. Ты это прекрасно знала. У твоего брата была либо слишком сильная чуйка, либо он просто был очень проницательным человеком. Ты знала, что он замечает и ваши невольные улыбки, и то, как твой собственный, такой же горячий и дерзкий, как у него, характер слегка смягчается рядом с Мацуно. Но он ничего не говорил, позволяя этой нежной, невысказанной симпатии расти, ровно до момента, пока тебе не исполнилось тринадцать. Было уже два года, как ты знала Чифую, и вот наконец-то, накопив в себе всю свою смелость и непоколебимое упрямство, ты прямо призналась своему брату, что его друг тебе нравится. Ты ожидала чего угодно – подколов, легкого погрома, снисходительной усмешки. Но к твоему удивлению, Кейске это почему-то не устраивало. Совсем. В тот день ваш дом превратился в поле боя, эпицентром которого были вы двое, две огненные души. — Да почему нет?! — ты задавала один и тот же вопрос уже который раз, а твой голос срывался на визг. Ярость горела в тебе так же ярко, как и в нем. Проблема была в том, что вы с братом были похожи не только внешностью, но и характером; оба дерзкие, своевольные, с горячей кровью, что кипела при малейшем несогласии. Баджи стоял напротив тебя, его грудь тяжело вздымалась. Он держался из последних сил, чтобы не потерять последнюю нить самоконтроля, его челюсть была сжата, а кулаки побелели от напряжения. — Потому что я так сказал! — вновь повторил он, его голос был глухим от сдерживаемой ярости, но потом в нем прорезалось что-то еще — отчаяние. Он понял, что ходить вокруг да около бесполезно. Нельзя было рисковать. Он резко шагнул вперед, схватив тебя за плечи, и его взгляд был пронзительным, полным невысказанного страха и скрытой боли. — Это опасно, понимаешь?! Ты и понятия не имеешь, что происходит с девушками, которые хоть как-то могут быть замешаны в делах банд: не важно, девушка одного из членов, просто знакомая, да уже являясь моей сестрой ты можешь отхватить! Ты не знаешь, что такое, когда тебя выцепляют на улице просто потому, что ты знаешь кого-то. Забудешь. Забудь его. Забудь про это, Ноа! — Его голос сорвался на рычание, а глаза горели опасным огнем. Он не хотел пугать тебя, но хотел, чтобы ты поняла – это не игра, это была жестокая, смертельная реальность. Ты понимала его позицию. Это действительно было жестокой правдой: в случае конфликта между бандами некоторые не брезговали вредить близким своих соперников, и ты не раз слышала шепоты и видела последствия. От одной мысли, что с тобой или Баджи могло бы что-то случиться из-за твоих чувств, сердце замирало от ужаса. Но всё же… Часть тебя не могла с этим смириться. Любовь к Чифую, словно дикий цветок, продолжала пробиваться сквозь асфальт запретов. Но и делать было нечего. Ты знала Чифую: он слишком уважал твоего брата, был ему бесконечно предан, и против его слова не пойдёт. Оставалось только быть рядом как подруга, младшая сестра Баджи, и подавлять эти вспышки невысказанной нежности, что горели внутри. Многого это не меняло: вы продолжали видеться, общаться, но ничего более. Разговоры ни о чём, которые могли длиться часами, шутки, что вызывали у вас обоих искренний смех, легкие прикосновения, что обжигали твою кожу, как и прежде… Всё это изменилось в один день, запечатлевшись в памяти навсегда. Одним осенним вечером ты вернулась домой, окутанная легким, прохладным ветром и предвкушением. Настроение было прекрасное: вы с подругами договорились пойти на Хэллоуин вместе, и ты уже представляла себе, как будете наряжаться и пугать прохожих. С улыбкой на губах, от которой веяло юностью и беззаботностью, ты открыла дверь и вошла в прихожую. Но вместо привычного тепла и уюта, вместо запаха ужина или смеха Баджи, первое, что бросилось тебе в глаза, заставив улыбку сползти с лица и сердце сжаться в холодный комок, — это Чифую. Он стоял на коленях посреди гостиной, словно моля о прощении, а перед ним, сгорбившись, сидела твоя мать, ее плечи сотрясались в беззвучных рыданиях. Ее руки были прижаты к лицу, а скупая, невыносимая материнская боль рвала воздух на части, заполняя каждый уголок дома. Ты замерла, не в силах пошевелиться, не зная, что происходит, но все нутро уже сжалось от предчувствия неминуемой катастрофы. Голова начала кружиться, как от удара, сердце бешено заколотилось, требуя ответов, которых ты смертельно боялась. Ты стала лихорадочно искать глазами Баджи. Где он? Почему его нет рядом? С каждой секундой его отсутствие становилось все более зловещим, и тревога, холодная, острая, пронзила тебя насквозь. Наконец, ты перевела взгляд на Чифую, его спина была напряжена, плечи ссутулены, а голова опущена так низко, что ты не видела его лица, лишь растрепанные светлые волосы. — Мацуно… — твой голос прозвучал тихо, почти неслышно, он был чужим, задушенным предчувствием беды. Ты сдерживала дрожь, которая уже зародилась где-то глубоко внутри, и теперь, казалось, пронизывала каждую клетку твоего тела. — Где Баджи? — вопрос эхом пронесся по комнате, но не нашел ответа, лишь давящую тишину. Он не ответил. Более того: он не смог даже в глаза тебе посмотреть. Его тело дрогнуло, словно его пронзили ножом. Он лишь слегка покачнулся, продолжая стоять на коленях, его светлые волосы скрывали выражение лица, но ты видела, как напряглись жилы на его шее. Он поднял руку, словно пытаясь что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко в горле, раздирая его. Единственное, что ты услышала от него, было тихое, надломленное, полное невыносимой боли и вины — Прости. И в этот момент мир вокруг тебя рухнул. Слова были не нужны. В этом единственном, разрывающем душу "прости" было заключено все. Весь ужас, вся непоправимость потери. Ты не могла дышать. Воздух стал вязким, тяжелым, словно свинцовый туман. Голос матери, ее рыдания, тихий шепот Чифую — всё слилось в один невыносимый вой в твоей голове. Баджи. Твой брат. Его больше нет. И Чифую здесь, сломленный, чтобы сказать тебе об этом, не имея сил произнести вслух ту правду, что убила бы вас обоих. Ты шагнула вперед, словно в тумане, и опустилась на колени перед Чифую, хватая его за плечи. Твои руки дрожали, и ты трясла его, пытаясь выбить из него хоть что-то еще, кроме этого жуткого слова. — Нет! Не говори так! Где он?! Он просто… он что-то натворил, да? Он в беде? Он… он же вернется! — твой голос срывался на истерический шепот, полный отчаянного отрицания. Ты видела боль в его глазах, когда он наконец поднял их на тебя. Они были красными и опухшими от слез, в них плескалась такая бездонная, всепоглощающая печаль, что она мгновенно задушила последние искры надежды в твоей душе. Чифую лишь покачал головой, его губы дрогнули, но он не мог произнести ни слова. Он обнял тебя, крепко, почти судорожно, прижимая твою голову к своей груди, и ты почувствовала, как по его рубашке растекаются твои собственные, жгучие слезы. Он не говорил, но ты знала. Ты поняла. Правда настигла тебя позже, урывками, через приглушенные слова матери и обрывки фраз Чифую. Покушение. Смертельная рана. Кейске… он не сдавался до последнего, сражался, чтобы защитить своих. Он умер, чтобы защитить тех, кого любил, чтобы уберечь "Томан" от раскола. Он взял всю грязь на себя, чтобы никто другой не был виновен. Это был Баджи. Весь он. Жертвенный, верный до последнего вздоха, бесшабашный, но с сердцем из чистого золота. Дни после этого превратились в серую, безликую пыль. Воздух в доме стал тяжелым, пропитанным горем. Мать ходила как тень, ее глаза были пусты, а улыбка исчезла навсегда. Ты сама превратилась в призрак, бродила по комнатам, где каждый предмет, каждая царапина на стене напоминала о нем. О его смехе, его шутках, его вечных тренировках с Пеке Джи. Кот, словно чувствуя потерю, тоже стал тихим, его взгляд был полон печали, когда он терся о твои ноги. Похороны были окутаны таким же туманом. Толпа. Все члены "Томан" пришли проводить своего капитана. Их лица были скорбны, глаза потухшие. Майки стоял, бледный как полотно, его золотые волосы казались тусклыми под пасмурным небом. Дракен выглядел старше на десятилетия. Их боль была ощутима, она висела в воздухе, смешиваясь с запахом осенних листьев и мокрой земли. Ты стояла рядом с матерью, держась за ее руку, и чувствовала, как твой собственный мир сужается до одной точки – до гроба, в котором лежал твой брат. Чифую был там. Всегда рядом. Он не отходил от тебя ни на шаг. На похоронах он стоял за твоей спиной, его присутствие было незримой опорой. Он не пытался говорить утешений, потому что знал, что слова бессильны. Он просто был там, его рука иногда ложилась на твою спину, легким, почти неощутимым касанием, которое, однако, приносило крохотное облегчение. Ты видела его опухшие глаза, его сжатые в тонкую линию губы. Его горе было таким же глубоким, как и твое, потому что он потерял не просто лидера, а часть себя, свою вторую половинку, своего лучшего друга и напарника. Дом опустел. Баджи больше не ворвался бы с шумом, не рассыпал бы крошки по кухне, не шутил бы над твоими нарядами. Его мотоцикл безмолвно стоял во дворе, его комната была заперта, словно склеп. Ты часто сидела там, прижав к себе его старую, пахнущую им толстовку, и плакала до тех пор, пока слез не оставалось. Чифую продолжал приходить. Сначала каждый день, потом реже, но регулярно. Он не давил, не требовал ничего. Просто сидел в гостиной, молча пил чай, играл с Пеке Джи, который, кажется, находил в нем единственную отраду. Вы могли часами сидеть в одной комнате, не говоря ни слова, и это молчание было наполнено общим, невыносимым горем, которое, как ни парадоксально, объединяло вас сильнее, чем любые слова. Ваша связь изменилась. Та детская влюбленность, что когда-то теплилась в твоем сердце, теперь была заменена чем-то более глубоким, но и более печальным. Это было товарищество в скорби, понимание без слов. Он был единственным, кто по-настоящему понимал твою боль, потому что переживал такую же. Он стал твоей тенью, твоим молчаливым утешением. Но в то же время, его присутствие всегда было напоминанием о той страшной ночи, о его словах "прости", о том, что он был там, когда Кейске… ушел. Он не был виноват, ты знала. Но эта тень вины, эта аура трагедии навсегда окутала вашу связь. Баджи, даже уйдя, продолжал быть между вами, невидимой, но ощутимой связью, выкованной из утраты. И ты понимала, что та невинная влюбленность, что ты когда-то испытывала, умерла вместе с твоим братом, уступив место чему-то гораздо более сложному, тяжелому и безвозвратно печальному. Однажды, спустя несколько недель после похорон, мать попросила тебя разобрать вещи Кейске в его комнате. Сердце сжималось от боли при одной мысли об этом, но ты знала, что это нужно сделать. Чифую, как всегда, был рядом. Он не предложил помочь напрямую, но когда ты вошла в комнату Баджи, он тихо последовал за тобой, просто чтобы быть там. Комната пахла Кейске – смесью кожи и чего-то неуловимо дикого, его собственного. Каждый предмет вызывал новый укол боли. Ты осторожно складывала его одежду, разбирала завалы старых учебников, когда наткнулась на потрёпанную книгу комиксов, которую Баджи особенно любил. Она была почти полностью разорвана пополам. Взяв её в руки, ты заметила, что между пожелтевшими страницами, в самом центре, что-то заложено. Это был небольшой, аккуратно сложенный листок бумаги. Тонкий, немного помятый, но знакомый почерк Кейске сразу бросился в глаза. Ты замерла, дыхание перехватило. Это было похоже на нечто личное, что-то, что он писал сам. Сердце забилось сильнее. Ты взглянула на Чифую. Он стоял у окна, невидящим взглядом глядя на улицу, но почувствовав твой замерший взгляд, обернулся. Его глаза тут же зацепились за листок в твоей руке. — Что это? — его голос был тихим, почти шепотом. Ты молча протянула ему письмо. В глубине души ты чувствовала, что оно для него. Чифую осторожно взял листок, его пальцы слегка дрожали. Он развернул его. Почерк был Баджи, небрежный и размашистый, как и он сам. Он начал читать, и ты видела, как меняется выражение его лица – сначала легкое недоумение, затем осознание, а потом… боль, смешанная с чем-то похожим на глубокую печаль и принятие. Ты не могла сдержаться. Переступив через гордость, ты заглянула ему через плечо, читая вместе с ним, буква за буквой: «Чифую, если ты это читаешь, значит, я облажался. Или не облажался, смотря как на это посмотреть. Знаю, что ты сейчас, наверное, плачешь, как сопляк, или злишься. А может, и то, и другое. Не важно. Это не твоя вина. Я сам выбрал свой путь. Всегда знал, что когда-нибудь это произойдет. Но я не жалею. Никогда не жалел. Позаботься о Майки и обо всех в Томан. Ты мой единственный напарник, кому я могу это доверить. И ещё кое-что. Ноа. Моя сестра. Она, наверное, сейчас тоже ревет. Позаботься о ней. Она у меня дурная, прямо как я. Легко попадает в неприятности, слишком упрямая. Не дай ей натворить глупостей. И… — В этом месте почерк Баджи стал чуть более небрежным, словно он сомневался, писать ли это, словно это было последнее, что он не решался выпустить из себя. — Я знаю, что она тебе нравится. И знаю, что ты ей нравишься, тупой. Тогда я не хотел, чтобы ты к ней приближался. Это было опасно, как я и говорил. Но теперь… теперь всё по-другому. Меня больше нет. Я не могу ее защитить. А ты… ты справишься. Ты единственный, кому я могу доверять ее. Так что, если ты решишь, что это того стоит, я даю свое разрешение. Только не облажайся, Чифую. Если ей будет плохо, я тебя с того света достану. Держись. Баджи Кейске» Последние слова были написаны как будто второпях, но в них чувствовалась вся его сила, его характер, его вечная забота. Чифую дочитал письмо, и листок выпал из его ослабевших пальцев, словно горячий уголь. Он рухнул на колени, уронив голову на руки. Его плечи сотрясались в беззвучных рыданиях, более глубоких и мучительных, чем те, что ты видела на похоронах. Он не плакал, он выл от боли, которую держал в себе все это время, боли от потери друга, и теперь – от осознания этого последнего, невысказанного благословения. Ты стояла над ним, твои собственные слезы текли ручьем, обжигая кожу. Слова Баджи эхом отдавались в голове: "Я даю свое разрешение". Он знал. Он знал все это время. И он доверил тебе Чифую, а Чифую – тебя. В этом было и невыносимое горе от того, что его больше нет, чтобы произнести это вслух, и одновременно — странное, горько-сладкое чувство облегчения, словно невидимый груз свалился с плеч. Он не был против. Никогда не был. Просто защищал. Ты опустилась рядом с Чифую, прижимаясь к его дрожащей спине, обвивая руками его плечи. Он обернулся, его лицо было опухшим и красным, но в его глазах, сквозь пелену слез, промелькнул новый огонек – огонек решимости, смешанный с бесконечной печалью и пониманием. Он обнял тебя крепко-крепко, так, как никогда раньше. Это был не просто дружеский жест, это было объятие двух душ, потерявших самую важную часть себя, но теперь нашедших друг в друге опору, благословленную тем, кого они потеряли. В этот момент, среди обломков их общего горя, возникло нечто новое, нечто, что Баджи, словно дальновидный, но скрытный архитектор, спланировал для них. Тень его ухода теперь, благодаря этому письму, стала связующей нитью, обещанием, что они не будут одни. И это обещание было тяжелым, но в то же время дарило надежду. Надежду на то, что, может быть, когда-нибудь, после всех этих слез, они смогут пройти через это вместе, потому что он сам им это завещал. После этого дня их отношения изменились. Не сразу, не резко. Тишина в комнате Баджи, куда они еще долго заходили вместе, уже не была такой давящей. Теперь в ней, помимо скорби, витала тонкая нить понимания, которая раньше была скрыта. Чифую стал еще более частым гостем. Он по-прежнему играл с Пеке Джи, помогал твоей матери с хозяйством, но теперь его взгляд чаще задерживался на тебе. В нем читалась не только печаль, но и та новая, только что обретенная ответственность, которую возложил на него Баджи. Первые недели после находки письма были полны неловкого молчания. Словно слова Баджи, произнесенные из небытия, наложили на них обоих невидимый груз. Они продолжали сидеть рядом, смотреть фильмы, пить чай, но теперь каждый их взгляд, каждое случайное прикосновение было пронизано осознанием того, что между ними теперь есть нечто большее, чем просто дружба и общая боль. Однажды вечером, когда мама уснула, и вы остались вдвоем на кухне, Чифую тихонько поставил кружку на стол. — Ноа, — начал он, его голос был глухим. — Ты… ты действительно хочешь этого? Того, о чем Баджи… — Он не договорил, но ты поняла. Он имел в виду ту детскую влюбленность, что теперь, казалось, превратилась в нечто более серьезное, но и более хрупкое. Ты подняла на него глаза. В них все еще плескались слезы, но теперь они были не только от горя, но и от этого неожиданного, но такого важного вопроса. — Я… я не знаю, чего я хочу, Чифую, — призналась ты, и это была чистая правда. — Я только знаю, что… что мне легче, когда ты рядом. И… и я знаю, что Баджи бы хотел… — голос дрогнул, но ты продолжила. — Хотел бы, чтобы мы были счастливы. Он кивнул. В его глазах отразилась та же растерянность, но и непоколебимая верность. — Он был… — Чифую сделал глубокий вдох, — он был всем для меня. И ты… ты его сестра. И… и я не хочу, чтобы ты была одна. Это не было признанием в любви, но это было обещание. Обещание быть рядом, заботиться, поддерживать. Медленно, шаг за шагом, их отношения начали развиваться. Первые прикосновения стали чуть дольше, взгляды — чуть глубже. Однажды, когда ты сидела, погруженная в печаль, вспоминая брата, Чифую осторожно взял твою руку и переплел свои пальцы с твоими. Это было простое, нежное касание, но оно говорило больше, чем тысячи слов. Он не пытался заменить Баджи. Он и не мог. Но он был рядом. Он был твоей опорой в водовороте горя. Он слушал твои рассказы о брате, кивал, когда ты говорила о его чудачествах, и плакал вместе с тобой, когда воспоминания становились невыносимыми. Вы вместе посещали могилу Баджи, приносили его любимуб лапшу и просто сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли, но чувствуя утешение в присутствии другого. Спустя месяцы, когда острота боли немного притупилась, сменившись ноющей, но терпимой тоской, Чифую стал твоей тенью, но теперь эта тень была защищающей и любящей. Он провожал тебя в школу, ждал после уроков, учил тебя кататься на мотоцикле Баджи – осторожно, терпеливо, вспоминая, как когда-то Баджи учил его самого. Каждое такое мгновение было пропитано горечью утраты, но и рождающейся надеждой. Их отношения расцвели не из бурной страсти, а из глубокой, общей раны. Это была любовь, построенная на фундаменте общей боли и благословения ушедшего. Он не был твоим принцем на белом коне, он был твоим напарником, твоим убежищем, твоим якорем в этом штормящем мире. Его изумрудные глаза, когда-то полные робкой симпатии, теперь смотрели на тебя с нежностью, пониманием и незыблемой преданностью. Он держал тебя за руку, и ты чувствовала в этом прикосновении не только его собственную боль, но и незримое присутствие Баджи, который, даже из небытия, продолжал заботиться о своих. Он дал им разрешение. И теперь они учились жить с этим разрешением, строя свое будущее на пепелище прошлого, рука об руку, под невидимым, но ощутимым покровительством Кейске Баджи. Годы пролетели незаметно, словно страницы перелистнулись сами собой. Осенний ветер, приносящий запахи влажной земли и опавшей листвы, по-прежнему напоминал о той страшной ночи, но теперь это была лишь легкая, фантомная боль. Баджи остался в их сердцах не как кровоточащая рана, а как вечное воспоминание, как часть их самих. Его портрет, улыбающийся с рамы, стоял на видном месте в уютной квартире, которую вы делили вдвоем. Пеке Джи, заметно постаревший, но все такой же ласковый, мирно дремал на диване, иногда по-прежнему вглядываясь в пустоту, словно ждал кого-то. Ноа, теперь двадцатипятилетняя женщина, стала сильной и уверенной в себе, но в ее глазах по-прежнему можно было уловить ту же дерзкую искру. Она работала в небольшой дизайнерской студии, воплощая в жизнь свои творческие идеи, всегда помня о брате, который когда-то не верил в ее художественные способности, но всегда поддерживал. Чифую, которому исполнилось двадцать шесть, держал свой собственный зоомагазин. Его светло-русые волосы теперь были чёрными, изумрудные глаза стали глубже, в них читалась мудрость, обретенная через боль. Он был воплощением надежности и спокойствия, той самой опорой, о которой мечтал Баджи для своей сестры. Их отношения были тихой гаванью. Не было бурных сцен или громких признаний каждый день. Их любовь выросла из нежности и терпения. Она была аккуратной, как поглаживание Пеке Джи, прочной, как сталь. Они понимали друг друга без слов, с полувзгляда, с легкого вздоха. Уют вечеров, когда Чифую читал что-то вслух, а ты рисовала, или когда вы просто сидели, глядя в окно на городские огни, стал их привычным миром. Каждое утро, заваривая кофе, Чифую целовал тебя в макушку. А ты всегда касалась его плеча, на которое когда-то возложили самую важную просьбу. Письмо Баджи, заветное и пожелтевшее, хранилось в небольшой шкатулке, рядом с их самыми ценными воспоминаниями. Оно было напоминанием не только о потере, но и о той самой, неожиданной и глубокой связи, которая возникла из-за нее. Жизнь наполнялась обычными, но значимыми моментами. Однажды, когда ты вернулась домой, вымотанная сложным проектом и придирчивым клиентом, Чифую встретил тебя у двери. Он не стал расспрашивать сразу, просто обнял крепко, поцеловал в макушку и повел на кухню, где уже ждал горячий ужин, приготовленный им. Пока ты ела, он слушал твои жалобы, кивал, предлагал решения, но главное — просто был рядом, и твоя усталость растворялась в его спокойном присутствии. В другой раз, когда у него самого были проблемы с поставщиками для магазина, ты взяла на себя инициативу. Заварила ему любимый чай, погладила Пеке Джи, который тут же заурчал, и села рядом. — Расскажи, — просто сказала ты, и Чифую, зная, что тебе не нужны лишние слова, подробно объяснил ситуацию. Ты внимательно слушала, а затем предложила нестандартное решение: — А что, если ты попробуешь с ними не ссориться, а предложить… скидку на оптовую закупку в твоем магазине для их сотрудников? Это покажет твою лояльность, и они, возможно, пойдут навстречу. Чифую удивленно моргнул, а потом расплылся в улыбке. — Ты гений, Ноа. — Ты лишь улыбнулась в ответ, чувствуя, как этот комплимент, сказанный вскользь, согревает душу. Их отношения были наполнены этой взаимной поддержкой. Они не были идеальными; иногда возникали мелкие споры из-за бытовых мелочей, но они всегда умели находить компромиссы, уступать, или просто обмениваться взглядами, которые говорили: "Мы пройдем через это вместе, как всегда". Их дни состояли из рутины, но в ней было столько нежности и заботы, что она казалась живой и наполненной смыслом. Поездки на пляж по выходным, прогулки по парку, кормление бездомных кошек, которых Чифую приютил бы всех, если бы ты его не останавливала, совместное приготовление еды, где он часто ошибался, а ты смеялась, но потом все равно съедала с удовольствием. Иногда, в минуты слабости или ностальгии, Чифую мог просто обнять тебя крепко-крепко, уткнувшись в твои волосы, и ты чувствовала, как его плечи подрагивают от сдерживаемых эмоций. А ты, в свою очередь, гладила его по спине, зная, что в эти моменты он скучает по своему лучшему другу так же сильно, как и ты по брату. Но эти моменты были теперь частью их общей истории, а не ее центром. Их жизнь была доказательством того, что даже из самой глубокой тьмы может вырасти нечто прекрасное и прочное. Баджи, всегда такой бесшабашный, но глубоко любящий, не ошибся, доверяя им друг друга. Он дал им разрешение. И теперь они, сквозь годы, с честью несли это негласное благословение, строя свою жизнь, полную спокойной, уверенной любви, в память о том, кто был между ними и кто свел их вместе, но теперь уже не затмевая их собственный свет. Вечер опускался на город мягким, бархатным покрывалом. Ты вернулась домой после долгого, выматывающего дня. Проект с новым клиентом оказался куда сложнее, чем ожидалось, и нервы были на пределе. Привычным движением ты отперла дверь, ожидая услышать знакомый звук возни Пеке Джи, который выбежит встречать тебя, и легкий шепот Чифую, который уже, скорее всего, был бы дома. Но квартира встретила тебя тишиной. Только мурчание Пеке Джи раздалось из глубины комнаты. — Чифую? — позвала ты, стряхивая туфли и вешая пальто. Ответа не последовало. На кухне было пусто, чайник холодный, на столе – ни намека на приготовленный ужин. «Наверное, задержался в магазине», — подумала ты, хотя Чифую всегда предупреждал, если задерживался допоздна. Ты проверила свой телефон – ни сообщений, ни звонков от него. Странно. Обычно он писал, даже если просто шел в магазин за углом. Ты покормила Пеке Джи, налила себе воды и села на диван, включив телевизор для фона. Время шло. Семь вечера. Восемь. Девять. Начинало подташнивать от беспокойства. Ты снова проверила телефон. Ничего. Набрала его номер. Длинные гудки. Он не берет трубку. Сердце начало колотиться в груди быстрее. В голове тут же всплыли старые, давно забытые страхи. Та ночь. Холодный воздух. Руки Чифую, трясущиеся от горя, его сдавленное "прости". Прошло столько лет, но эти воспоминания, словно затаившиеся хищники, всегда ждали момента, чтобы выскочить и наброситься. «Успокойся, Ноа. Не накручивай себя. Он взрослый мужчина. Магазин, может, проблемы с поставщиками, или… да что угодно!» — пыталась ты убедить себя, но голос разума тонул в нарастающей волне тревоги. Чифую не из тех, кто исчезает без предупреждения. Он слишком ответственный. Он слишком заботливый, чтобы оставить тебя в таком неведении. Ты встала и начала ходить по квартире, не находя себе места. Заглянула в его кабинет – нет. В ванную – нет. Свет горел в гостиной, но комната казалась пустой и слишком большой без его привычного присутствия. Пеке Джи, словно чувствуя твое беспокойство, потерся о твои ноги, тихо мяукнув. Десять вечера. Холодный страх начал сжимать грудь. Твои пальцы дрожали, когда ты снова набрала номер Чифую. И снова, бесконечные, пустые гудки. Ни ответа. Ни даже голосовой почты. Будто телефон был выключен или… что-то случилось. Ты подошла к окну, раздвинула шторы. Улица была освещена фонарями, редкие машины проезжали мимо. Ничего необычного. Но это обыденность лишь усиливала твою панику. Воздух в квартире стал тяжелым, пропитанным твоим растущим страхом. Каждый шорох за окном, каждый звук с улицы заставлял тебя вздрагивать. Ты попыталась позвонить Мицуе, но было уже поздно. Он, скорее всего, спит. Дракену? Тоже. Не хотелось поднимать панику, пока ты не убедилась, что есть реальная причина. Но внутри все уже кричало о беде. Старые шрамы начинали болеть, предвещая нечто плохое. Ты взяла свой телефон, твой палец завис над контактом "Чифую". Ты могла бы позвонить еще раз, но что это изменит? Просто пустые гудки. Ты опустилась на диван, прижав колени к груди. Кот запрыгнул к тебе и свернулся клубком, утешая своим теплом. Но твои глаза были устремлены на входную дверь. Каждый нерв был натянут до предела, ожидая звука, которого все не было. Тишина ночи становилась оглушительной, и в ней, как эхо, звучали слова из того старого письма Баджи: "…Позаботься о ней. Она у меня дурная, прямо как я. Легко попадает в неприятности… " Теперь ты понимала, что и он сам был таким же, вечно заставляя беспокоиться. И Чифую тоже. В эту ночь, когда Чифую не появлялся, ты чувствовала себя беззащитной, и единственное, что ты могла делать, это ждать и молиться, чтобы история не повторилась. Бессонная ночь тянулась бесконечно, словно само время остановилось, растягиваясь в невыносимую пытку. Ты металась в постели, подушка казалась комком камней, простыни – льдом. Закрывала глаза, но перед внутренним взором тут же возникали самые страшные картины, одна тревожнее другой. Каждые пятнадцать минут ты тянулась за телефоном, проверяя – нет ли пропущенных? не пришло ли сообщение? Но экран оставался пустым, его тусклый свет лишь подчеркивал мертвую тишину квартиры. Пеке Джи, чувствуя твое беспокойство, то и дело приходил к тебе, тёрся о щеку, пытаясь успокоить, но его мурлыканье лишь ненадолго заглушало стук твоего собственного сердца. Ты вставала, подходила к окну, вглядываясь в пустые улицы, надеясь увидеть знакомый силуэт мотоцикла. Ночь была темной и равнодушной. Каждый шорох ветра, каждое отдаленное эхо звука заставляло тебя вздрагивать, надеясь, что это он. Но это был лишь обман слуха, пустые звуки, которые лишь усиливали твою агонию. В голове крутились тысячи вопросов: где он? что случилось? почему он не звонит? Ты даже пару раз пыталась позвонить в магазин, хотя понимала, что ночью там никого не будет. Стрелки часов ползли мучительно медленно: час ночи, два, три. Глаза горели от недосыпа, голова была тяжелой, словно набитой ватой. Ты легла обратно, пытаясь хоть на минуту забыться, но образы Чифую – улыбающегося, серьезного, раздраженного – постоянно возникали перед глазами. Мысли о Баджи, о той ночи, когда все пошло не так, наплывали с новой силой, и ты чувствовала, как старые, затянувшиеся шрамы начинают болезненно ныть. Когда за окном начал брезжить рассвет, серый и унылый, ты почувствовала абсолютное изнеможение. Сна не было ни в одном глазу. С тяжелым сердцем, осознавая, что это утро будет началом чего-то очень плохого, ты наконец поднялась с кровати. Тело ломило, каждый мускул ныл. Горло пересохло от нервного напряжения. Ты побрела на кухню, чтобы налить себе стакан воды. Холодная вода немного освежила горло, но не погасила жгучее пламя тревоги внутри. Механически, просто чтобы заглушить гнетущую тишину, ты включила небольшой телевизор на кухонном столе. На экране мелькали привычные утренние новости. Диктор, с серьезным, но безразличным лицом, говорил о происшествиях. И тут слова, произнесенные спокойным голосом, ударили тебя, словно электрический разряд, заставив выронить стакан. Вода разлилась по полу, но ты не заметила. "…Сегодня ночью в центральном сквере, по сообщениям полиции, было обнаружено тело молодого человека. Предположительно, жертва скончалась от огнестрельного ранения. Личность погибшего устанавливается. Полиция просит всех, кто обладает информацией о происшествии или мог видеть что-либо подозрительное в районе сквера около полуночи, обратиться по указанным телефонам…" Твое дыхание перехватило. Центральный сквер. Чифую часто сокращал путь через него, когда задерживался допоздна в магазине. Молодой человек. Застрелен. Мир вокруг тебя сузился до одной этой леденящей душу фразы. Картинка на экране, показывающая оцепленный участок парка, начала расплываться перед глазами, а звон в ушах заглушал голос диктора. Нет. Только не это. Только не снова. Твои руки задрожали, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. Ты попятилась от телевизора, словно отталкивая от себя эту ужасную информацию. Нет, это не может быть он. Этого просто не может быть. Чифую – он осторожный, он умный. Он не ввязывается в неприятности, не ходит по ночам там, где опасно. Но холодный рассудок шептал, что он всегда ходит по этому пути, чтобы быстрее попасть домой. И это было почти полночь, когда ты в последний раз проверила его телефон, и он не отвечал. Ты рухнула на пол, обхватив голову руками. "Это совпадение", — твердила ты себе, пытаясь заглушить вопль паники, рвущийся изнутри. "В Токио много скверов, много молодых парней. Это не Чифую. Не может быть." Но твоё тело не слушалось разума. Дрожь пробежала по всему телу, зубы стучали, и ты чувствовала, как по щекам текут горячие, жгучие слезы. Лицо Чифую всплыло перед глазами – его добрые, всегда немного усталые глаза, его привычка поправлять челку, его искренняя улыбка, когда он смеялся над твоими шутками. Его голос, его смех. Все это, казалось, тут же начало меркнуть, отдаляться, превращаясь в призрачные воспоминания. Нет. Это не может быть конец. Ты судорожно схватила телефон. Нужно позвонить. Кому угодно. Мицуе, Дракену. Казуторе в конце концов. Хочешь, чтобы они сказали тебе, что это чушь, что Чифую просто заснул где-то у друга, что он появится с минуть на минуту. Но твои пальцы не слушались, они отказывались набирать номер, потому что где-то глубоко внутри ты знала, что звонок не принесет облегчения, а лишь подтвердит самый страшный кошмар. Пеке Джи, видя твоё состояние, запрыгнул на тебя, громко замурчал, пытаясь утешить. Но его тепло лишь подчеркивало леденящую пустоту, которая начала заполнять твою грудь. Ты прижимала кота к себе, словно спасательный круг. Твои глаза были прикованы к мерцающему экрану телевизора, где теперь показывали карту города, указывая на тот самый центральный сквер. Твое сердце сжалось от боли, такой острой, такой знакомой. Словно ты переживала это снова и снова, но теперь это был он, не Баджи. Внутри тебя начал зарождаться крик. Немой, беззвучный крик ужаса и отчаяния. Ты попыталась встать, чтобы подойти к телефону, чтобы что-то сделать, но ноги подкосились. Пол под тобой качался, как палуба тонущего корабля. И в этой ужасной, новой тишине, наступившей после шокирующих новостей, ты почувствовала, как рушится твой мир, построенный на фундаменте общей боли и надежды. Мир, где Чифую был твоим якорем. И теперь он, возможно, тоже ушел. Спустя, кажется, бесконечное время, ты всё-таки нашла в себе силы. Нет. Ты не можешь просто сидеть здесь и ждать. Ты должна узнать. Ты должна поехать туда. Если это не он, то хотя бы у тебя будет доказательство. Если он… то ты будешь рядом. Дрожащими руками ты оделась в первое, что попалось под руку – старые джинсы и худи. Волосы были растрепаны, глаза покраснели от слез и недосыпа. Твоя дерзкая искра, погасла, сменившись выражением чистого, животного страха. Пеке Джи мяукнул, глядя на тебя обеспокоенно, когда ты взяла ключи и вышла из квартиры. Воздух на улице был холодным, утренним, пронзительным. Он пробрал до костей, но ты ничего не чувствовала, кроме онемения. Такси, остановленное дрожащей рукой, казалось едет мучительно долго. Ты смотрела в окно на проплывающие мимо дома, людей, деревья, и всё это было каким-то нереальным, словно декорации в чужом, кошмарном сне. Каждый поворот, каждая остановка на светофоре растягивались в вечность. Наконец, машина остановилась у массивного здания полицейского участка. Сердце ухнуло куда-то вниз. Это было такое же холодное, безликое здание, как и любое другое государственное учреждение, но сейчас оно казалось порталом в бездну. Ты вышла из такси, ноги были ватными, но ты заставила себя двигаться. Внутри царила атмосфера официального равнодушия. Запах казенщины, приглушенный гул голосов, строгие лица полицейских. Ты подошла к дежурному, слова застряли в горле. — Я… я по поводу… — твой голос был хриплым. — Убийство в центральном сквере. Мой… мой жених… он не вернулся домой. Дежурный, пожилой мужчина с усталыми глазами, поднял на тебя взгляд. В его глазах не было ни сочувствия, ни удивления. Только усталость. — Вы имеете в виду дело о стрельбе? Пройдите, пожалуйста, вон туда. Вас проводят. Ты шла по длинным, серым коридорам, каждый шаг отдавался глухим эхом в голове. Тебя привели в небольшой, тускло освещенный кабинет. За столом сидел молодой детектив, внимательно рассматривающий какие-то бумаги. Он поднял голову, его взгляд был проницательным, но таким же равнодушным. — Проходите, пожалуйста. Садитесь, — он указал на стул. — Ваше имя? Ты назвала себя, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он задавал стандартные вопросы: кто ты ему, когда видела его в последний раз, что знаешь о его привычках. Ты отвечала механически, слова казались чужими. — Нам нужно провести процедуру опознания, — сказал он, наконец, сложив руки на столе. — Тело было сильно повреждено, но есть детали, которые могут помочь. Твоё тело пронзила ледяная судорога. "Сильно повреждено". Эти слова, как острые осколки, вонзились в твое сознание. Ты кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Детектив поднялся и повел тебя по другому коридору, еще более узкому и мрачному. Сердце колотилось в горле. За одной из дверей, куда он свернул, стоял еще один офицер. Дверь открылась со скрипом, и ты шагнула в небольшое, холодное помещение. Там стоял металлический стол, на котором лежало тело, накрытое белой простыней. Воздух в комнате был тяжелым, с каким-то специфическим запахом, от которого замутило. Детектив подошел к столу. — Я подниму простыню, — сказал он. — Вам нужно подтвердить, что это ваш… ваш жених. Ты стояла, оцепеневшая, твои глаза прикованы к этому белому полотну, которое скрывало то, чего ты боялась больше всего. Медленно, так медленно, как в кошмаре, детектив потянул простыню вниз. Сначала показались тёмные волосы. Такие знакомые, немного длиннее, чем он обычно их носил. Потом очертания лба, скул… И наконец, ты увидела его лицо. Изумрудные глаза были закрыты. Кожа была бледной, почти восковой, а по виску… по виску стекала запекшаяся кровь. Но это было его лицо. Чифую. Твой Чифую. Тот, кто был твоей опорой, твоей тихой гаванью, твоим домом. Мир схлопнулся. Звуки исчезли. Воздух вышел из легких. Ты почувствовала, как колени подгибаются, и последнее, что ты услышала, был твой собственный, надрывный, нечеловеческий крик, который вырвался из глубины души, прежде чем темнота поглотила тебя. В темноте не было боли, не было страха. Только мягкий, обволакивающий покой. И из этого покоя начали проступать образы. Не яркие, как реальность, а теплые, как старая фотография. Ты сидела на траве в парке, солнце ласково грело кожу. Рядом с тобой – Чифую. Он что-то рассказывал, его губы растянулись в привычной, чуть стеснительной улыбке, а глаза сияли. Ты помнишь, как он поправлял свои волосы, слегка золотистые от солнца, и как его рука непроизвольно потянулась к твоему запястью, будто просто чтобы ощутить твое присутствие. А напротив вас, вальяжно раскинувшись, лежал Баджи. Его черные волосы, обычно растрепанные, были чуть примяты травой, и он лениво жевал травинку, слушая вас вполуха. Но ты знала, что он слушает. Вдруг он резко поднялся, его глаза сверкнули озорным огоньком. — Давайте сходим на крышу той старой обсерватории? Говорят, оттуда весь город видно! — предложил он, и Чифую, несмотря на привычную осторожность, улыбнулся, а ты почувствовала, как легкая искра авантюризма вспыхнула в тебе. Вы втроем бежали по улицам, залитым предзакатным светом, смеялись, перебивали друг друга, обсуждали будущее – такое туманное, но полное бесконечных возможностей. Чифую говорил о своем зоомагазине, о том, как однажды он станет лучшим в районе. Баджи что-то шутил о том, как они втроем станут королями Токио. А ты… ты просто слушала их голоса, чувствуя, как крепко связаны ваши судьбы. В тот момент казалось, что ничего не может сломить вашу дружбу, вашу связь. Вы были непобедимы. Ты помнишь, как Чифую поймал твою руку, когда вы забирались на забор, его пальцы были сильными и теплыми, и ты чувствовала себя в полной безопасности. А потом вы сидели на крыше, наблюдая, как город загорается миллионами огней, и Баджи положил голову тебе на плечо, а Чифую просто молча сидел рядом, его присутствие было самым надежным утешением. Воздух был пропитан запахом цветущей вишни и легкой пыли. Смех Баджи, всегда такой раскатистый и беззаботный, смешивался с более мягким, но таким искренним смехом Чифую. Ты чувствовала их тепло, их дыхание, их жизнь. Это был идеальный момент, запечатленный в янтаре памяти, где они оба были живы, молоды и полны надежд. Но затем цвета начали тускнеть. Звуки стали отдаленными. Тепло ушло, сменившись холодом. Образы дрогнули, рассыпались на мириады мелких осколков, и темнота снова поглотила тебя, но теперь она была не покоем, а предвестником новой, невыносимой боли. Ты очнулась на жестком стуле, чувствуя противный привкус металла во рту и пульсирующую боль в висках. Голова кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна. Кто-то придерживал тебя за плечо, а кто-то подносил к губам стакан с водой. Запах дезинфекции и какой-то тошнотворной, приторной сладости обволакивал со всех сторон. — Вы в порядке? — голос детектива был теперь чуть мягче, словно сквозь вату. — Вы потеряли сознание. Ты попыталась кивнуть, но голова тяжело упала на грудь. Вкус воды был пресным, но ты жадно сделала несколько глотков. Образ Чифую, лежащего на металлическом столе, с запекшейся кровью на виске, снова вспыхнул в памяти, и тебя скрутил спазм. Желудок подскочил к горлу, и ты с трудом сдержала рвотный позыв. — Да, это… это он, — прошептала ты, слова выходили с трудом, словно каждое из них весило тонну. Детектив кивнул. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но оно тут же исчезло за стеной профессиональной отстраненности. — Мы сожалеем. Теперь мы можем официально подтвердить его личность. Мацуно Чифую, 26 лет. — 26 лет. Он был всего на год старше тебя. Как так? Ему еще жить и жить. Мечтать, работать в своем зоомагазине, возиться с Пеке Джи, смеяться над твоими шутками. Все это было сломано, оборвано, разрушено. Ты сидела, онемевшая, пока детектив что-то говорил о процедурах, о том, как нужно будет заполнить документы, о следствии, которое началось. Слова пролетали мимо, не доходя до сознания. Твои мысли были только о нем. О Чифую. Твое тело казалось чужим. Оно дрожало, но ты не чувствовала холода. Глаза горели, но слез больше не было. Они, казалось, иссякли. Ты просто смотрела перед собой, видя лишь белую простыню и эти мертвые, закрытые глаза. Когда детектив закончил, он снова спросил, можешь ли ты идти. Ты кивнула, с трудом поднимаясь со стула. Ноги снова стали ватными, но ты заставила себя двигаться. Каждый шаг был как преодоление невидимой преграды. Выйдя из участка, ты вдохнула холодный утренний воздух. Он был резким, но не приносил облегчения. Солнце уже взошло, но его свет казался чужим, не греющим. Мир вокруг продолжал жить своей обычной жизнью: проезжали машины, спешили люди, слышался смех детей откуда-то издалека. Как они могли? Как они могли продолжать жить, когда твой мир рухнул? Ты достала телефон. Нужно было позвонить. Кому-то. Сказать им. Но как? Как сказать им, что их друг, тот, кто всегда был рядом, кто пережил с ними столько боли, теперь мертв? Как сказать им, что он тоже ушел, как Баджи? В голове снова всплыло письмо Баджи: "Позаботься о ней. Она у меня дурная, как я. Легко попадает в неприятности…" А Чифую… Чифую был тем, кто заботился. Он был твоей защитой. И теперь его нет. Кого ты теперь будешь защищать? Кто будет защищать тебя? Ты подняла глаза к небу. Оно было безразлично-голубым. Ты чувствовала себя абсолютно одинокой, отрезанной от всего мира. Единственное живое существо, которое осталось рядом, это Пеке Джи, ждущий тебя дома. Он, как и ты, потерял самое дорогое. Слезы, которые, казалось, иссякли, снова навернулись на глаза, но на этот раз это были не слезы паники, а слезы глубокой, невыносимой скорби. Ты поняла, что с этого момента твоя жизнь изменилась навсегда. И не было никого, кто мог бы склеить разбитые осколки твоего сердца. Чифую ушел. А ты осталась. Одна. Дни после этого слились в мутный, неразличимый поток. Ты жила на автопилоте, двигаясь по инерции. Пеке Джи оставался твоим единственным утешением, его мягкое мурлыканье и обеспокоенный взгляд были единственным, что удерживало тебя от полного растворения в боли. Похороны были назначены на субботу. Утро было серым и влажным, небо плакало вместе с тобой, проливая мелкий, моросящий дождь, который делал мир еще более унылым и безрадостным. Ты надела черное платье, которое казалось чужим на твоем теле, и твое отражение в зеркале выглядело как призрак – бледное лицо, потухшие глаза, черные круги под ними. Церемония проходила в небольшом буддийском храме. Воздух был пропитан запахом благовоний и сырости, приглушенные голоса монахов сливались в монотонный гул. Ты сидела в первых рядах, рядом с дальней родственницей Чифую, которую едва знала. Перед тобой стоял алтарь с его фотографией – Чифую улыбался, такой живой, такой настоящий. Эта улыбка разрывала твое сердце на части. Постепенно храм наполнялся. Ты видела знакомые лица – лица, которые когда-то были частью твоего мира, а теперь казались лишь тенями из прошлой жизни. Первым, кого ты увидела, был Мицуя. Он подошел к тебе, его обычно мягкие глаза были полны скорби. Он выглядел уставшим, его волосы немного растрепаны. Он молча опустился рядом с тобой, положив руку на твое плечо. Ты почувствовала его тепло, но оно не приносило утешения. Это было тепло друга, который тоже страдает, но не может ничего изменить. Он просто сидел рядом, его присутствие было красноречивее любых слов. Затем появились Дракен и Хаккай. Дракен, как всегда, держался прямо, но его лицо было серьезным и мрачным, а глаза, обычно такие проницательные, казались потемневшими от горя. Хаккай стоял рядом с ним, его плечи были опущены, а взгляд устремлен в пол. Он выглядел таким потерянным и хрупким, что ты сама захотела его утешить, хотя сил не было даже на себя. Дракен подошел, кивнул Мицуе, а потом перевел взгляд на тебя. В его глазах читалась та же боль и понимание. Он не произнес ни слова, лишь слегка сжал твое плечо, передавая всю свою поддержку этим простым жестом. И потом ты увидела его. Казутора. Он стоял немного в стороне, в черной одежде, которая казалась слишком тяжелой для него. Его взгляд был удивленно спокоен, почти смиренен, но в нем читалась такая глубина печали, что тебе стало жутко. Он не подошел сразу, просто стоял, опустив голову, словно не имея права находиться здесь, среди них. Ты знала, что он чувствует, он винил себя в смерти Баджи, и теперь, наверное, винит и в смерти Чифую, хотя никакой его вины в этом не было. Это было невыносимо. Спустя некоторое время он все же подошел, его движения были медленными, нерешительными. Он взглянул на тебя, и в его глазах блеснули слезы. Он ничего не сказал, просто опустил голову и встал рядом с остальными. Тебя резануло одно отсутствие. Майки. Он не пришел. Ты и не ожидала. После всего, что случилось, после смерти Баджи, Эммы... Майки словно растворился, исчез из вашей жизни. Он не общался ни с кем, не появлялся на их встречах, не отвечал на звонки. Он ушел в свою собственную, непроглядную тьму. И теперь, когда умер Чифую, тот, кто был его преданным заместителем и лучшим другом Баджи, Майки все равно не появился. Эта пустота, оставленная его отсутствием, была почти такой же ощутимой, как и пустота от потери Чифую. Ты поняла, что ваша старая банда, ваша семья, разбита вдребезги. Ты слушала слова монаха, но они не достигали твоего сознания. Ты видела лица друзей, их скорбь, но твоя собственная боль была такой всеобъемлющей, что поглощала все остальное. Ты чувствовала, как нарастает волна удушающей тоски. Он был твоим якорем, твоим спокойствием после штормов. Он был тем, кто всегда ждал тебя дома, кто понимал твою боль от потери Баджи, кто делил с тобой тишину и воспоминания. И теперь его нет. Когда церемония подошла к концу, ты почувствовала, как чья-то рука осторожно сжала твою. Это был Мицуя. — Мы будем рядом, Ноа, — прошептал он. — Держись.— Но ты не могла. В груди нарастала невыносимая тяжесть, и ты чувствовала, как последние крохи твоей души рассыпаются в прах. Ты посмотрела на фотографию Чифую. Его улыбка. Она казалась такой далекой, такой недостижимой. И в этот момент ты поняла, что часть тебя ушла вместе с ним. С ними. После похорон тебя словно выбросило на берег, оставив одну посреди опустошенного пляжа. Ты вернулась домой, где каждый предмет, каждый запах, каждая тень шептали о нем. Пеке Джи, казалось, тоже чувствовал это отсутствие. Он скулил у двери, смотрел на тебя грустными глазами, а потом свернулся клубком на подушке Чифую, пытаясь ухватиться за ускользающее тепло. Прошли дни, которые казались неделями. Ты механически выполняла рутинные дела, кормила кота, пила чай, но все это было бессмысленным. На работе взяла отпуск, потому что просто не могла заставить себя выйти из дома. Однажды вечером, пытаясь хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей, ты решила разобрать вещи Чифую. Это казалось невыносимой пыткой, но в то же время давало какую-то иллюзию причастности, близости к нему. Ты начала с его шкафа. Его одежда все еще пахла им – легкий аромат его парфюма, смешанный с запахом зоомагазина и мотоциклетного масла. Каждая вещь вызывала воспоминания: вот эта футболка, которую он носил на вашем первом свидании; этот свитер, в котором он спал на диване, когда Пеке Джи болел. Ты дошла до его любимого пиджака – того самого, который он часто носил, когда шел в магазин или на важные встречи. Он висел на вешалке, чуть помятый, словно он только что его снял. Ты прижала его к лицу, глубоко вдохнув его запах, пытаясь удержать хоть частичку его. В одном из внутренних карманов ты нащупала что-то твердое. Твоя рука замерла. Что это могло быть? С легким недоумением ты вытащила небольшой, обтянутый бархатом темно-синий футляр. Он был гладким и прохладным на ощупь. На нем не было никаких надписей, только знакомый блеск бархата. Сердце, которое, казалось, уже ничего не могло чувствовать, вдруг снова сжалось. Какое-то инстинктивное предчувствие пронзило тебя. С дрожащими пальцами ты открыла коробочку. Внутри, на атласной подкладке, сияло тонкое, изящное кольцо из белого золота. Посередине, словно слеза, сверкал небольшой бриллиант, окруженный россыпью крошечных камней. Оно было простым, но невероятно красивым, точно в его стиле – без лишнего пафоса, но с глубоким смыслом. Твое дыхание снова замерло. Обручальное кольцо. Все слова, которые он не успел сказать. Все мечты, которые он не успел воплотить. Все планы, которые вы строили вместе – о маленьком домике за городом, о том, как заведете еще больше котов, о старости, которую вы встретите вместе, ворча друг на друга из-за мелочей. Все это, вот оно, лежало в этой маленькой бархатной коробочке, символ невысказанного будущего. Руки задрожали еще сильнее, и коробочка чуть не выскользнула. Ты смотрела на кольцо, и в голове проносились обрывки мыслей. Он собирался сделать предложение. В ту ночь? Он шел из магазина, возможно, чтобы купить что-то к ужину, и потом, возможно, он бы достал эту коробочку, а ты бы… ты бы ответила "да". Ты была бы его женой. Вы были бы семьей. Но теперь это кольцо было лишь жестоким напоминанием о том, что было украдено. Не только его жизнь, но и ваша общая жизнь, ваше будущее, ваша несложившаяся история. Крик, который ты подавила в участке, вырвался теперь – рваный, заглушенный, полный абсолютного отчаяния. Ты упала на пол, прижимая коробочку к груди, и зарыдала. Это был не просто плач по ушедшему человеку, это был плач по нерожденному будущему, по несбывшимся мечтам, по той жизни, которая должна была быть вашей, но которую у вас отняли. Пеке Джи подошел к тебе, осторожно ткнулся носом в твою руку, тихонько мяукнув. Но ты не могла его утешить, да и он не мог утешить тебя. Кольцо жгло ладонь, не холодным блеском надежды, а ледяным, обжигающим символом всего, что было растоптано. Каждый сверкающий камень казался слезой, пролитой по небывшему "да", по тем словам, которые он не успел сказать. Ты сжала его в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в кожу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь. Воздух в квартире стал густым, тяжелым, пропитанным запахом горя. Ты подняла глаза к потолку, но там была лишь пустота. Нет будущего. Нет спасения. Только эта маленькая коробочка, ставшая безмолвным упреком, напоминанием о том, что жизнь может быть не просто жестокой, а абсолютно безжалостной. Чифую ушел. И он унес с собой не только свою жизнь, но и твою возможность быть счастливой, быть любимой, быть целой. Ты осталась лежать на полу, обнимая бархатный футляр, а Пеке Джи, тихо скуля, свернулся рядом, потому что он тоже знал, что его мир рухнул, и больше никто не вернется.