L'ultimo incontro

Сумерки спустились на Россо Кадере, как пепельная вуаль: За окном дождь вышивал стекло серебряными нитями, а внутри, у дальнего столика, пахло горькой заваркой и влажной шерстью прохожих в тяжеловесных верхних одеждах. Аккарди сидел в углу, пальцы в чёрных перчатках сжимали фарфоровую чашку, пар давно угас, оставив на дне тёмную гущу и один аромат вокруг, настолько надоедливый и вписавшийся в ткани костюма.

Напротив, в кресле из потёртого бархата, Джулиек размахивал вилкой, как дирижёрской палочкой, с кусочком тирамису на кончике, что балансировал последним здравым смыслом в его манерной речи — это, кажется, профессиональное. Тёмный бисквит и крем, припудренный какао, угрожал упасть на розовое, окультурившее место своим существованием в нём, боа, благородно блестящее пушистой каймой. – Mein Gott, Флорентино, этот поставщик — чокнутый идиот! Его "бархат" жжёт кожу, как бумага из инквизиторского архива, ты понимаешь? Проказа под видом роскоши, – Голос звенел, звенел, как разбитый хрусталь... Аккарди едва заметно кивал, медленно и томно моргая. Шрамированная бровь приподнялась, розовые губы кривились, словно ядовитый усик цветка. – Представляешь? Клиентка в платье Morgengrauen чихнула — и ткань расползлась по шву, как гниющая плоть! – Аккарди слышал лишь задний план его говора. Мода, мода... Его взгляд тонул в руке Джулиека — тонкой, с выступающими голубыми венами в неприкрытых синими рукавами местах, которые он закатывал, когда они отходили в уборную. Пальцы в розовом лаке... Как бы они смотрелись в длинных перчатках? Шёлковых? До локтя, цвета увядающей пионы. Шальная мысль ударила, как безупречно заточенное лезвие между рёбер. ...а если бы он прямо сейчас был в чулках? Высоких, до излома бедра, из плотного розового шёлка, где по задней поверхности вилась ажурная стрелка — словно по мотивам недавних эскизов Октавии, живого воплощения декаданса, брошенного в унылую плоть этого заведения. А резинка — всё тот же ажур, удушающе-узкий, впивающийся в молочную кожу модельной фигуры. Он оставил бы алую окантовку, как ожог от верёвки, как след длительного, обезвоживающего поцелуя. – Аккарди! Ты бледный. Углеводное голодание? Передоз чифиром? – Тот щёлкнул пальцами перед его лицом, словно отгоняя наваждение. Фантазия даже не достигала апогея, но Аккарди с трудом сфокусировал взгляд и попытался ответить, проморгавшись... Да. И перчатки — до локтя, в тон чулкам, блестящие на фарфорово-белом свету с потолка в его спальне. Шёлк, обтягивающий каждый сустав, но открывающий всё чуть ниже плеч изящных рук, готовых прикоснуться в любой момент не только в его голове, резал бы его на части. Уголок рта чуть подрагивает, но это не улыбка, а тень сардонической усмешки над бездной собственных мыслей. Тёмные губы смыкаются, поджимаясь, чтобы тайно увлажниться, а то и перешептаться об одинаково неправильных мыслях, очевидно, ещё более неправильных и красочных, чем в романах сомнительного рейтинга, что подарил сам Джулиек — слюна не дай бог вытечет. Словно изломанная от собственной усталости, по собственной воле статуэтка грациозной розовой кошки, он откинулся на спинку стула так, чтобы все складки на его теле, которые образовывала водолазка, раскинулись по фигуре в тени, что до сих пор пристально разглядывали медовые глаза, нагло пропуская мимо себя то, как требовательно дизайнер замолчал, хмуря брови. Мысли сразу сбились с верного хода. Начищенный нос модной туфли впился в почву трогающегося внешнего спокойствия Аккарди — в икру, пачкая безупречно сшитые брюки, и минуя этот момент, за который бы точно отругал. Неопрятность. Негоже. Не просто бесцеремонно – с намеренной, вызывающей дерзостью. Под бархатной скатертью, в тайном пространстве между их тенями, нога начала движение, начал прорастать наглый побег. Не просто касание – это был непристойный, выверенный до изящества танец: плавное скольжение вверх по фактуре тёмной ткани, настойчивое давление в чувствительный узел подколенного сгиба, едва уловимое вибрирующее исследование внутренней стороны бедра. Махинации лукавца прочли мгновенно. Он знал,что так будет: внутри Флорентино вспыхнул алый, высококонцентрированный, бурлящий фейерверк. Яркое, алое и жгучее, как расплавленный рубин, чувство хлынуло по жилам, затопив сознание волной сладкого удушья, вставшего чуть выше атласного воротника. Сердце, сорвавшееся с ритма, забилось в грудной клетке, готовое лопнуть. Из-под розовых ресниц теперь им поощряюще любовались, уверенно, зная, что поймали с поличным, как случайно выскакивающую завитую фиолетовую нить из какого-нибудь стежка. Волна жара поднялась от самых пят, сжигая всё на пути, окрашивая шею и щёки в позорный, неприятный оттенок красного. Он почувствовал, как влага предательски выступила на ладонях под чёрной кожей перчаток, нагнетаемая ядовитым бутоном напротив. И тогда стремительно растущий вверх цветок возбуждения ударили садовым ножом по стеблю: – Ты вообще слушаешь, Флорентино? – И Флорентино услышал в нём лишь притворство — точное, безжалостное, отточенное до блеска. Каждое слово – отдельная льдинка, брошенная в пламя возбуждения Аккарди: «Ты» – шипение змеи в траве; «вообще» – презрительный щелчок по лбу; «слушаешь» – скрежет розовых ногтей по бурому мрамору спины-кожи; «Флорентино» – треск идентичного прошлому бокала вина в хватке тех же пальцев. Всё заставляло вздрогнуть – не от резкости, а от невыносимой сладости этого двойного послания. Мимика превратилась в полотно скрываемой бури: уголки губ предательски дрогнули, потянувшись вверх, расцвела лёгкая, но отчётливая ухмылка – гримаса торжества, похоти и абсолютной потери контроля, сплетённая воедино. Стремглав, с рефлекторной быстротой, Аккарди поднёс руку в чёрной перчатке ко рту. Пальцы в элегантном кожаном панцире сомкнулись у губ, будто пытаясь задушить знак удовольствия в зародыше, спрятать румянец и алый стыд щёк, и дикий блеск в глазах за веками. За барьером чёрной кожи, в тени ладони, его улыбка жила своей тайной жизнью – широкой, голодной, непристойной. Чувствовал, как кожа под перчаткой горит, как напряжены мышцы челюсти под притворно-спокойной маской. – Да, слушаю, – Выдавил он сквозь пальцы перчатки, и голос его звучал хрипло, сдавленно, словно перекрыли кислород; слово едва пробилось сквозь ком сладострастия в горле. Мысли городились лихорадочно: Он хочет этого. Сейчас. Здесь. Требует этого языком прикосновений, как делает всегда. Жар под пиджаком превращался в нестерпимую тропическую духоту, оттенённую ночной синью в приглушённом свете интерьера вокруг них, который Джулиек даже не раскритиковал. Каждая клетка тела Аккарди кричала в ответ на этот наглый, плотский вызов, поданный под прикрытием светской беседы. Затворы хладнокровия трещали по швам, выпуская наружу первобытный, ослепительный вулкан желания, который он так тщательно скрывал под маской галантности. Лихорадка. Она клокотала под идеальной линией костюма. Он видел это так ясно, что реальность поплыла: Вот он встаёт. Шаг. Ещё шаг. Бездна между столиками пройдена в один удар сердца. Тень фигуры накрывает искусителя. «Mein Schätzchen...» – выученный до чистоты каждого звука вместе с самим Октавией шёпот на немецком, грубый от сдерживаемого желания, падает на оголённую полоску кожи над чулком. Аккарди уже стоит на коленях, но после поднимается, делая это плавно, с изнеможённой усмешкой продолжая: «Ты забыл брюки, или такова часть начала представления демонстрации новой, хм... особой коллекции?» Он был живой гравюрой, воплощением декадентской красоты, застывшей в самом пышном моменте увядания. Едва различимая поверхностными приметами в дымке жара комната тонула в полумраке, пробиваемом лишь лучами закатного света, окрашивающего всё в оттенки старого золота и пыльной розы. Её лепестки были повсюду: на авторских диванах, на полу, даже на рояле – всюду царил потоп благости аристократичного аромата. Палец скользит вверх по молочно-фарфоровым изгибам мучительно медленно, к тому сокровенному треугольнику тени под шёлком перчатки на локте. Джулиек вздрагивает – как клавиша под музыкально длинными пальцами, сокрытыми за вторым слоем умерщвлённой кожи. Дыхание его срывается на короткие, горячие толчки. Тонирующая пудра на скулах тает, обнажая дикий, юношеский румянец, стыдливый и порочный одновременно. В личном наслаждении, в знании, что каждый его скандал — стерпят, упрёк — проглотят, а стон — продлят, Октавия блаженно вознёс руку, скользя кончиками пальцев по всему телу от бедра, отрывисто вздыхая напоказ, трепеща. Розовые складки шелестели, как опавшие осенние листья — кажется, он слышал это наяву. Его пальцы, скрытые тканью, коснулись собственной щеки, затем провели по линии боа. Голос, когда он заговорил, был не резким лезвием, а низким, бархатистым шорохом, похожим на звук шёлка, скользящего по коже: «Ты так жадно смотришь... Словно пытаешься разгадать узор на крыльях бабочки, прежде чем пришпилить её к доске». Прекрасная идея. «Покажись мне, Джулиек». Сладкая просьба. Тихая. Неоспоримая, и если бы не ласка голоса, был бы приказ. Он берет изящную руку, снимая с розового облака меха; уста медленно касаются выпирающих костяшек, и один видимый глаз смотрит больно и покорно. Видимо, приглашение к маленькому перформансу. «Gestatten Sie, Eure Exzellenz....» — шепнул он после, не просьбой, а частью ритуала, зная, что его "бабочка" затрепещет, как на ветру, и будет пытаться ради каждого взмаха против потоков раскалённого воздуха. На что к нему инстинктивно сделали шаг вперед с едва уловимым удовольствием в светлых глазах после того, как застали врасплох обращением. И тогда Аккарди начал вести. Не порывисто, а с медленной, гипнотической нежностью хрупкого ведения в бельмах жара прикрытых глаз, будто разворачивая драгоценный свиток. Он поднял руку на комфортную, почти церемониальную высоту, идеальную для невысокого роста, чтобы не тянуться и не напрягаться даже в бредовых грёзах. Пока что. Стройная фигура - Аккарди бранил себя за излишнюю, тупую, не такую оригинальную, какую требовал Джулиек, прямоту, сделала оборот вокруг своей оси, провожая из-за плеча следящим прищуром. Блестящие розовым элементы кокетства, которые хочется сорвать зубами, всё ещё были на нём — через упавшее боа оба давно переступили, и прямая линия плеч — продолжение ключиц, была оголена взгляду. Контраст — нагота и шёлк, прикрывающий в самых ненужных местах, сводил с ума. И этот вулкан рвался извергнуться, заливая всё внутри лавой запретного вожделения, пока чёрная перчатка безуспешно пыталась сдержать его улыбку — единственную видимую трещину в рушащейся плотине. За окнами ресторана моросило. Дождь, не ливень, а плотная, серая пелена заливала бульвар, превращая фонари в расплывчатые шары света, а асфальт — в чёрное зеркало. Внутри же, словно происходящее было в порядке вещей, по-прежнему царил тёплый, янтарный уют: приглушённый свет бра, бархатные полутона, тихий гул бесед, смешанный с щелчком серебра о фарфор. За шестым столиком, утопающим в полумраке угла, витал иной воздух — густой, наэлектризованный, пропитанный дорогим табаком и ядом взаимного влечения. Смутные мысли Аккарди, залитые жаром и редким, терпким, давно остывшим чаем сорта с тяжёлым послевкусием и нотами дыма и горечи, в попытках отвлечься от грёз, сводящихся к одному — ощущению тесноты снизу. В какой-то момент они сорвались с ритма ларго, в котором каждый жест — на вес розового золота. Очарование, что сидело напротив, концентрировалось теперь где-то внизу, плотно прилегающим лепестками друг к другу жару. Флорентино думал, что в какой-то момент точно отключится от передоза или умственного диабета всех навешанных оттенков розового. Стена в доме того же цвета — не гладкий мрамор, а грубая, оштукатуренная поверхность, покрытая узорчатыми обоями, холодная и живая под прижатым плечом. Морозный ожог впивался в лопатки, заставляя Джулиека выгнуться дугой — не от боли, а от шока контраста: ледяная твердь и раскалённые, травмированные, чувствующие лишь половиной от того, что им было положено, ладони Аккарди, впившиеся в его чулки чуть ниже подвязок. Пальцы сжимали тонкий нейлон, прижимая его к дрожащей плоти бедер, ощущая под тканью каждый нерв, каждую пульсирующую вену. «Джулиек…» — шёпот скользил по влажному идеально выдержанной длины волос виска, по раковине идеального уха, заставляя содрогаться всем телом. Общее дыхание было горячим, прерывистым веером на коже. «So zerbrechlich... so unerträglich schön im Zittern...» Слова, произнесенные на том же изысканном немецком, под стать его изысканному обладателю, от присутствия которого каждый розовый кусок интерьера вокруг казался смущенным. В ответ театрально, с надрывом последовал вздох, под который мокрые глаза закатились на миг под веки – не притворством, а невольным восторгом перед тем, как Аккарди читал его плоть, как ноты. Нет, сегодня он не заказывал мяса. Он заказал самого Бога декаданса на ужин – и получил его. Печалит только то, что вся щедрость обстановки лишь в пределах разума... Вскрик – короткий, резкий, как порванная струна внутри рояля, когда его пригвоздили к стене, а рука тут же впилась в тёмные фиолетовые кудри, не лаская, а сжимая в кулаке с безумной силой, почти вырывая пряди у корней. Флорентино сбивчиво дышал, зная, что в силах вытерпеть это совершенное напряжение цепких пальцев. Ткань на его ногах была осквернена. Изнаночный шёлк на внутренней стороне бёдер потемнел, пропитанный смесью пота и липкой, жемчужно-белой смазкой, выступившей от нестерпимого возбуждения. Резинка одной подвязки сползла, съехав к колену, обнажая полоску мятой кожи и делая позу неизвестного во всём мире в таком положении нелепой и невероятно эротичной одновременно. Одна нога, всё ещё в чулке, но с обвисшей подвязкой, беспомощно пыталась устоять. Другая – была высоко закинута на мощное плечо выше розовой растрепавшейся макушки, которую лак, увы, не удержал. Растяжка же была мучительной и неестественной до апофеоза восхищения ума – это было видно по возвышенно исказившемуся в жарком удалении побелевшему на секунду лицу. Именно таким был обычно Джулиек, когда всё шло хорошо. Рука, лежащая на узле кашне, спустила белую ткань вниз, оголяя шею жадному на жесты подобного плана глазу того виновника, что восседал теперь скорее зрителем реального шоу напротив, оголив поднявшийся на секунду от обдавшего шею хотя бы в малой степени свежим воздухом кадык. Где-то отдалённо, около себя, было слышно вызывающее, до жжения в груди знакомое, богатое хохотание. Не с Аккарди – над Аккарди. Как над нелепо пошитой вещицей, вышедшей из под чужих рук Мышцы бедра и паха Октавии дрожали от напряжения, сухожилия выступили, оголяя блаженную форму до самого каркаса – свет там дважды идеально акцентировал самые лакомые части. Аккарди держал вес легко, надёжно, как драгоценную, но непослушную своей искривлённой фигурой вазу. Разница роста делала положение обоих ещё более унизительным и открытым. Вошёл вновь. Стоя. Одним глубоким, неумолимым толчком, разрывающим сопротивление. Не медленно, не нежно – как нож, находящий кухонный держатель. Джулиек взвыл, запрокинув голову так, что напряглись все шейные сухожилия. Слёзы – не искусственные, а настоящие, солёные – выступили на ресницах и покатились по вискам, смывая тонкий слой пудры. Его взгляд, мутный от наслаждения и шока, уставился в потолок – в какую-то роскошную лепнину, что теперь плыла в слезах: «Gott, ja! Härter... zerreiß mich... du...» Рука в волосах Аккарди сжималась и разжималась в такт толчкам, то притягивая, то отталкивая, как будто он сам не знал, чего хочет – остановить это или погрузиться глубже. – …и вообще, их вкус к текстилю хуже, чем бредовая мазня Витторино после его последнего грибного трипа. – Октавия отодвинул тарелку с недоеденным надоедливым десертом – нечто воздушно-кофейное с таким изысканным презрением, будто отстранял падаль. Жест тоже был театрален, отточен – покрытых лаком кончики лишь слегка коснулись достатачно банальными завитками расписанного фарфора. И в тот же момент, в мраке под бархатной скатертью, нога с циничной нежностью продолжила свой наглый путь. Она уже не просто гладила икру длинной, неподвижной ноги напротив – теперь она целенаправленно поднялась выше, по внутренней поверхности бедра, к самой запретной зоне. Каблук туфли, сброшенный минуту назад с лёгким стуком о паркет, лежал где-то в темноте, как сброшенное некогда в мыслях смутных боа – этот звук он услышал. И вздрогнул всем телом, едва сдерживая стон удивления. Стыдливый, не ведомый раньше жар залил щёки. Его собственные бёдра, вопреки воле, почему-то раздвинулись шире под столом, давая элегантно вытянутой ноге полный доступ. Джулиек с уничижительно-спокойными бровями смотрел на несчастного надменно, находя отчаянно твёрдую причину язвительных взглядов под тканью дорогих брюк, и начал ритмично, безжалостно давить: не ласка – допрос, не просьба – требование признания. И пока Аккарди изо всех сил впивался ногтями в собственную ладонь под столом, пытаясь заглушить волны сладкого, унизительного огня, Джулиек, будто не замечая содрогания жертвы, достал из поблёскивающего в слабом свете портсигара длинную, тонкую сигарету. Тот сглотнул в ожидании приговора, следя за плавными движениями пальцев. Вот с чего всё началось. Он зажёг свёрток с чем-то сладким миниатюрной зажигалкой. Первый клуб дыма, терпкий и дорогой, вырвался в воздух, смешиваясь с ароматом алкоголя с соседнего громкого столика и дождя за окном. – …а эти "гении" от кутюр, – продолжал он, глядя куда-то поверх кудрявой головы, будто размышляя вслух, – воображают, что лампас из полиэтилена – это авангард. Ха! – И сделал глубокую, размеренную затяжку, прикрыв глаза, сымитировав одной рукой, лежащей на столе, кавычки: – это шёлк, жаккард, бархат, а не дешёвая имитация для нищих. Полиэстер - это для униформы уборщиц и чехлов на китайские телефоны. Это вульгарно… – Дым струился с губ медленной, ядовитой лентой, точно та, что стягивала воображаемое бедро. Проклятое давление усилилось, заставив Аккарди резко вдохнуть, дрогнув в осанке. – Ты как, Флорентино? Не словил ли случайно пищевое отравление от этого… кулинарного кошмара? – Разразил молчание слегка просевший, как едва ли приглушённый сыростью мех, голос, но сладкие глаза наконец упали на оголённый нерв, зажатый своей внушительной фигурой в виде друга с поникшей головой, ловя каждую микроскопическую трещину. – Всё… в порядке, – Прорезался низкий голос, сдавленный, но удивительно ровный. Он держался, шепча сквозь зубы нечто с «du bist» и нечто с «widerlicher», заставив Джулиека вновь рассмеяться. Держался, но готов был задохнуться от этой публичной, изощрённой издёвки, от ощущения, что весь ресторан вот-вот увидит позорное возбуждение, которое контролировал сидящий с ним модник. С трудом поднявшийся взгляд встретился с уже поджидающим его – глубокий омут почти открытого унижения столкнулся с розовым пламенем, что встречало похоть с тем признанием, и бездонную, почти нежную жажду подчинения этому хаосу в пушистой шерсти. Монолог о кошмарах мира с разных его уголков, о чудесной Амалии, о предательстве тканей продолжился, но его нога под столом не прекращала свою ужасную работу, против которой безвольно разогретый Аккарди ничего не мог сделать, иначе будет хуже. Сигарета догорала. Сделав последнюю, долгую затяжку, заставляя тлеющий кончик вспыхнуть ярко-красным в полумраке, он поднял руку в жесте просьбы о счёте, от которого губы Флорентино открылись в немой просьбе не создавать крайностей, но, однако, он опоздал. Потом, небрежно, изящным движением запястья, Октавия потушил её в хрустальной пепельнице, вдавливая с такой силой, что тонкий пепел рассыпался. Выдохнул остатки дыма прямо в пространство между ними, создавая мимолётную, дымчатую завесу, от которой ждущий своего приговора Аккарди и не моргнул, принимая жжение в глазах как должное. – Ну что ж, – Выпустили уже чистых выдох по прежнему сухие уста, и голос внезапно потерял жеманную язвительность, снизившись на грань октавы ниже: – допивай. Допивай до дна мой чай. – Аккарди без толики удивления медленно моргнул. – Тот, что улун с каплей мёда, да? – Этот посоветовал ему Аккарди, которому сейчас было дозволено только слушать. Опять медленно моргает. – Ты же знаешь, как я его терпеть не могу остывшим… – Жалуясь, кивнул на почти пустую фарфоровую чашку с остатками и на свою собственную чашку, из которой отхлебнул лишь раз. – Я изрядно устал дышать дешёвым алкоголем тут, Аккарди, пойдём скорее в машину… Ты трезв, значит, поведёшь без проблем. – В ответ на жалостливый тон смольные глаза поверженно ушли в сторону под элегантной тёмно-фиолетовой дугой брови. – Мгновенно. Направление – мой дом. – Розовые ногти снова мелькнули, на этот раз сжимая заклёпку кошелька с нервной силой. Не успел Аккарди возразить и потянуть руку первым к внутреннему карману пиджака: – Там ты мне, любитель грезить, расскажешь подробно. Очень подробно. О чём это ты так глубоко задумался за прелестным ужином, на который охотно согласился? Пауза. Октавия наклонился чуть вперёд через стол. Запах дорогих духов, дыма и чего-то нездорово-сладкого ударил в ноздри. Глаза напротив дотошно сузились, Аккарди узнал это сразу: острый, ревнивый огонёк, смешанный с опасным любопытством, который он не спутал бы ни с чем. – Кем была занята эта очаровательная головка? – Прошелестел ядовитый голос, оборвавшись стуком каблука о кафельный пол, перед тем сорвавшись кончиком ноги в конца твердого восхищения Аккарди. Джулиек поощряюще ощерился, видя, как словно по команде выпрямилась спина "любителя грезить" и щёки окрасил странный румянец, то ли от подозрительной трактовки, то ли от грубого прощания снизу. – Думал обо мне?.. – Аккарди тут же, отделавшись попыткой прочистить горло, медленно поднёс к губам чашку с чужим чаем, за которыми так же тянулись другие - Октавии. Пар, давно ушедший не обжёг его, но пар, сохранившийся под слоями костюма исправлял это дело - около них сформировался ореол жара. Глоток. Горьковато-медовый, как само существование недовольной гримасы напротив. После поставил чашку и поднял долгожданное внимание, зная, что будет там ожидать. В его взгляде, томном, тяжёлом, утонувшем в тем, что перед ним, не было ни страха, ни стыда теперь. Только бездонная, тёмная нежность в обмен на дерзость не потакать, и безмолвное обещание. И кивнул, почти незаметно. Ответ был ясен без слов. Дождь за окном хлестал с новой силой, смывая остатки мира снаружи. "Показ мод" только начался – водитель даже не повёл глазом, пока длинные пальцы отмеряли свою дорогу на его бедре, а с одного бока слышались разной степени дозволенности фразы. И вёл показ, без тени сомнения, Джулиек Октавия, поправляя боа и уже мысленно рисуя новые узоры контроля на теле Аккарди.