Тональность синего моря

      Сквозь туман ничего не удаётся разглядеть. Плотная сизость, окружающая корабль, сжимает его могучее деревянное тело — обнимает до жалобного скрипа, а затем медленно проглатывает, как самый сладкий деликатес. Неприятное чувство чего-то намертво прилипает дрожью к спине, проскальзывает по позвоночнику тонкой цепочкой и, обвив поясницу, ныряет под кожу. Прячется, свернувшись змеями в животе.       За их головами гнался фрегат флота, нагонял и шёл почти вровень, заставляя угрожающе обнажать клинки и готовиться к новой битве — к алой пряности, разливающейся в воздухе. Но сейчас, если замереть и прислушаться, нет больше прежней спешки и гвалта голосов команды, как нет и плеска волн, тревожно подгоняющих вперёд. Только тишина, обрываемая морским шёпотом и чарующей песней, звучащей словно далеко-далеко.       Капитанская каюта, где Кэйа на карте искал пути к отступлению и спасению, остаётся за спиной. Неплотно закрытая дверь пошатывается, несмазанные петли поскрипывают, словно вторят призрачным голосам, раздающимся везде и одновременно нигде. Тонкая девичья трель — песнь детей богини, оберегающей эти суровые воды. Голоса звонко льются, журчат горным ручьём и диким течением, а затем — переливаются заливистым смехом и пьянящей беззаботностью.       Русалочье логово туманом засасывает корабль, медленно рассекающий своей мощью тёмную водяную толщу. В горле пересыхает; Кэйа слабо мотает головой, окончательно избавляясь от морока, и спешит спрыгнуть вниз с небольшой лестницы. Члены команды засыпают непробудным сном — валятся туда, где стояли; забываются в приятных грёзах, убаюканные голосами морских дев. Нестерпимо хочется выругаться.       Всплеск.       Тихий, почти неслышный — лишь вода, продолжающая облизывать корабль небольшими волнами. Кэйа с соколиным вниманием оглядывается ещё раз, сильнее сводя брови к переносице. Звук повторяется вновь, будто зовёт — просит выглянуть за борт. А там — множество светящихся точек, покачивающихся на воде, словно драгоценные камни звёзд, упавшие с высоких небес. Они устилают собой могучую толщу, размешивая глубокий цвет ночи кобальтом, стекаются к чужому взгляду — острому, как наточенный меч.       Кэйа бесстрашно ухмыляется, видя, как дитя богини продолжает всплывать на поверхность. Кровавые росчерки волос мокро прилипают к молочному рельефу тела, а точки-звёзды играют на бледной коже светом, тянутся-тянутся-тянутся. Немой вызов, рассыпающийся между ними ослепляющими искрами, рождает бурю — шторм, поднимающийся в недрах души, ожесточённой славными битвами и терпкостью рома.       Кэйе хочется в голос рассмеяться, но он только низко хмыкает — выжидает, а прохладный ночной ветер шаловливо залезает под глубокий вырез белой рубахи.       — Разве ж ты не должен петь со своими сёстрами? — спрашивает он с птичьей беззаботностью.       Ответом служит опасный прищур — глубокий кармин, спрятанный под длинными ресницами. Лунный свет наконец пробивается сквозь туман, разгоняет его и падает сверху — накрывает серебряной вуалью, сквозь которую видно сверкающие алым чешуйки: на выделяющихся скулах, на горных хребтах ключиц, на сильных плечах.       — Разве ж ты не должен крепко спать, как и твои братья? — ловко отражает удар. Чувствует пульсацию чужой воли и силу матери-творца, а Кэйа невольно касается кончиками пальцев глазной повязки, скрывающей страшную тайну — метку проклятия, оставленную ледяным поцелуем морской богини. Прямую линию губ изламывает усмешка — колкая, как острые льды. Тёмный шёлк волос мажет по щеке; золотые украшения, вплетённые в длинные пряди, музыкальным перезвоном ложатся на призрачные голоса поющих сирен — вторит тонкости, завлекающей статных мужей в свои коварные сети.        А морской дьявол упрямо глядит — не ныряет, не прячется, не атакует. Удивление исчезает с его точёного лица, сменяется флёром мрачности. Русалочьи воды — исключительно гиблое место, где неудачливые моряки находят последний приют на дне морском. Нет на свете такого человека, чтобы устоял пред красотой песни — и нет такого человека, чтобы воспротивился чарам хвостатых дев. Кэйа выглядит обычным пиратом, таким же, как и десяток десятков бедняг до него, но не страшится. Не поддаётся, на сердце носящий отголосок божественного поцелуя.       Дьявола это сбивает с толку, но он принюхивается, как собака, не может до конца понять. Сомневающийся. Гордый. Яростный, как полыхающее пламя.       Кэйа заключил сделку с богиней давным-давно — мальчишкой ещё был, пообещавшим верно служить Ей. Уходил в дальние плавания, растворялся в необъятных широтах воды, но не успел вернуться вовремя — больной дядюшка сгинул во время шестого путешествия к чужим берегам. А затем Кэйа потратил сбережения, купив новый корабль, нанял надёжных людей и пустился вперёд, совсем позабыв про проклятие, высасывающее из него по крупицам душу, но дарующее стойкость перед голосами забвения.       Под рёбрами цветами распускается неясный трепет — прямо там, где колотится живое сердце, опутанное божественными нитями.        — Убирайся, пока цел, — голос чужой — пробирающая до нутра хрипотца; искры, разлетающиеся от встречающихся друг с другом мечей. Принюхивается ещё раз и морщит нос. — Нам не нужны те, кто всецело принадлежит богине-матери.        И правда чует, вырывается понимание живой усмешкой. Проклятие пульсирует у Кэйи в венах, растекается ядом и сидит чёрным клеймом в правом глазу. Он — Её собственность, но кровь вскипает отнюдь не от божественного взора, обрамлённого белыми, как морская пена, ресницами, а от воинственного кармина напротив.       Кэйе весело — оно хитрыми смешками подбирается к горлу, щекочется-щекочется, вырываясь наружу вяжущим бархатом:        — Поэтому ли ты так меня разглядываешь, дитя морской пучины?        Он кривится снова — опасный и забавный.       — Моё имя Дилюк, — говорит. — Хочешь выбраться из тумана, не навлекая Её гнев ни на себя, — кивком головы указывает на корабль, где на палубе непробудно спят члены команды, — ни на своих людей, случайно втянутых? — светящиеся точки переливом цветов трогают чешуйки, раскиданные по бледной коже; фейерверками сверкают в глазах, оставаясь боевитым блеском на мареновой радужке. Кэйа, засмотревшись, неторопливо кивает. — Следуй за мной — я выведу вас из тумана. Но попробуешь хоть единожды вернуться — умрёшь.        Лисья хитрость ложится прищуром на глаз. Кэйа на мгновение оборачивается через плечо, цепляясь за своих людей, убаюканных русалочьими песнями, а затем вновь поворачивается к Дилюку, чьи слова — клятва. Внутри, там, где сердце буйно бьётся, страха нет — лишь разыгравшийся азарт, бьющий огнём по коже, и неуёмное желание посмотреть, на что способна дьявольская сила. Испытать — проверить, насколько велика русалочья мощь, и может ли она пойти наперекор своей матери-творцу.       В памяти ещё жива недавняя погоня; если поймают — без суда отведут на виселицу, казнив очередных пиратов, качающихся на синих волнах. Нужно убираться в безопасность — туда, где море сладко поёт о свободе.       Сейчас Кэйа послушает дьявола, уплывёт из его владений, чтобы спасти жизни своих людей, но затем вернётся. Клеймённую богиней душу не тронут — постращают, быть может, ещё, но не рискнут. Уж сокровищ в русалочьих водах точно немерено — как же можно чудно разжиться богатствами!       Он сжимает руку в крепкий кулак перед тем, как быстрым шагом вскочить к штурвалу. Алое зарево мощного хвоста рассекает спокойную морскую воду, сопровождая и прокладывая верную дорогу, а Кэйа обещает себе: он вернётся.        Во что бы то ни стало: вернётся.