Все началось с лазарета

«Я должен создать свою систему — или буду порабощён чужой.

Я не стану рассуждать и сравнивать: моё дело — творить».

— Уильям Блейк, The Marriage of Heaven and Hell (1790)

Сюмбюль несся по дворцу подобно ветру, забыв о своей шаркающей походке. Уже который час никак не удавалось найти повитуху, которая непонятно куда запропастилась. Не сносить ему головы, ой, не сносить… Каждый уголок замка он проверил, а всех этих шайтановых прислужниц всё равно найти не мог. Нигяр-калфа подлетела к нему с лампой в руках и паникой в глазах — сразу стало понятно: повитуху она не нашла. Ни главную, ни помощницу. Сюмбюль взглядом поманил её за собой и без особой надежды вновь направился в лазарет, который уже проверял трижды. Только на этот раз… — О Аллах!.. — выдохнула Нигяр-калфа. Покатившаяся лампа никак не могла передать весь ужас происходящего. Хюма-хатун, помощница повитухи и её же ученица, висела на верёвках, а её босые ноги уже синели. Это значило, что убита она была не позднее вечера. А из склада доносились глухие стуки — там и нашли запертую Айдын. ⸻ Совсем молодая девчонка уверенно направляла роженицу, успокаивая и давая дельные советы. В какой-то момент ей самой надоело уговаривать неугомонную огненную госпожу, которая только мешала своими криками, и она раздражённо смахнула пот со лба, пытаясь поудобнее засунуть руку глубже. — Сулейман, где же ты?! Шехзаде идёт! — Дышите, султанша, не кричите. Вам нужно сохранить силы — они ещё пригодятся, чтобы вытолкать ребёнка! И так по кругу. Кто же, черти побери, вообще разговаривает во время родов?.. Лекарка, сидевшая скрытно за простынями между разведёнными коленями султанши, была в полном замешательстве. Джихан и в жизни не думала, что будет принимать роды. Её удел — перебирать травы, убираться в лазарете, лечить наложниц от простуды. В голове — множество знаний: лекарка Назира-хатун готовила её себе на замену. Но спешки не было: четыре лекарки и две повитухи — с лихвой хватало на весь гарем. У султана были свои лекари, у женщин — свои. Их миры почти не пересекались. То есть — никогда. Но сегодня всем дали выходной в честь праздника. В первый раз Джихан хотя бы хотела просто понаблюдать. А тут — сразу: роды у второй кадины, самой любимой наложницы султана. И принимать их пришлось ей — той, что ни разу этого не делала. Хитроумный Сюмбюль выдал её чуть ли не за величайшую повитуху всего мира, опасаясь гнева матери падишаха, пока не смог привести Айдын-хатун или её помощницу к началу родов. Джихан, обычно не пасующая перед трудностями, была уже готова разрыдаться. Всё осложнялось не только из-за криков госпожи, но и из-за неправильного положения головки ребёнка. Время шло, роды начались вечером — а к предрассветному часу даже не продвинулись ни на йоту. Хюррем-султан никак не могла разродиться. Джихан отчаянно стрессовала, но понимала: есть только два выхода. Либо она вытащит этого ребёнка живым и сохранит султанше здоровье… либо этим утром её повесят перед всем гаремом на ташлыке. Или, что ещё «лучше» — отрубят голову и выставят на пику у кровавого фонтана. Через полчаса Джихан уверенно вытащила младенца на свет. Аккуратно перерезала и обработала пуповину. Молилась всем богам, пока делала первый узел, второй… перерезала посередине. Не сносить ей головы, если сделает не так. Или, не дай бог, будет заражение. Или у султанши потом пупок кривой — вот уж радость. — Deus, in adjutorium meum intende. Domine, ad adjuvandum me festina… Без конца повторяла про себя Джихан, называвшая себя мусульманкой суннитского толка уже второй год, но в моменты отчаяния всё ещё обращавшаяся к молитвам детства. Святой Дух, Христос, Аллах — хоть кто-нибудь, помогите… — Девочка, госпожа! — наконец выдохнула она. — Родилась здоровая султанша… Не к кому конкретно обращаясь, сказала недоповитуха. Она аккуратно омыла новорождённую в розовой воде, обтерла чистейшими тканями, завернула в расшитое шёлковое одеяло и прикрепила оберег. Следовало бы заняться матерью, но та, похоже, спала мёртвым сном — дай Аллах, не вечным. Потому что тогда головы точно полетят. Но Валиде уже зашла и бдела. Она ранее ясно дала понять: приоритет — османский ребёнок. А наложница… так, мимо проходила. Джихан приступила к выниманию последа только после того, как передала драгоценного младенца в руки Айше Хафсы-султан. Она подавила дрожь, когда их руки соприкоснулись, и поспешила отойти. Вскоре, как только пришли другие члены династии — те, кто не уехал на войну — состоялось имянаречение. И откуда такая спешка? Боятся, что младенец встанет и убежит?.. Пока Джихан ещё разбиралась с тем, что творилось у Хюррем-султан между ног, краем уха уловила слова про солнце, рассвет и луну. Сосредоточиться не было сил. — Тебя зовут Михримах. Тебя зовут Михримах. Тебя зовут Михримах… Кажется, матриарх семьи даже произнесла шахаду, но Джихан даже под пытками не смогла бы вспомнить, что именно происходило в тот момент. Обменявшись парой слов с кормилицей, она поспешила в лазарет, где находилась её каморка. Ничто не казалось желаннее, чем твёрдая тахта и долгожданный сон. Но у входа в опочивальню было столпотворение, и между слуг можно было отчётливо разглядеть свисающие ноги… какой-то кудрявой девчонки. Кудрявой во всём гареме была только одна. Хюма. Та самая, что утром жаловалась, будто Джихан живёт легче — ведь не учится быть повитухой для монаршей семьи… ⸻ — Ну что, Гюльшах? — голос был ледяным. На грани истерики. — Скажи, что этой девчонке не удалось провести роды. Откуда она вообще взялась? — Госпожа… родилась девочка. — О, Аллах нас уберёг… Черкешенку, кажется, устроил такой исход. Конечно, лучше бы не было вообще никакого ребёнка от этой русинки, но… девочка — это провал. Полный провал. Даже не надо было заморачиваться со всеми этими убийствами. И всё равно — она оборвала все нитки. Никто на неё не выйдет. ⸻ Она открывала и закрывала склянки с травами с удивительной скоростью. В её движениях ощущалась уверенность и знание. Маленькие милые баночки содержали в себе целебные снадобья, которые могли стать ядом, если капнуть всего на каплю больше. Бережно достав мешок, она поставила его на стол. Листья фиалки радовали глаз и приносили ощущение спокойствия. Она установила доски для прессования и закрепила металлическую стойку у основания стола. Солнце начинало пробиваться сквозь окна, прогоняя остатки сна. Но Джихан-хатун не жаловалась. За три года — и не к такому привыкнешь. Взяв горсть фиалок, она аккуратно поместила их между досками и начала выжимать сок. Капли медленно стекали в маленькую пиалу. Немного масла, перемешать, герметично закрыть, перевязать бечёвкой, подписать. Бумажку — приклеить воском. Почти медитативные действия приносили покой и возвращали в настоящее. Закончив, она тихо села за стол и взяла книгу. Маленькая тетрадка рядом пополнялась заметками. Языки в ней перемешивались: латынь, французский, английский, османский. Попадались даже греческие слова. Почерк то становился чётким, то совершенно неразборчивым. День прошёл как обычно. Почти. Поздним вечером, когда она уже засыпала, в дверь лазарета постучали. Грохот был нетипичным, голоса — приглушённые. Но она сразу поняла: это Сюмбюль-ага. Едва очнувшись от полусна, она распахнула двери. — Пойдём, — прошептал он. — Повелитель зовёт тебя.