Lizard Skin: In the Embrace of God

— Вся проблема в том, что Сукуна, по сути — это не одно, а два существа, — мягкий бархатный голос принадлежит высокому мужчине в длинных и многослойных одеждах. Самые разные оттенки черного наслаиваются друг на друга волнами и разбегаются в стороны, скрывая под собой его ноги… но длинный разрез на всех подолах со стороны спины совсем не прячет длинный, гибкий хвост, загибающийся спиралью к концу и покрытый черной же чешуей. В свете горящих по всему внутреннему помещению храма лампад видно, как поверхность этой потрясающе-непроглядной черноты словно затянута радужной пленкой, красивее любого драгоценного камня. Черные руки с хищно загнутыми длинными когтями так же покрыты чешуей, как и шея. Относительно свободно от нее лицо, но все равно рисунок из мелких блестящих чешуек стекает на скулы, забирается на виски. Вкрапление белого цвета настолько удивительно, что напоминает корону, стискивающую лоб и уходящую под длинные, черные и гладкие волосы. Это существо сейчас не спутать с человеком. Узкие вертикальные зрачки, слишком широкая радужка, захватывающая большую часть глаза. Даже цвет — нечеловеческий. У людей не бывает глаз, похожих на текучий расплав лимонного золота. Да и место это — совсем не храм. Не человеческий храм. Вместо красного все вокруг выкрашено в черные цвета. Черный скрадывает расстояние до стен, черный съедает стыки и углы. Они все словно находятся посреди непроглядной черной пустоты, на маленьком островке из золотистых досок, покрытых толстым слоем лака и одуряюще пахнущих смолой. — Говори «господин» Сукуна, Кэндзяку, — с угрозой проговаривает другое существо — полная противоположность мужчины в черном. Белоснежные одежды, белые, коротко остриженные волосы… белая чешуя и белый хвост, с редкими вкраплениями красных пятен вдоль верхнего гребня. Если существо в черном еще можно принять за мужчину, благодаря широкому развороту плеч и высокому росту, то это создание кажется девчонкой лет шестнадцати — очень злой, зубастой и категоричной, когда дело доходит до того, как окружающие обращаются к ее [или его] господину. — Для тебя он может быть и господин, малыш Урауме, а для меня Сукуна — всего лишь дитя, которому очень повезло при рождении. Или не повезло — смотря с какой точки зрения глядеть на данный вопрос. Кэндзяку протирает руки от крови чистым влажным отрезом ткани, не вставая с колен. Широкие рукава дорогих одежд подобраны, специальной тканевой лентой, — ооскаки, -дабы не мешались. Рядом с мужчиной стоит низкий столик, а на этом столе находится металлическая, тускло блестящая, чаша, наполненная водой, и другой тканевый отрез, поверх которого аккуратно разложены металлические инструменты, довольно неприятного, практически живодерского вида — клещи разного размера, зажимы, иглы, ножи, кусачки, огромные ножницы. Тот, о ком Урауме и Кэндзяку ведут речь — мужчина, лежащий без сознания на футоне в центре комнаты. Вот уж его с человеком точно не спутать. Монструозное тело обнажено, не скрывая потрясающий воображение рост — что-то около двух с половиной метров. В бессознательном состоянии хвост слабо подрагивает по полу, такой огромный и длинный, что может сбить с ног взрослого мужчину. Из-за отсутствия одежды можно разглядеть как именно чешуя распределяется по телу — как она охватывает алым кольцом всю шею, спускается вдоль позвоночника, как покрывает плечи, как стекает вниз по тыльным сторонам предплечий, охватывая руки ниже локтя перчатками, увенчанными острейшими когтями, способными, наверное, пропороть человека насквозь. От спины чешуя растекается по груди и бокам, оставляя не закрытыми крупные соски и мягкое подбрюшье, но смыкаясь на бедрах и уходя вниз по бокам. Ниже колена ноги точно так же плотно покрыты чешуей, как и руки. Как и его «сородичи», похожий на огромного ящера мужчина, лежащий сейчас в отключке, совсем не однотонный. Кэндзяку это черное с белым. Урауме — белое с красным. А Сукуна… Рёмен Сукуна, Проклятый Король — красный ящер с черными рисунками, проступающими даже на лице, там, где у двух других чистая гладкая кожа. Но, в сравнении с ними, он намного меньше похож на человека за счет четырех мощных рук, растущих из торса и приоткрытого огромного рта, располагающегося… на животе. И полного острейших зубов. Рядом с массивной головой Сукуны находится другая металлическая чаша. Тлеющие в ней благовония не позволяют ему проснуться, а от их дурманного запаха, кажется, даже Урауме становится нехорошо. Она, то и дело, судорожно сглатывает, покусывает бледные мягкие губы мелкими острыми клыками и закрывает нижнюю часть лица широким рукавом юката, явно борясь с кружащими голову, тяжелыми запахами. Только Кэндзяку выглядит так, словно ему плевать на дурман. Возможно, так и есть, ведь он провёл короткую операцию «от» и «до» без малейших признаков сонливости, при том, что его порошки и травы вогнали в сон одно из сильнейших чудовищ современности. У Сукуны, как и у всех них, в паху, вместо привычных людям первичных половых органов лишь длинная, плотно закрывающаяся щель. Края выглядят воспаленными, а внутри щели все еще вставлен металлический, хищно блестящий расширитель, раскрывающий ее достаточно для того, чтобы Кэндзяку мог просунуть внутрь руку по запястье. Прошло всего несколько минут после того, как он своими острыми когтями разрезал находящиеся внутри эластичные связки. — В общем, будь наш драгоценный Король обычной ящерицей и подобного казуса бы не случилось. И ты, и я очень часто проводим сезон спаривания в одиночестве, чтобы не забеременеть самим и, даже случайно, не оплодотворить партнера. Но Сукуна, еще будучи в утробе матери, поглотил своего брата. По сути, два разных младенца слились в одного. Одна пара этих сильных рук принадлежит самому Королю, а другая — его брату. И репродуктивную систему они так же, очевидно разделили на двоих. Кэндзяку спокойно объясняет суть проблемы, то как возникла ситуация, с которой Рёмен и Урауме столкнулись недавно. Если бы не эта проблема, вряд ли они вообще бы стали тратить свое время, чтобы добраться до столь скрытого и далекого от цивилизации места, как храм, где Кэндзяку занимался своими научными исследования. — Как ты помнишь, у нас двойной набор половых органов. Природа позаботилась, чтобы каждый из нас мог, как оплодотворить, так и быть оплодотворенным сам. Внутри этой прекрасной щели находится длинный половой член, а под его основанием — семенники и вход в матку. Во время сезона спаривания в мешке у основания члена собирается сперма, огромное ее количество. И, если не стравливать ее в партнера, то она, в итоге, начинает сочиться наружу, а потом затекает в матку. Но, во избежание рождения уродцев, нельзя оплодотворить самого себя. Нельзя для любого из нас… кроме Рёмена Сукуны. Губы Кэндзяку раскрываются в пугающе широкой улыбке от уха до уха. Становятся видны тонкие линии складок кожи в уголках рта, благодаря которым рот этого ящера способен раскрываться, как пасть змеи — на сто восемьдесят градусов. Только змеям такая пасть нужна чтобы есть яйца или заглатывать добычу. Ящеры, — потомки демонов и людей, — предпочитали рвать мясо на части клыками, так что все, остававшееся Кэндзяку — жутко лыбиться, пугая своих же сородичей. — Семенники и половые члены у Сукуны свои собственные. А вот матка… матка и яичники, похоже, принадлежат поглощенному им брату. Именно поэтому в данный сезон спаривания, из-за своего воздержания, Рёмен и умудрился столь пошло «залететь». И, чтобы яйцо с малышом в итоге смогло выйти, половые члены требовалось удрать, оставляя вход в матку полностью открытым, свободным. Урауме лишь дернула уголком губ. Про беременность они уже знали… не знали только как именно она случилась, ведь Сукуна никогда не позволял себе быть снизу. В сезон спаривания, если сходились две особи их вида, то в первую очередь происходила не случка, а драка в которой выяснялось кто сильнее. После чего более доминантный партнер выдирал из щели член у менее доминантного. Много крови, больно… но не смертельно. То же самое, что отбросить хвост, спасая свою жизнь — естественный механизм, созданный природой. Намного причудливый, однако ящеры, эти демоны-полукровки, и они сами по себе довольно причудливые создания. Не люди и не демоны… скорее уж ближе к животным. Хотя, именно людям до такого нет дела. Любой, отличающийся от обычного человека — уже чудовище. Девушка сложила руки на груди. Условно, «девушка», конечно, но каждый из них сам выбирал как себя воспринимать и Урауме предпочитала даже мысленно использовать женские местоимения. Итак… Король решил оставить ребенка. Еще ни одна самка не смогла от него понести, точно так же, как его инстинкты были максимально развиты, не позволяя оказаться снизу, чтобы зачать самому. Беременность без секса же являлась чудом, сродни непорочному зачатию, о котором рассказывали проповедники из-за моря. Люди в черных платьях с белым воротничком, утверждающие, что бог всего один, тем самым отрицающие божественную суть Императора Годжо, с его шестью глазами и магическими силами. Да, если бы не маги, то такие существа, как Король Сукуна, Урауме и Кэндзяку уже давным-давно бы правили тут, а не мимикрировали под людей, скрываясь и растворяясь в обычном человеческом населении. Рождение наследника могло изменить расклад сил. Урауме незаметно закусила щеку изнутри, не отводя взгляда от Кэндзяку и его действий. Мужчина взял крупный зажим и, подхватив край первого члена Сукуны, начал вытягивать его наружу, как огромную мертвую змею, всю в крови от перерезанных связок, ранее удерживавших этот орган внутри щели, а также не позволявших ему выходить наружу более необходимого в состоянии возбуждения. Было почти ощутимо больно от того на что Король пошел ради сохранности плода. При этом наркотические курения требовались чтобы погрузить его в беспамятство и в принципе позволить провести всю операцию. В ином случае, как настоящий доминант, Сукуна просто убил бы Кэндзяку. Если обычно в жилах ящеров человеческое и демоническое смешивались в равных пропорциях, то из-за поглощенного еще в утробе брата-близнеца, Рёмен Сукуна имел две трети крови демона против одной трети крови людей. По сути именно это сделало его Королем, возвысило над остальными. Урауме почувствовала, что он особенный, как только много десятилетий назад ее позвали принять роды. Кто-то из их рода выталкивал яйцо, кто-то был живородящим. Рёмен Сукуна оказался слишком крупным, слишком странным и он никак не мог покинуть тела своей истощенной беременностью и родами матери, буквально разрывая ее изнутри. Второй родитель отказался от мальчишки, убившего его партнера одним своим появлением на свет. В итоге Урауме забрала Сукуну себе. А теперь он и сам ждал ребенка и, слава ками, с размерами его тела, проблем во время родов быть просто не должно. Иначе сама Урауме не смогла бы удержать внутри себя ненависть к ребенку, забравшему ее Короля. Какие безумные мысли бродят у нее в голове. Девушка моргнула второй, — горизонтально смыкающейся, — парой век, напоминающих тонкие молочные пленки. При этом раздался едва слышимый звук, похожий на щелчок, но чуть более влажный. Рудимент, который ящерицы обычно хорошо контролировали и использовали в основном, чтобы защитить глазное яблоко от воды во время плавания. То, что сейчас она не смогла сдержаться от этого инстинктивного жеста… очень плохо. Кажется, благовония, которыми Кэндзяку усыпил Сукуну добирались и до нее. — Я ведь предлагал тебе выйти. Считаешь меня настолько безумным, чтобы я попытался навредить самому Рёмену Сукуне в твое отсутствие? — сам Кэндзяку как раз закончил с первым из половых органов. В сопровождении громкого хлюпанья длинный кусок плоти наконец вышел из тела, и черный ящер аккуратно положил его в еще один большой металлический таз. Теперь это просто окровавленное мясо. Урауме упрямо сжала губы, сильнее прижимая к носу ткань рукава и ничего не ответила. В закрытом и лишенном окон помещении внутри храма просто некуда деваться от этого сладковатого удушающего и усыпляющего запаха, делающего веки неподъемно-тяжелыми. В полной тишине Кэндзяку подцепил щипцами второй член и вытащил его точно так же, как первый, наверное, даже легче, учитывая освободившееся внутри место. Теперь половые органы Короля отрастут лишь после рождения наследника. Но ведь отрастут. В следующий сезон спаривания нужно будет обязательно найти ему достаточно партнеров. Сложно, очень сложно, учитывая его размеры и… форму. Большинство членов ящеров покрывали мелкие наросты, похожие на шипы. Атавизм, доставшийся им от демонов и превращавший секс с человеком в нечто довольно болезненное. Почему с человеком? Да, потому что найти другого ящера дьявольски сложно. Спать же с самой Урауме Сукуна отказывался. Возможно, как раз из-за необходимости выдрать ее мужские половые органы перед соитием. Да и ребенок… она будет бесполезна в качестве бойца все время беременности. Маги могут напасть в любой момент — среди них хватает идиотов. Вторые веки снова сомкнулись с влажным щелкающим звуком… и еще раз… глаза девушки закатились, но Кэндзяку не позволил ей упасть на пол, оказываясь рядом и подхватывая под спину, оставляя кровавые разводы на белоснежной ткани чужих одежд. — А ведь если бы ты согласилась выйти, то справиться с тобой было бы куда сложнее. Не говоря уже о том, что ты вполне могла бы помешать. Такая преданная девочка… настолько преданная, что это перерастает в глупость, — мужчина широко улыбнулся, прижимая Урауме к своему телу. — Но я ведь специально тебя такой вырастил. Когда Кэндзяку стоял, становилось понятно, что он очень высок и широк в плечах, не смотря на некоторую женственность черт и длинные волосы. Мужчина с низким мелодичным клокотанием закружился по залу, так, что его длинные черные одежды почти сплелись с широкими полами белых накидок Урауме. Он остановился лишь у тела Сукуны, укладывая Урауме рядом с ее Королем и сдвигая чашу с благовониями так, чтобы они оба вдыхали ароматный усыпляющий дым. — Всего лишь особые травы и опиум, — Кэндзяку тихо рассмеялся. — Не волнуйся малышка, я не сделаю ни тебе, ни твоему Королю ничего страшного или непоправимого. Скорее всего вы даже никогда ничего и не узнаете. Зато пока вы спите я могу сделать все как следует… — избегая ранить белую кожу, мужчина мягко погладил Урауме по щеке тыльной стороной ладони. Соприкосновение гладких мягких чешуек на лице у ящерки и на руке у Кэндзяку давало ощущение кружащего голову скольжения, Урауме ощутила его даже сквозь наведенный дурманом сон. Сезон спаривания только-только закончился, тела ящериц все еще оставались чувствительны и половые гормоны не выветрились до конца. Некоторые даже предпочитали это время, чтобы найти пару. Меньше агрессии, меньше боли, больше возможностей сохранить отношения, чем очнуться в крови после злого и яростного спаривания. Обычно после такого партнер, вынужденный стать самкой, чувствовал ярость и унижение, не говоря уж о том, что, скорее всего, внутри его тела росла новая жизнь. О каком создании пары тут речь? Разве что о попытке убийства или бегстве. То, что ты родился на свет чудовищем еще не означало, что ты был рад произошедшему в кровавом угаре насилию. — Ад тесен, а демоны не могут полноценно жить на земле. Их дети от людей слабы по сравнению со своими родителями. Потребовались сотни лет ожидания, пока появится идеальный гибрид, — Кен качнул головой, выпрямляясь и берясь руками за завязки своих одежд. Ткани спадали к ногам слой за слоем, открывая высокое и сильное тело, которое никто бы не назвал женским. — И вот на свет появился такой как Сукуна. Даже боги, создавшие своих драгоценных полукровок-магов, не смогут в итоге ничего сделать. Мои дети совершенней и прекрасней. Все вы — мои дети, — по лицу Кэндзяку потекла вязкая прозрачная жидкость, выступившая из-под линии белых чешуек на лбу. Точно такая же белая линия обнаружилась сзади, под волосами, на шее, уходя вниз, вдоль позвоночника и заканчиваясь у основания хвоста. Весь стоящий в горах храм тяжело и низко вздрогнул. Сукуна и Урауме бывали здесь достаточно часто… в общем-то Урауме и выросла тут. Но даже она никогда не видела, чтобы с этим зданием происходило подобное. На самом деле это даже мешало ей увидеть правду, потому что она взрослела в густых потоках магии Кэндзяку, считая их нормальными, привыкая к ним, как к воздуху вокруг и, в итоге, переставая замечать то, что они скрывали. Реальность словно осыпалась осколками. Воздух вокруг храма шел трещинами, куски иллюзии ссыпались к земле, открывая все то же самое здание, только опутанное гигантскими лозами, прорастающими насквозь. Такие огромные у основания — их не смогли бы охватить четверо взрослых мужчине, взявшись за руки. И здесь же, у основания, земля была такой горячей. Казалось, корни растут из самого ада — под чёрной корой слабо мерцали разводы ярко-алых жил, рисунок из наполненных теплом вен, напоминавших вены огромного живого существа. — Жаль, ты никогда не могла запомнить наши с тобой разговоры в такие моменты… Обнаженный, мужчина опустился на колени перед безвольными телами своих гостей, обхватывая себя руками за плечи. Из темноты, вокруг их островка света, к нему потянулись лозы и ветви — черная кора была гибкой, как толстая кожа, покрытой мелкими чешуйками, теми же, что покрывали кожу тела Кэндзяку. Хозяин этого места низко наклонил голову, пряча лицо за волосами, отчего позвоночник выгнулся дугой, ощерился шипами острых позвонков и наростов гребней, ранее скрытых одеждами. Белая линия сочилась сукровицей все сильнее и сильней, под кожей хрустели кости, двигались мышцы. Вслепую нашедшие Кэндзяку отростки дерева наощупь прошлись по напряженной и сведенной судорогой спине, узкими кончиками острые ветви скользнули меж рядами вставшей дыбом чешуи… и начали погружаться в плоть, отчего сукровица смешалась с текущей наружу кровью. Из горла и груди Кэндзяку вырвался стон — смесь острой боли, надсадный стон, тем не менее смешанный… с удовольствием. Плоть затрещала, когда ветви начали ее раскрывать, обнажая влажно блестящий позвоночник, белые кости, оплетенные мышцами, связками, нервной системой, жилами, венами. Но нервная система выделялась из всего этого — она сама двигалась… черная сеть, точно такая же, как и эти ветви. Кончики нервных окончаний медленно вырывались из мяса, сплетаясь с корнями и ветвями. В какой-то момент тело человека-ящера обмякло. Руки безвольно расслабились, голова упала на грудь, по залу покатилась черепная коробка с красивой гривой шелковых черных волос, обнажая яркий нежный мозг… с ощеренным острыми зубами ртом и шевелящимися вокруг него отростками черных веточек, до того державших и скреплявших вместе две части на самом деле вскрытого черепа. Рывок. Тело упало на пол. Мозг и нервная система оказались на свободе, тут же утянутые в темноту. Храм снова содрогнулся и по небольшой долине в горах, где стояло это величественное высокое здание, пробежала волна воздуха, напоминавшая тихий сонный выдох просыпающегося существа. Все служители и монахи, живущие тут, замерли, глядя невидящими взглядами прямо перед собой, а потом начали падать кто где, как потерявшие управление куклы-марионетки. Сейчас Кэндзяку было совсем не до них. Ветер задул свечи, оставляя Сукуну и Урауме в темноте. Рядом тлели лишь огоньки благовоний. Но вот несколько корней осторожно подцепили крышку чаши. С других ветвей в чашу посыпались сухие листья, тут же сминаемые в пыль. «Особые травы» — тихо рассмеялся голос Кэндзяку сочащийся со всех сторон разом. В темноте начали раскрываться золотые глаза, разных форм и размеров, но с абсолютно одинаковыми радужками, похожими на расплавленное текучее золото. «Мои драгоценные, прекрасные дети» — шептали шорохи ветвей, корней и листьев. Тоненькие веточки коснулись Урауме, забираясь под ее одежду, скользя по гладкой чешуе и нежной коже. «Временами я так по тебе скучаю» — голос Кена поцеловал девушку в щеку. Ветви под тканями стиснули чужое тело, надавливая на все чувствительные точки, заставляя девушку содрогнуться. Воздух вокруг стал насыщенно-сладко-мускусным от того, как много частей своего истинного тела Кэндзяку бросил в огонь. Отчасти этот запах до ужаса напоминал аромат феромонов, источаемых ящерами во время сезона спаривания, заставляя Урауме тяжело задышать. Даже лежащий тут же Сукуна вздрогнул и нахмурился в своем глубоком сне, а ведь он дышал благовониями и опиумом намного дольше. «Шшшш…» — несколько ветвей погладили и Рёмена по лицу. — «… до тебя тоже дойдет очередь. Но сначала моя малышка, о которой я так долго скучал» Тело Урауме оказалось приподнято над полом, завязки пояса распущены, а нежная розовая щель, обрамлённая белыми чешуйками бесстыдно обнажена. Веточки подцепили края, разводя их в стороны. Девушка вздрогнула, пытаясь сжать мышцы и снова сомкнуть вход в свое тело, но внутрь уже скользнул целый сонм корней. Для того чтобы зачать ребенка требовалось избавиться от мужских половых органов, находившихся тут же, но Кэндзяку не собирался оплодотворять Урауме. Члены вытащили наружу, поглаживая и оплетая мягкую плоть, покрытую такой тонкой кожей. Она, — кожа, — казалась прозрачной, отчего органы выглядели обнаженными кусками мяса, утыканными острыми шипами на головках. Два члена, как у большинства рептилий. Жестко потянув за них, ветви огромного дерева зафиксировали и развели мужские половые органы в стороны, вырывая из Урауме болезненно-сладкий стон. Теперь щель в принципе не могла сомкнуться, маня мерцающей влажной слизистой, куда тут же не замедлили погрузиться все новые и новые корни. Имейся тут хоть один сторонний наблюдатель, то он мог бы заметить различия. Ветви были тоньше, жестче на кончиках, служащие для того чтобы цепляться и что-то делать. Корни… мягче и толще. Один за другим они набивались внутрь паховой щели, пока ветви разводили ноги Урауме в стороны все сильнее и сильнее, пока девушка не выгнулась в спине, с громким криком. Много. Безумно много. Глаза Урауме приоткрылись, хотя вряд ли она хоть что-то понимала. «Да… это было так давно в последний раз» — Кэндзяку продолжал безжалостно заполнять промежность девушки, отчего в щели образовалось безумное давление. Корни сплетались с мелкими ветвями, царапающими слизистую, как могли бы царапать шипы члена другого ящера. От этой стимуляции, от запаха феромонов, щель наполнялась смазкой, как чаша жидкостью. Теперь каждый толчок ветвей внутри сопровождался громким хлюпаньем. С девушки стащили одежду, отбрасывая ее к черной ткани человеческих одежд Кена, чтобы не запачкать, иначе скрыть следы всего произошедшего будет намного сложнее. Саму же Урауме затащили и уложили поверх тела Сукуны. Из темноты выступило нечто, напоминавшее человека. Контуры, тени и золотые глаза везде, всюду. Это тело одновременно и было, и не было Кэндзяку, потому как на самом деле он был везде и всюду — ветви, корни, стволы, листья. Он был все этим и одновременно не был, он прорастал из ада и существовал на земле, используя часть себя, помещая в тело одного из потомков, завладевая им, чтобы не быть привязанным к одному месту. Кэндзяку наклонился и гладкие нечеловеческие губы, покрытые крохотными чешуйками, нашли губы Урауме. Это тело тоже являлось марионеткой, но куда более удобной, чувствительной и сильной, однако для его существования из спины росли лозы, напитывающие темную плоть соками. В таком виде Кэндзяку был фактически одного роста с Сукуной, накрывая собой одновременно и Проклятого Короля и Урауме. «Мои хорошие…» — прошелестел тихий голос, перетекая в стон, когда корни садистски раздвинули пространство внутри тела Урауме еще больше, заставляя девушку дрожать и дергаться. С таким же успехом в ней сейчас могло бы быть сразу несколько членов нескольких мужчин, а Кэндзяку продолжал наполнять и наполнять ее своими корнями, иногда меняя их меж собой, чтобы скользкие и влажные оказывались снаружи, начиная толкаться сзади. В отличие от несовершенных людей, создания Кэндзяку имели более продуманную половую систему, полностью отделенную от выделительной. Члены и влагалище спереди, клоака сзади… но и она была чувствительной. Поэтому Кен с удовольствием наполнил и ее, растягивая эластичные мышцы, набиваясь во все дыры и щели самой своей сутью так, как не мог бы заполнить обычного человека, забивая последний, достаточно чистый и широкий сегмент кишечника под завязку. «Знаешь…» — шепнул Кэндзяку в искаженное судорогой удовольствия и боли лицо девушки, в приоткрытый рот, из которого вытекали жалобные стоны. — «… до Сукуны я считал идеальней всего именно тебя. Если бы он не попался мне много лет назад, то сейчас именно ты носила очередного моего ребенка. Жаль лишь, что вы такие глупые. Я ведь отпустил вас вдвоем чтобы не мешать. Когда он уже наконец тебя трахнет, мм?» — мужчина размышлял вслух, без какого-либо раздражения, скорее со сдержанным интересом. Возможно, то как долго он находился тут один, в окружении марионеток, сказывалось на желании поговорить хотя бы так, с находящимся в отключке партнером. Урауме порой снилось время [до Сукуны] когда она жила вместе с Кэндзяку: лабиринт комнат без окон, шевелящиеся корни растений в саду, бесконечные лестницы, ведущие в никуда, пугающие ее служители храма, лишенные индивидуальности и хором читающие молитвы, не имеющие ничего общего с буддизмом, и шепот этого мужчины в темных стенах. Но когда она просыпалась, — мокрая и неудовлетворенная, -никогда не могла вспомнить, о чем конкретно он говорил. Кэндзяку мягко улыбнулся, прикрывая часть глаз пленками век, явно испытывая свою часть наслаждения от погружения внутрь этого тонкого и красивого тела. Даже когда Урауме забилась в судорогах оргазма, он не вышел из нее, не прекратил двигаться, оглаживая со всех дыр изнутри великолепие одного из своих самых идеальных созданий. «В этой утробе уже могло бы созревать что-то новое и прекрасное» — кончик одного из корней надавил на вход в матку, словно желал в нее влезть. — «Но беременный Сукуна… так интересно. Даже интересней вашего общего потомка. Настолько интересно, что я не могу пустить процесс на самотек» — длинная когтистая рука легла меж раздвинутых ног Урауме, на мокрый от ее смазки, живот Сукуны. — «Добавлю вот сюда немного своего семени и каплю магии, пока яйцо на стадии формирования, чтобы этот ребенок взял самое лучшее не только от Рёмена, но и от меня…» — Кэндзяку рассмеялся так, что по всему зданию поползла дрожь. — «Так удобно — он ничего не узнает. А ведь ты сама привела его сюда, узнав о зачатии» Демон навис над Урауме и Сукуной, так, что девушка оказалась зажата меж двумя огромными телами. В паху Кэндзяку открылась щель, подобная щелям его созданий, откуда показались крупные, покрытые шипами органы. Еще до того, как Урауме потеряла сознание, Кен закончил с Рёменом и вытащил из него расширитель. Короткого времени хватило, чтобы все зажило, все-таки регенерация Проклятого Короля была на невероятном уровне. Кончики пальцев Кена погладили края крупной щели, испачканные кровью от проведенной ранее операции, а потом приоткрыли ее. Слизистая — удивительная вещь, способная разбухать и занимать все доступное ей пространство. Вот и сейчас стенки щели уже налились кровью и распухли, отчасти из-за феромонов в воздухе. А еще Сукуна был мокрым. Конечно не так, как Урауме, но все же сам факт того, что Король, никогда и никого не допускавший в свое тело, сейчас вот так течет и беспомощно лежит, дожидаясь пока Кэндзяку зальет в него свое семя, присваивая, отчасти, растущего в утробе ребенка… Золотые глаза Кэндзяку сверкнули чем-то безумным. Он подался бедрами вперед, жестко раскрыл щель Сукуны шире и толкнулся обеими головками внутрь, вжимаясь пахом в пах. Давление крови и желание само сделало остальное, когда длинные члены начали с силой вдвигаться дальше, в глубину чужого тела. Длинные… очень длинные, учитывая, что они совсем не люди. Партнера-человека бы разорвало, без разницы пихать эти тридцать-сорок сантиметров ему во влагалище или в задницу. А ведь были еще и шипы… и сочащийся из шипов яд, раздражающий стенки слизистой, заставляющие их буквально гореть огнем. Сукуна дернулся, мотнул головой, мощные кулаки с силой сжались… но он так и не пришел в себя, как и Урауме, уже тихо поскуливавшая от того, как ее тело трахали в обе дырки, заставляя кончать через боль, смешанную с удовольствием. Кэндзяку навалился сверху, обхватывая длинными руками сразу и Урауме, и Сукуну, прижимая к себе. Волосы, представлявшие собой длинные тонкие и гладкие побеги-нити черных лоз, упали занавесом, отделяя созданий Кена от всего остального мира. А храм вздрагивал и пульсировал, в обвивавших его побегах древа, росшего из самого Ада, билось огромное сердце. Возможно, именно так ощущает себя ребенок в утробе — темно и тесно, и сердце родителя отсчитывает мгновения до болезненной необходимости появиться на свет. Чудовищное тело Кэндзяку, соединенное лозами с древом, надломилось. Из спины показались еще руки-ветви, обхватывая сильнее своих потомков-жертв, одна легла Рёмену на живот, другие сплелись с его собственными четырьмя руками, сжимая ладони в замок, сцепляя их в жесте любви и насилия. Демон прижался сильнее, прижимаясь губами ко лбу Короля, поглощая низкие тихие стоны мужчины. Ему не требовалось двигать бедрами, как какому-то человеку, его члены внутри тела Сукуны извивались, царапая чувствительные стенки слизистой и стимулируя такие рецепторы, каких в людей никогда не было и не будет. Тугие волнообразные движения, жалящие нежную плоть, и каждый раз головки жестко проходятся по шейке матки. Зачатие уже произошло, вход изнутри запечатывает слизистая пробка, которую Кэндзяку буквально уничтожает, в любом другом случае все бы закончилось потерей ребенка, но его магия не позволяет подобному произойти. Время словно замирает для этого маленького комка из клеток, еще даже не имеющего вид зародыша. Сукуна сдавленно шипит, его живот явно сводит судорогой от происходящего, но Кэндзяку держит руки Короля своими руками, сильнее впечатывает свои жуткие половые органы в его щель, в эту дырку, сейчас являющуюся не более чем влагалищем, как у женщины. Наверняка Рёмен Сукуна был бы разъярён такими сравнениями, но Кэндзяку лишь тихо смеется, смешивая свой смех с низкими стонами. Ладони сжимаются с ладонями сильнее, до боли, до хруста костей — даже одурманенный, Рёмен пытается вырваться. «Само совершенство» — выдыхает Кен. — «Давай, стисни меня сильнее, так же как твоя девочка. Мне нужно больше стимуляции, чтобы наполнить тебя семенем» Едва слышный шепот, напоминающий шорох листьев звучит совершенно безумно, горячечно. Часть корней собирает смазку, текущую из промежности Сукуны… и толкается сзади. Вот это точно никак не связано с деторождением, огромное жуткое тело Проклятого Короля содрогается от вторжения. Его безжалостно раскрывают, стенки клоаки раздвигают и внутрь, один за другим, набиваются склизкие корни, начиная заполнять последний сегмент кишечника. В отличие от любого члена, количество корней может увеличиваться и Кэндзяку не собирается останавливаться — он вставляет один за другим, раскрывая все сильнее заднюю дырку Рёмена, пока тот упрямо пытается сжаться. Все глаза в зале или закатились, или прикрыты веками, изо рта демона доносится сумасшедшее шипение, в полумраке, разбавленном лишь свечением прогорающих благовоний блестят острые клыки, наполняющие чувственный, но жуткий рот этого существа. Чем больше тесноты он ощущает, трахая одновременно Урауме и Сукуну, забиваясь во все их щели и теплые мягкие полости, тем сильнее Кэндзяку теряет контроль и тем ближе он к развязке. Он скоро кончит, но его члены достались только Сукуне — чтобы израсходовать драгоценную сперму и добавить свои гены к потрясающим генам, растущего внутри Рёмена зародыша. Плотнее. Туже. Теснее. С низким стоном Кэндзяку выгибается в пояснице, вжимаясь пахом в чужой пах. На лбу этого тела тоже есть шов, как и на спине, и сейчас, затерявшись в удовольствии, оттуда высовываются кончики черных волокон нервной системы, цепляющиеся за воздух от острых импульсов удовольствиях, гуляющих по каждому из отростков. Это тело лучше того, которое Кен показывает окружающим, но все равно оно не «е г о». Удобный инструмент, не более. Сосуд, в котором вызревает семя, проводник воли и ощущений. Руки этого тела сильнее стискивают Урауме и Сукуну в своих объятиях. Первой кончает девушка, из глаз которой текут слезы от того насколько интенсивна стимуляция. Затем в чужой хватке выгибается от ранее незнакомого ему болезненного удовольствия Сукуна. И когда они оба стискивают корни и члены Кэндзяку в себе, надавливая на нервные окончания, внутри отростков, демон и сам следует за ними. Здание мелко подрагивает, как при землетрясении, стволы дерева едва заметно изгибаются, выламывая часть деревянных перекрытий. Тело Кэндзяку вжимается в Сукуну с неимоверной силой, спазмы удовольствия буквально выдавливают из него черное густое семя, наполняя Рёмена. Одна из множества рук стискивает чужую щель, жестко сжимая края и прижимая их к стволам членов, чтобы ни капли не вытекло наружу, чтобы под чудовищным давлением все это затекало в матку, обволакивая ее изнутри и окружая зародыш, чтобы стать его частью. Кэндзяку ухмыльнулся с искаженным лицом… обмякая поверх чужих тел. Корни и ветви начали покидать Сукуну и Урауме, один за другим, выскальзывая плавно и осторожно. «Э т о т» сосуд раскрылся легче сосуда из плоти, выпуская наружу существо похожее на сороконожку, с длинными отростками веточек нервной системы. Стоило ему отделиться, как тело начало распадаться, рассыпаться, обращаясь всего лишь древесной трухой, выполнив свою функцию. Жуткая суть вслепую погладила Урауме и Сукуну кончиками своих отростков, прежде чем корни подтащили к нему обратно тело из плоти и крови. Передвигаясь как огромное насекомое, мозг добрался до своего постоянного вместилища и нехотя начал устраиваться внутри тесной черепной коробки, заодно обвивая собой белый позвоночник и врастая обратно, беря под контроль каждый орган, каждую косточку, каждый сосуд. Наконец, плоть сомкнулась поверх и тело дернулось, как марионетка, которую взял в руки мастер, привыкая к весу и форме своей куклы. Неловкие рывки и ломанные движения сменились плавными, аккуратными, выверенными. Человеческие руки убрали с лица растрепавшиеся волосы. Кэндзяку встал, повертел головой, слыша хруст, с которым позвонки вставили на место. Вздохнул, глядя золотыми глазами на своих «гостей» Реальность начала прятаться внутри иллюзии, корни исчезать, золотые глаза гасли во мраке. Зашевелились служители храма, вновь начиная заниматься своими делами. Некоторые из них зашли в этот зал — им требовалось забрать Сукуну, чтобы обмыть его тело и отнести в гостевые покои. Пара монахов собрали разбросанную одежду. Урауме взял на руки сам Кэндзяку, осторожно прижимая к груди, как маленького ребенка. — Моя малышка, — мягко произнес мужчина. В его голосе смешивалось то, чего людям никогда не понять — нежность и жестокость бога, по отношению к своим драгоценным детям. Урауме ничего не ответила. Пока Кэндзяку следовал за своими слугами в купальню с ней на руках, девушке снилось огромное дерево, чьи корни уходили глубже корней гор и что-то темное, бескрайнее, что-то, что не объять человеческим разумом. Точно так же, как люди пытались постичь мир, эта темнота стремилась постичь людей, поглощая их, осторожно притрагиваясь к их душам на легчайших касаниях, делая их частью себя, наполняя собой, а потом выпуская обратно, чтобы смотреть наружу их глазами. Сотни, тысячи разноцветных глаз, лишь часть из которых сверкали расплавленным лимонным золотом. У ребенка Сукуны тоже будут золотые глаза.