Клан Ка

      Как только алый рассвет касается земли, Женьши опускает тяжелый меч и выдыхает, испустив бледное облако пара. Пот блестит на коже, как и роса на острой низкой траве, что пробивается у порогов тренировочной площадки. Еще слишком низкое, солнце пускает непривычно длинные тени от его разутых ног. Каменная крошка приятно покалывает ступни при каждом выверенном шаге.       Звезды и тончайший лунный серп наполняют жемчужным мерцанием пурпур западного неба. Он на мгновение замирает в раздумьях, не опуская глаз. Но прохлада умирающей ночи наконец дотягивается до взмокших оголенных плеч — Женьши натягивает кожаный чехол на клинок и захлопывает сундук, бесшумно следует в свои покои.       Гаошунь встречает его приветственным кивком, не отступая от высокой спинки деревянного кресла, протягивает утепленную домашнюю накидку. Женьши отмахивается, на ходу распускает волосы, огибает столик у самого подлокотника и устало опускается в кресло. Снова заглядывает в западное окно и по привычке вслепую тянется к подносу, но пальцы лишь слепо скользят по полированному серебру. Мимолетно вздрагивают — и собираются в кулак. Женьши силится разжать и свесить руку, но выходит не сразу. Недостаточно скоро, чтобы Гаошунь не успел заметить.       — Ты забыл о снадобье? — он решается взглянуть на поднос: и вправду не видит привычного бронзового кубка.       Гаошунь прикрывает глаза и подносит к лицу сведенные рукава. Больше похоже на трусоватую попытку отстраниться, чем на покорность слуги.       — Сегодня велели не подавать.       Кажется, звезды гаснут в тот же миг, сожженные золотым огнем небесного Востока. Гаснут, как и глупая, наивная надежда на покой, сокрытая глубоко в душе.       Вот теперь Женьши хочется одеться. Он едва не выдергивает у Гаошуня накидку, наспех вдевается в длинные рукава, забывает высвободить волосы из-под ворота.       — Сегодня можем начать раньше. Суйрен еще спит?       — Думаю, вот-вот поднимется, господин Женьши.       Он примыкает губами к плечу, раздраженно усмехается. В такие дни даже собственное, самовольно избранное прозвище кажется наглой насмешкой.       — Скажи ей, что сегодня я позавтракаю в кабинете.       — Будет исполнено, — с несвойственной ему сухостью отзывается Гаошунь. — Во сколько в таком случае планируете обход Двора?       Тяжесть еще не покинула тело, но он силится подняться, мерно захлопывает резные оконные ставни и без единого шороха заворачивает в спальню, лишь бросив напоследок:       — Сегодня без меня. Рассчитываю на тебя.       В скользнувшем сквозь перекладины свете заметались белесые пылинки. Придворному евнуху лишь остается оглянуться в тенистый коридор и вновь поклониться немой пустоте перед собой:       — Будет исполнено, господин.       — Господин Женьши, позвольте я проветрю?       Голос Маомао тисками вытягивает в реальность. Он откладывает кисть, мнёт пальцами над бровями. За высокой стопкой свитков не разглядеть ее отдаленной фигуры. А вытянуться и показаться самому — себя не заставить.       — Нет надобности, — он вчитывается в прошение торговой делегации.       — Боюсь, при такой духоте вы рискуете потерять сознание.       Ох. Ей не стоило бы продолжать высматривать в нем признаки болезни после того мимолетного недомогания на охоте.       И все же. Как интересно она сочетает в себе безразличие служанки и лекарскую настырность. В пещере, сдержанная его порывистой хваткой, такой же была. Упрямой. Несносной. Боязливой. Хрупкой. Красивой.       Гаошунь выступает из-за спины, кратко помечает что-то в собственных записях, забирает часть готовых к отправке документов, с молчаливого позволения выходит к посыльному. Хлипкая бумажная преграда исчезает — Женьши чудится, будто Маомао силой поймала его взгляд, и скованно погружается в глубину ее внимательных лазуритовых глаз.       — Вам нездоровится? Вы бледны и до сих пор не сказали ни одной… странности.       Он позволяет себе слабую случайную улыбку. Что хотела сказать на самом деле вместо «странности»? «Глупости»?       — Еда в порядке? — он кивает на сервированный перед нею приземистый стол.       — В полном, можете приступать, — поднимаясь с пола. — Кстати, при большем количестве свежего воздуха аппетит улуч…       — Не стоит, — с еле-еле выдержанной мягкостью прерывает он и жестом позволяет удалиться. — И я совершенно здоров, травница. Мне всего-навсего нужно сосредоточиться на работе, проще без лишнего шума.       — На работе, — зачем-то тихо повторяет Маомао и откланивается.       Да. На работе. И хвала Небесам, она никогда не уточнит — на какой именно.       Быть может, ей уже и не нужно. Быть может, она уже соотнесла очевидное. В тот самый момент, когда узнала его тайну и по-новому всмотрелась в эти слишком утонченные, слишком девичьи черты. Когда вдумалась в ту необъяснимую, непозволительную свободу, какой располагал совсем еще молодой служащий Внутреннего двора.       Быть может, он уже никогда не сможет с былой уверенностью заглянуть ей в глаза. Слишком уж прожорлив этот тошнотворный, жалящий стыд.       — Вам нужно поесть, господин Женьши, — с порога спохватывается Гаошунь, подступая к нетронутой остывшей посуде.       — Не подходи. Всё только-только проверено. Вдруг отравишь? — слова, словно нанизанные на точеное острие.       Гаошунь настороженно отступает, усмиряет смятение низким поклоном.       — Прошу меня простить.       Его юный господин разминает запястье и с новыми силами берётся за пропитанную тушью кисть.       — Подай южного чаю, пожалуйста.       Евнух соображает миг-другой, уточняет:       — Того, что отливает медью?       — Верно. И пусть сделают погорячее.       — Я думал, вам не по душе его горечь.       Женьши плавно вдыхает и аккуратно завершает иероглиф.       — Не ты ли сам готовил меня к тому, что далеко не все в этой жизни будет мне по душе?       Он не замечает, как крепко сжимаются у Гаошуня сцепленные пальцы.       — Я вас понял, господин Женьши. Все посыльные в деле, позвольте лично отлучится на кухню?       — Конечно, ступай, — но шелковая мягкость просьбы тут же звенит ледяным металлом, как только Гаошунь слышит пущенный в спину шепот: — И только посмей увязаться за мной после захода солнца.       Путь к черному ходу во дворец Его Величества был проложен через небольшой, но густой императорский сад — цепь зловеще-темных, диких зарослей, которые последние несколько лет намеремнно сохранялись здесь в первозданном виде. Одна только узкая извилистая тропа напоминала о том, что жизнь многочисленного Двора кипела где-то совсем рядом.       Его одежды терялись во мраке, и душаще-плотная маска прятала лицо от слабых лунных отблесков. В стороне из-за сосновых ветвей можно было разглядеть дворцы старших наложниц, в окнах которых еще горел свет. Женьши вдруг стало жалко пустых трат на горючее масло — ведь все они, возвышенные и прекрасные, подобно драгоценным камням, понапрасну ожидали своего господина в своих покоях. Сегодня император не покинет собственных.       Он вбирает в себя хвойную свежесть и минует небольшой горбатый мост через певучие ручьи, что змеями переплетаются между могучих корней и каменистых выступов. В глубине черных крон мерцает округлый пруд, и Женьши отчего-то вспоминается влажный утренний холод.       Он оглядывается на заросшую лианами кленовую аллею и с горечью вспоминает о Маомао, которая с трудом выискивала лекарственные травы на потоптанных придворцовых лужайках. Позволь ей пройтись здесь хоть раз — сразу бы набила целую корзину тем, что под силу отыскать только наметанному глазу. А он бы, еле поспевая, пробирался следом, неотрывно слушая о лечебных свойствах можжевельника или персиковых косточек.       Позволь пройтись здесь хоть раз, ей отсекли бы голову.       А он бы остался навсегда заперт там, куда сейчас держит путь.       Сад редеет перед оврагом и завершается очередным мостом, куда более широким и обложенным брусчаткой. По обеим сторонам высятся статуи бронзовых драконоголовых черепах с мертвенно-пустыми глазницами. От погашенных фонарей еще веет остаточным теплом; на пыльной дороге — полустертые следы. Женьши, едва касаясь земли, ныряет в черный проем тесного зигзагообразного коридора с мелькающими тут и там ложными ходами.       Теперь он уже знает путь досконально. Теперь не нуждается в помощи стражников, которых перед тем, как призвать на помощь принцу, лишали зрения.       Теперь он уже знает, какова цена прихотям Его Величества.       Женьши переступает порог и склоняется в глубоком поклоне. Вместо излюбленной с детства смоляной сладости ладана здесь все пропитано землистой горечью гвоздики и имбиря. В выжидающей тишине потрескивают изящные длинные вазы-светильники, рассеивая приглушенный теплый свет. Под плиткой расписного потолка остывают массивные люстры с длинными кистями бахромы.       Женьши смахивает туфли и ступает на длинный красочный ковер с тонкой золоченой вышивкой, нерешительно вглядывается вглубь комнаты. Резные решетки на вытянутых окнах перетянуты искусными бумажными эстампами с растительными оттисками. Ровно между широких терракотовых колонн на подъеме высится просторный альков, полукрытый плотными бархатными шторами — такими же багровыми и тяжелыми, как и взгляд императора.       Принц не совладает с собой, непозволительно долго задерживается на его пронзительных глазах, полных живых огней. На широкой груди — шитый золотом солнечный диск с плененным внутри Великим драконом. Повязка уже снята с головы, в спокойно сложенный руках — чаша тончайшего мраморного фарфора.       Под сердцем больно сжимает, в быстрой горячей крови словно вскипает едкая сера. Женьши скрепляет под рукавами дрожащие руки, медленно вышагивает вперед, опускается на колени прямо перед чаном с парящей водой у самого подножья постели.       — Ваше Величество.       От воды веет тяжелыми маслами — сандал, иланг-иланг, нота аниса. И снова гвоздика. Тяжело дышать. Пар стягивает кончики волос в крупные завитки. Рядом свернута пара льняных полотенец и раскрытая склянка с маслом, но к ним нельзя прикасаться без разрешения.       Император отнимает правую ладонь от чаши, слегка приподнимает — Женьши хорошо знает этот язык. Поднимается, обходит чан и припадает к его ногам, неотрывно смотря в глаза.       Горячая ладонь скользит под маску, мягкие кончики пальцев чертят по губам и челюсти. Женьши затаенно прикрывает глаза.       Император ведёт выше по скуле, заправляет свисшую со лба прядь, гладит по темени, мерно тянет за тонкий шнур — узел на затылке слабеет, маска воздушно ниспадает на колени.       — Выпей.       Женьши принимает чашу. В туманной белизне фарфора этот чай красный, как разведенная в янтаре кровь.       «Сегодня велели не подавать», — невольно зазвенело в памяти.       — Новый сорт, — с тайным упоением и гордостью шепчут у самого уха.       В привычной южной горечи, знакомой еще с завтрака, невесомо рассеяно что-то медово-цветочное. Как принесенный далеким ветром дух пышного, жужжащего пчелами луга, что поднялся на сырой июльской подстилке. И совсем немного бадьяна.       Маомао наверняка бы сразу уловила, что еще сюда могли подмешать.       — Уже лучше. Но мне по-прежнему мила легкость «жемчуга», — с виноватой улыбкой признается принц, и губы его краснеют от горячей вяжущей влаги.       Император не удивляется, кивает самому себе, отставляет опустевшую чашу.       — Я не отступлюсь, ты же знаешь. Красные сорта однажды завоюют своим вкусом весь мир. Я это чувствую.       — Боюсь, брат мой, для этого придется пойти войной на весь свет.       Император опасно улыбается уголками губ, оглядывает его с головы до ног и спокойно велит:       — Поднимись.       Женьши смахивает с колен маску, с сомнением возвышается над императорским ложем, опускает взгляд. Надломлено хмурится, сжавшись всем телом. Смотреть на великого правителя сверху вниз — страшнейшее из табу. Не стоило просить о таком. И не стоило повиноваться.       Пальцы поддевают косой ворот ханьфу, принц чувствует грудью его широкую крепкую ладонь. Натяжение усиливается, и легкий пурпурный хлопок сходит по плечу до самого локтя. Женьши вздрагивает, теряет равновесие, накреняется чуть вперед — волны длинных волос спадают с плеч, слегка путаются в пальцах императора. Он не успевает просить прощения, как слышит потеплевший, вкрадчивый зов:       — Ка Дзуйгецу.       Ладонь гладит ниже, хватко огибает талию, надавливает на поясницу. Шелковый пояс расходится, щекочет мягкими концами пальцы ног. Ребра и спину пробивает холодными мурашками, стоит только губам и щетине задеть кожу.       Даже привычное «Юэ» не будоражило так, как имя родного клана. Имя, обрекающее на родство с самим Солнцем.       — Я сделал в точности, как ты просил, — император подается лицом, полной грудью вбирает его запах, горячо выдыхает в живот. Принц хватается за его плечи. — И Гёкуё, и Лихуа понесли. Рождение наследника — лишь вопрос времени.       Император возводит взгляд, и Ка Дзуйгецу сильнее сминает шелк его одежд, с мятежностью пленного вглядывается в его острые, уверенные черты. Густые смоляные волосы, забранные к затылку. Паутина морщин под ве́ками. Угловатая горбинка на носу, выступы скул — точно обточенные морем рифы, что пускают на дно великие судна.       Принц в один шаг смещается ближе, замирает между его разведенных колен.       — Теперь ты покоен за судьбу трона?       Как же непозволительно рано с такой уверенностью предсказывать будущее. Пока Ка Дзуйгецу самолично не возьмет на руки хотя бы одного здорового новорожденного мальчика, покоен он не будет.       Все, о чем он мог мечтать, — свобода. Столько лет возможность избежать бремени абсолютной власти казалась не более чем сказкой, и вот наконец — все сбывается. Обе наложницы молоды и крепки, а при дворе еще никогда не было столь надежных лекарей, способных уберечь обоим младенцам жизни.       Столько лет мечтаний. Но отчего-то он, слепо минуя облегчение, теперь думает только об одном: раз обе любимые наложницы императора беременны, с ними еще долго будет не разделить ложа.       А значит, кому-то из достойнейших суждено заменить их.       И никакими Лишу с Лоулань пыль в глаза не пустишь.       — Ты молчишь, — давящее нетерпение в повелительном шепоте.       Принц смахивает волосы за спину, упирается коленом у самого края, немеющими пальцами обвивает крепкую шею. Склоняется, вынуждая потянуться выше. Император прихватывает за бедро, позволяет коснуться себя еще влажными, искусанными губами.       Ка Дзуйгецу на миг снова видит перед собой водопад и замшелые пещерные своды. До этой секунды он не жалел, что так и не решился поцеловать ее. Казалось, тогда расстояние между ними было полностью в ее контроле — ее, простолюдинки, что чуралась и толики власти над другими.       Казалось, сам Сын Неба в тысячи раз досягаемее, чем эта девчонка. Вот он, прямо перед тобой, неутолимо не смыкает век и сжимает за оголенный локоть.       Ка Дзуйгецу размыкает губы в ответ на давление, мягко сжимает ими его язык. Император испускает тихий рык, точно наконец дорвался до желанной реликвии.       Наконец… Смерть первенца Лихуа, слухи о грамотной прачке, повисшее в воздухе облако свинцовой пудры. С того случая минул практически год. Практически год тихой гавани, бок о бок с Маомао, которая то и дело поневоле утаскивала его в свой причудливый мир, сотканный из тысяч совпадений и догадок. Ка Дзуйгецу запускает пальцы под дугу его воротника, целует глубже. Почти год блаженного забытия и попыток убедить себя, что все это было лишь болезненным сном.       И с чего он взял, что император больше никогда не пригласит его сюда? Только завидел его семейную идиллию с Гёкуё и Линли, как принялся пророчить Драгоценной подруге скорую свадьбу? Внутренне ликовать освобождению? Глупец. И надежды твои — пустое.       Он не хочет этого. Брат вынуждает выпрямить руки, неспешно снимает с него ханьфу, который слой за слоем с лоснящимся шорохом сминается на полу. Он не хочет этого. Ка Дзуйгецу прислушивается к его повелению, тянется к свертку ткани и смачивает в густой и нежной воде. Плеск мелодичной трелью разлетается по комнате, самой защищенной и самой потаенной во всей империи. Император вновь вдыхает его всего, у пупка, у сердца, у ключиц, тянет за локоть, приподнимая руку — и снова.       Еще в их первую ночь Его Величество просил не смывать с себя естественный телесный запах перед приходом. Только усиливать его. Для него это — пьянящий вкус выточенной в бою, мятежной, первородной силы, что подчиняется лишь ему одному.       Если в стенах Внутреннего двора принято считать невежество за грех, то что насчет само́й священной власти? Не развращает ли она сильнее отчаянной безвольной женщины?       — Отсюда, — император водит носом по тонкой полоске волос, что книзу все больше темнеет и густеет.       Ка Дзуйгецу прикладывает к себе полотенце и с силой выжимает, пуская влажные стрелы до самых колен. Плавно опускает руку, обтирает себя по всей длине, стараясь не задеть уздечку.       Он не хочет этого и каждый раз надеется, что в очередную встречу не поддастся манящей, властной улыбке. Что тело не отзовется неудержимым, рабским влечением — и тогда бы гневное разочарование повелителя разорвало бы между ними все связи.       Он бы мог побороться за свою свободу. Мог бы попытаться тайком от Гаошуня выкрасть хотя бы пару глотков снадобья перед уготованной ночью. Или рискнуть попросить талантливую травницу по-иному подавить в нем мужское.       Но ведь власть развращает. Прежде — его самого. Раз императорским словом что-то запрещено — он повинуется. Раз императорским словом велено принадлежать — он падёт ниц. И не вспомнит о подчиненных ему гвардейских сотнях.       Брызги крупными блестящими бусинами задерживаются на коже, пятнами расползаются по ткани.       — Шелк нельзя обдавать горячей водой, Ваше Величество, — сладко тянет принц и ловит губами его порывистый выдох.       Император нехотя отнимает руку от его омытого бедра, вслепую нащупывает на себе строгий кожаный пояс, расшитый нефритовым бисером, расстегивает. Длинный иссяня-черный жилет распахивается со спины, ниспадает к запястьям. Рисунок красноглазого дракона теряется в складках.       Ка Дзуйгецу удовлетворенно кивает, подхватывает жилет и отбрасывает к вороху ханьфу. Показательно зачерпывает еще воды, омывает себя сзади.       Он не хочет этого. Зачем он это делает? Может, страх; может, почтение; а может — долг. Раз уж ему вверена гармония и процветание всего гарема, он обязан посвятить жизнь лишь одному — удовольствию его хозяина. Потому что никто в этом мире не ровня Сыну Неба. Ведь так?       Император обхватывает его ноги, резко тянет на себя. Ка Дзуйгецу послушно взбирается, проминает коленями жесткий высокий матрас, свободной рукой ослабляет пуговицы на белоснежной рубахе. Император выжидающе замирает, рассматривает его золоченый огнем силуэт. На миг оглядывается куда-то в сторону — принц только сейчас замечает круглые настенные зеркала по обеим сторонам. И не узнает собственного отражения, отчаянно льнущего к своему повелителю.       — Ка Юян…, — нечаянно срывается с губ. Принц вздрагивает и пристыженно прикрывает рот. Взгляд напротив — вспыхивает, выжигая все до последней мысли.       Эти глаза. Ни у отца, ни у матери таких не было. Хищные и проницательные одновременно. Словно красные пески западных пустынь опалила пламенная буря, закалив их в прочное, чистое, кровавое стекло.       — П-прошу меня пр…       — Еще раз.       Принц до скрипа сжимает зубы, медлит. Припадает к его лбу и вышептывает сквозь пальцы:       — Ка Юян.       Дурманяще ароматная вода наконец обдает до пят, император крепче фиксирует на себе и скользит между бедер, сжимает ладонь. Ка Дзуйгецу со стоном вскидывает голову, роняет полотенце в воду. Твердая хватка не позволяет двинуться вперед, и он безнадежно взваливается всем весом, так и не сумев повалить на спину.       Император усмехается с его попытки, только сильнее наклоняется вперед и губами собирает пару густых солоноватых капель, невесомо обводит языком по кромке. Поспешно отводит лицо.       — Теперь масло, — почти приказом отдается в голове. И мажущим поцелуем — на шее.       Принц не сразу различает смысл слов, встряхивает затуманенной головой, мельком смотрит через плечо. Сдавливает его коленями, еле дотягивается до флакона. Невыносимо горячие руки выгибают в пояснице. Ка Дзуйгецу вдавливается лбом в его плечо, смазывает пальцы, заводит себе за спину.       — Да… — алые глаза снова устремляются к зеркалу.       А он не в силах смотреть. Силится дышать медленнее, наскоро обтирает о рубаху хлынувшие колкие слезы, вводит пальцы глубже и на миг цепенеет от жалящего натяжения. И только легкий, увлекающий поцелуй расслабляет тугой узел страха в груди.       Император, словно в награду, надавливает большим пальцем на влажный конец, аккуратно смачивает по окружности. Чуть морщится от вскрика в самое ухо.       Тот, кто прятался под именем евнуха Женьши, всегда ловил себя на непримиримом отвращении к настоящему имени. Император, возжелавший юных неокрепших девочек. Следом — император, возжелавший родного брата. Могущественный клан, извращенный дарами власти. Неудержимая, ненасытная, порченая кровь. Та, что сейчас кипела в его собственных жилах.       Он ведь такой же. Капризный, вспыльчивый, распущенный. Не способный на честность даже перед самим собой. Этот невыносимый, удушающий стыд перед Маомао — и не стыд вовсе, ведь он давным-давно свыкся со своей ролью. Не стыд — вина. За иллюзию того, что он способен отдать ей свое сердце целиком и полностью; того, что может обустроить ей лучшее будущее, только бы она оставалась рядом. Наивная, тщеславная игра в одаренного архитектора — пустых воздушных замков.       Он не поцеловал Маомао не потому, что она не хотела. Ка Дзуйгецу попросту не сделал бы этого без его позволения.       Он искренне хотел бы соответствовать самонавязанному образу владеющего своей судьбой господина Женьши — но собственная воля не принадлежит ему уже очень давно. Она в руках самих Небес, сильных, всеохватывающих и громогласных. В тех самых руках, что сейчас истязали до хрипоты. Без остатка. Все его тело и его нутро.       Ка Дзуйгецу разводит пальцы, сдавленно шипит. Император ждет еще немного, приобнимает, осторожно берет за запястье, помогает вытянуть. Сам ополаскивает его руку вспененной остывшей водой, легким массажем разминает предплечье, сведенное судорогой. Гладит по щекам и груди, целует в подбородок, утягивая вглубь алькова.       Ка Дзуйгецу выдыхает остатки напряжения, одним взглядом просит его избавиться от рубахи и приподнимается, стягивая его плотные, мокрые от брызг штаны. Подбирается, с силой прижимается плоть к плоти, вырывает ответный стон.       Император не всегда позволял полностью раздеть себя. Но когда получалось — сердце разрывало от унизительной радости. Вправду ли он хотел видеть это зрелое, возбужденное тело? Или просто упрямо добивался того, что не давали по первому же зову?       Принц трется о него до тех пор, пока не становится больно сдерживаться. Еле заставляет себя отстраниться. Смазка тянется между пальцев, и голова — кружится. Император притягивает, давит ладонью на затылок, сцепляет языки, лижет по небу. Как только позволяют вздохнуть, принц нависает и спускается ниже, упирается плечом ему под колено.       — Я хочу попробовать, — смотрит в глаза, задевает дыханием головку. — Позволь мне.       В покоях будто потемнело, ламповые блики уязвимо затрепетали. Или это рассудок вот-вот выбьет из тела.       Вместо ответа — призрачная ухмылка. Император приваливается на локти, чуть склоняет голову набок, режет испытывающим взглядом. Резко дергает на себя, роняет на спину, накрывает своей тенью. Сам спускается цепью дразняще-влажных укусов, сжимает у основания.       — Попробовать?.. — надавив тугим кольцом губ. — Это?       Ка Дзуйгецу рефлекторно поджимает вверх ноги, цепляется за густые гладкие волосы, толкается ему в рот. Впивается зубами в кулак, чтобы не сорвать голос. Широкий мягкий язык огибает головку, нажимает на взбухшие вены. С испытывающей неспешностью, вынуждая самому пробиваться глубже. Кожа горит распаленным углем и, кажется, вот-вот треснет от разрывающей неги. Он слышит глотки́ сквозь гул в ушах. Видит перед собой лицо императора, влажный блеск на острой бороде.       — Боюсь, ты еще не готов, — заключает император сквозь долгий, требовательный поцелуй.       Едва ли госпожа Гёкуё могла бы услышать что-то подобное.       — Мне почти двадцать, — принц хмурится, не открывая глаз.       — Не в этом дело. Ты просишь как слуга.       — Я и есть слуга. Никто в мире не ровня Сыну Неба.       Император прижимает вплотную, вдыхает его запах у корней волос, у кадыка, у впадины под рукой.       — Только потому что ты родился позже?       Ка Дзуйгецу оробело замирает в его руках, не находит ответа.       Император изучающе сводит брови, ловит на попытке избежать взгляда. Приподнимает за бедра, доливает масла на ладонь и обильнее смазывает у входа.       Принц охает от тягучей прохлады — и закашливается, одним махом переваленный на живот, принимает лопатками его тяжесть.       — Ещё, — грозно требуют на ухо, Ка Дзуйгецу шире расставляет колени, сцепляя руки над головой.       — Подож…       — Не обманывайся моей короной. Нас двое. Не бывать Небесам без Солнца и Луны. Тебе не дает покоя единство крови, но время смириться: мы оба владеем этой страной, и никто бы не смог вынудить тебя просто следовать приказу. Взгляни, — волосы обвивают вокруг кисти и настойчиво обращают к зеркалу: — Мы — единое целое.       Император вдавливает в постель, с жадным рыком вскальзывает. Полыхающая тяжесть гирей крепнет внутри, Ка Дзуйгецу ударяет кулаком и глушит в шелковых складках резкие надрывные стоны.       Нетерпение душит, словно петля хлыста; очертания растворяются багровым миражом. Принц упорно зовет по имени, забывается в его тяжелом, пробирающим до самой сути дыхании.       Влажные от слюны волосы щекочуще пристают к лицу, пульсация пускает крупную дрожь по мышцам. Сосущий укус на шее оттеняет кипучую, приторную боль. Ка Дзуйгецу выгибается, просовывает руку ниже и тут же содрогается от гулкого шлепка по костяшкам.       — Мне в руку, — со стальным звоном в голосе цедит император, постепенно углубляет толчки и с нажимом добавляет: — Брат.       Принц сдается, насаживается до упора, кончает в сжавшую его ладонь. Бессильно валится на живот. Ритмичные, пронзающие толчки учащаются — громкий, ударный стон бьет по слуху, плавящий жар наполняет изнутри. Горячие хриплые вздохи опаляют выступающие позвонки. Ка Дзейгецу беззвучно шепчет что-то, трется щекой о щеку. Протестующе сжимается, не позволяя покинуть свое тело, со скрытым довольством слышит, как он удивленно, умоляюще тянет воздух сквозь зубы.       — Ты и представить не можешь, какой властью обладаешь, — с безмятежным восхищением признается император, сцеловывает пот с его виска.       Сон томными, ласкающими волнами заливает сознание. Тихое шипение горящего масла. Молочная нежность шелка. Блаженная пустота вместо бешеного роя мыслей. Крепкие руки, обнимающие со спины.       «Не бывать Небесам без Солнца и Луны».       Ка Дзуйгецу сильнее вжимается в его грудь, касается губами расслабленных рук. Сквозь запертые окна не углядеть холодной россыпи звезд — и ему хочется навсегда забыть о том, что ночь сменяется днем.       Ему хочется верить, что император сказал правду. Оба они в равенстве властвуют над народом и обширными богатствами земель Ли.       Но едва ли наследный принц Ка Дзуйгецу теперь хоть когда-то признает, что повелевает самим собой.