Не все потеряно.

-Чего не знаешь?   -О чем с тобой говорить, я не знаю. Мне тяжело от этого   -Ты завтра обо мне не вспомнишь, успокойся   -Это ты завтра обо мне не вспомнишь.- смотрел на нее через стекло, прижимая трубку к уху   Слышать тяжесть ее дыхания-было самой худшей пыткой   -Не говори глупостей   -Если не завтра, то послезавтра. 8 лет ты точно помнить обо мне не будешь. Я все понимаю   Его карма ему кивнула, убирая трубку от своего уха, закрывая глаза. Она боролась сама с собой, кажется, он был прав.   -Ну давай помолчим тогда.- поджав губы, рассматривал ее, что-то в ней изменилось.- Как доча?   -Никак   Соню колотило изнутри так, что он слышал этот стук за пуленепробиваемым стеклом. Она сорвется. У нее проблемы.   -В каком смысле никак?   -Андрей, она болеет   -Простудилась?   -Нет, нет, Андрей. Хочу верить, что все обойдется   -Скажи, что нужно, я все сделаю, Сонь   Хватит, она сейчас с ним уже быть не может, все.   -Да что ты можешь сделать сидя за решеткой! Боже, нашелся помощник, себе помоги!   -Сонь, ты чего? У меня есть знакомые врачи, слышишь? В Израиль если надо отправим, что у нее?   -Рак у нее, как и у отца   Взревела так, что в миг залетели смотрящие, пытаясь оценить ситуацию, но и вовсе не понимали, что с ней.   -Сонь, я…   -Помолчи, я пойду   Уходя в истерике, она решила для себя, что больше к нему не пойдет. Тяжело ей. Сейчас ее единственное спасение-это ее муж. Мчась к нему на могилу, она не переставала молиться на ее здоровье.   -Господи, помоги ты нам, ты же можешь, миленький мой, я знаю! Рано малышке, она ведь совсем у нас с тобой маленькая.   Несколько часов истерики на могиле мужа и она уже была готова лечь рядом. Но она не легла. Вместо этого встала, как будто сама земля под ней толкнула ее вверх, не дала провалиться. Она утирала заплаканное лицо и, шатаясь, двинулась обратно, туда, где её ждали страх, боль и дочь — её маленький живой кусочек.   Соня не знала, откуда брать силы. У неё не было никого, кроме дочери. Она разучилась просить о помощи, и тем более — принимать её. Андрей когда-то говорил: «Ты сильная, как мой характер в двадцать лет». Тогда она смеялась. Сейчас — выпрямила спину и пошла к больнице.   Неделя прошла как в бреду. Врачи не говорили ничего определённого, и каждая минута в ожидании новых анализов казалась приговором. Соня ночевала на стуле у кровати дочери, не смея выйти даже в туалет — как будто её присутствие могло вымолить у судьбы хоть крошку спасения.   Однажды она всё же решилась: взяла трубку и набрала номер адвоката Андрея. Тот взял спустя пять гудков:   — Соня?   — Мне нужен телефон Андрея. Срочно. Я должна сказать ему… Она…   Голос её сорвался. Слёзы не лились, но внутри всё плавилось, как в огне.   — Я передам. Не могу гарантировать, что дадут позвонить, но я постараюсь. Держитесь, пожалуйста.   Он все знал, Андрей ему рассказывал. Тот уже навел справки и готовил все необходимое для передачи ребенка другим врачам.   Через два дня охранник вызвал Андрея к дежурному телефону. Тот подошёл, не надеясь ни на что. Но когда услышал в трубке её дрожащий голос, замер:   — Соня?   — Прости, что сорвалась тогда. Я не могу без тебя. Я не справляюсь   И снова — слёзы. Не театральные, а эти, настоящие, горячие, которые прожигают даже стекло между людьми. Так в последний раз она плакала из-за мужа.   — Я с тобой, Сонь. Я каждый день с вами. Ты только не сдавайся. Ради неё. Ради нас   — Мне страшно, Андрей. Я каждый день смотрю, как она бледнеет, как перестаёт улыбаться. И я не знаю, как ей объяснить, что с ней происходит   —Ты сильная   — Я не сильная, Андрей. Я просто боюсь сильнее всех.   Его голос дрогнул:   — Мы вытащим её, Сонь. Я клянусь. Если придётся — я сдохну тут, но она будет жить. Ей помогут врачи, свяжись с адвокатом, он тебе все даст   — А если нет?   — Значит, я уйду за ней   Соня заплакала. Тихо. Почти беззвучно.   — Только не уходи. Ни ты, ни она. Пожалуйста. Дыши за нас троих. Пока я не смогу снова.   Она повесила трубку, и впервые за долгое время прошептала:   — Мы справимся. Обязательно   Соня шла по длинному больничному коридору, прижимая к груди листок с анализами. Она читала эти строки уже раз десять, как будто могла найти в них что-то новое, что-то, что упустили врачи. Но нет. Всё оставалось прежним: подтверждение диагноза, направление на курс лечения, вероятности, проценты, схемы… Математика боли.   На следующий день началась химиотерапия. Маленькая Алиса слишком хрупкая, чтобы носить на себе такое горе — лежала на кушетке, с игрушечным кроликом в руках и с капельницей в вене. Она не плакала. Она смотрела в потолок. Это больше всего и пугало Соню: в глазах дочери не было страха, но и не было жизни. Как будто ребёнок просто выключился.   Соня сидела рядом, держа её за ладошку и шептала:   — Ты должна жить, слышишь? Ради папы, ради меня… Ради себя.   Прошло ещё несколько недель. Андрей присылал письма через адвоката. Длинные, наполненные воспоминаниями, поддержкой и верой. Он писал обо всём: о том, как помнит запах её волос, когда впервые увидел Соню, Алису, как ночью в камере молится не за себя, а за них. Он умел писать так, что его слова словно обнимали. Соня зачитывалась ими, а потом оставляла письма на столике рядом с кроватью дочери, будто та могла их впитать, даже если не понимала.     Эти слова стали для Сони тем самым крюком, что вытащил её из темноты. Она наконец поняла: ждать нельзя. Нужно действовать. Лечение в России шло медленно, и прогнозы не радовали.   Через адвоката она передала письмо, где было написано:   — Ты был прав. Мы держимся. Она держится. Мы улетаем через три дня.   Когда он получил письмо, замер, прижав к сердцу письмо. Он не плакал. Просто встал, подошёл к окну и долго смотрел на свет за решёткой. Впервые за долгое время — свет был тёплым.   Алиса держалась — до последнего. Соня надеялась. Жила надеждой, как слепой — слухом. Каждую ночь молилась, просто — молилась. Обещала всё, что можно.  

***

  Почти год ее не было. Взяв остатки сил в кулак, она приехала к Андрею. Тяжело, видеть его было тяжело.   Они молчали. Минуту, может — десять. Андрей смотрел в неё, как в прошлую жизнь. А Соня — в никуда. Стекло между ними будто стало толще. Он в своём аду. Она — в своём.   — А как Алиса? — наконец спросил он. Голос дрожал   Соня посмотрела на него. Впервые за всю встречу по-настоящему. Он сразу понял.   — Только не говори, что она не выжила, солнце   Она кивнула.   Тишина стала гробовой.   Андрей отвёл взгляд. Прижал лоб к стеклу. Выдохнул. Как будто выдыхал всю жизнь.   — Прости.   Прошептала Соня, но даже она знала: это ничего не изменит.   Алиса умерла за месяц до этой встречи. Без предупреждений. Сначала слабость, потом судороги, скорая. Всё как в плохом кино: мать врывается в реанимацию, ей не дают пройти, она кричит, врачи бегают, капельницы, мониторы, писк… А потом — просто серое лицо медсестры. Руки опускаются. Всё. Сердце Алисы остановилось в 04:12 утра   Соня три дня не выходила из квартиры. Ни звука, ни слезы. Тишина, как после взрыва.   Когда она вышла на улицу, люди её не узнавали. Глаза потухли в конец. Она словно сгорела.   Похороны были скромными. Только она и старик-священник, который путает имена и молитвы. Земля была твёрдая, промерзшая, как сама Соня. Малышка была рядом с отцом, теперь они наконец встретились.   Ей казалось, что закапывает не только дочь, но и весь оставшийся смысл. Жизнь больше не имела задачи. Всё стало просто — дожить.   — А как ты?   Андрей всё же нашёл в себе силы снова заговорить. Ему было невыносимо смотреть на неё такой. Он знал, что убит, но Соня — словно стёрта.   — Я? — усмехнулась она. — Смотрю в потолок. Сплю рядом с пустой кроваткой. Слышу её голос по ночам. Придумываю, как бы она сейчас выглядела, что бы сказала. И каждый день ненавижу себя за то, что жива   — Не говори так   — А как говорить? Нас ведь больше нет. Ни меня, ни тебя. Только формальность   — Я жив. Ты тоже. Это ещё не конец   — Нет, Андрей. Конец — он бывает не с выстрелом. Он приходит вот так. Через пустой стул, холодную кровать и это стекло между нами   Он хотел ей что-то сказать. Но слов не было. Только боль. Не физическая. Та, что под кожей. Глубже. Слова ей не помогут.   На следующий день Соня проснулась с мыслью, что не хочет открывать глаза. Но жизнь всё же втянула: работа, бумаги, звонки. Люди продолжали жить, и это злило её. Будто они не заметили, как развалился целый мир.   А потом пришло письмо.   От Андрея. Написано рукой, криво, местами размазано, как будто он плакал, пока писал.  

«Моя любимая,

 

Я не знаю, как тебе писать. Как дышать, зная, что ты потеряла не просто ребёнка, а себя. Я не смею просить у тебя ничего. Ни прощения, ни слов. Только позволь мне помнить её с тобой. Она была и моим светом.

 

Каждый день я думаю о тебе. Представляю, как ты просыпаешься, пьёшь кофе, проклинаешь меня. И всё равно люблю.

 

Просто не забывай.

 

Я живу ради тебя. Даже если тебе всё равно».

  Соня перечитала письмо раз десять. Совсем не понимая, за что он извиняется. Потом сложила и положила в коробку, где хранила всё об Алисе. Рисунки. Письма. Локоны волос. Боль, завернутая в бумагу.   Через месяц Андрей снова написал. Уже короче.  

«Ты снилась мне. Сидишь на полу, Алиса у тебя на руках. Она говорит: «Андрей, не грусти, я с папой.»

Я не грущу. Я верю, что ты справишься и Алиса там под чутким взором своего папы.

Если ты захочешь поговорить— просто напиши.

Я всегда рядом. Даже если обстоятельства сложились иначе».

  По-прежнему от нее была тишина, она еле справлялась, ее вытягивала только работа, где она продолжала дело Андрея, заняв его место полностью. С его адвокатом они решили этот вопрос. Теперь она движется по-другому, отчаявшись во всем, ей оставалось только ночевать на работе, где дел было навалом.