Пора было сознаться

День не задался с самого начала. Не то чтобы Крейг был лютым пессимистом (он скорее считал себя циничным прагматиком), находился в крайней степени депрессии и собирался вступить в эмо-фазу прямо здесь и прямо сейчас, но чёртов день вправду как-то несильно располагал к тому, чтобы бежать по коридору вприпрыжку от переизбытка радости и блевать повсюду весёлой радугой, прямо как пони-мутанты из любимого мультика Триши. Хотелось скукожиться, скрючиться и сжаться так, чтобы превратиться в одну микроскопичную точку, едва различимую для постороннего взгляда. Да, обычно Крейгу было плевать с высокой колокольни на всё, что происходило вокруг него, и он своим пофигизмом сберегал себе тонны нервных клеток, но это, к сожалению, не могло продолжаться бесконечно. Уверенно вытянутый вперёд средний палец, как оказывается, спасал не от всех переживаний и не от всех врагов. Особенно плохо он помогал в реальных драках и никак не собирался залечивать ни рассечённую левую щёку, ни опухшую глазницу. Как же это было глупо. Ввязываться в какие-то драки вместо того, чтобы спокойно дойти до дома, съесть макароны, которые мама оставила в холодильнике, сесть за свою игровую консоль и задротить себе спокойно до глубокой ночи. Но Крейг просто не мог ничего с собой поделать: если кто-то выводил его из себя (что было почти невозможным, но всё же), он заменял свои беспардонные комментарии ударом прямо в рожу. А совсем недавно не сумел сдержаться и вмазал обидчику без каких-либо предупреждений или знаков недовольства со своей стороны (при этом ошибившись в рассчёте своих сил), за что моментально поплатился собственным лицом. Но это даже не было основной проблемой, порождающей в гудящей от боли голове одно сплошное уныние. Эта тупая ссора и невозможность её разрешения всё ещё вызывали в груди тянущее чувство, не дающее полноценно наслаждаться своей вялотекущей, размеренной жизнью старшеклассника, живущего где-то в самой глуши Колорадо. Завязалась эта ссора по самой глупой из возможных причин ровно месяц назад. — Милый, у тебя всё в порядке? — Крейг уже давно называл Твика всеми этими «сахарными» прозвищами, которыми обычно пользуются парочки, и не придавал этому особого значения. В последние дни Твик вёл себя подозрительно: он перестал в любой удобный и неудобный момент оповещать весь мир о том, что скоро обязательно будет пришествие какого-нибудь Ктулху и все умрут (к каким только теориям заговора он не прислушивался, когда листал новости в Интернете); вообще словно прекратил о чём-либо разговаривать и поддерживал беседу только отвлечённым хмыканьем. Общались они уже далеко не первый год, и подобным образом Твик себя ещё никогда не вёл (может быть, только пару раз замолкал в глубоких раздумьях, но не на целую неделю же), потому распознать точно, что у него творится в этой шальной голове, как обычно, по одному лишь взгляду Крейг не мог. Он знал, что Твик терпеть не может расспросы, потому что они нервируют его так же, как и сами проблемы, но докопаться до сути надо было, иначе Крейг никак не смог бы ему помочь (а тут помощь явно требовалась). — Да! — как-то резко выпалил Твик, неистово вжимая кнопку прыжка на геймпаде Крейга, и тут же произнёс следом: — нет. Я имею в виду... НГХ! Нет! Я не... Нет. Всё как обычно. Всё как всегда, просто... — он говорил тихо, почти шептал. Его руки дрожали, кнопки под его пальцами трещали. — Нет, всё плохо, — когда Крейг рождался на свет, он, видимо, решил не вкачивать эмоциональный интеллект и потратил все очки умений на физическую силу, потому это немного рваное объяснение ему дало ровным счётом ничего. — Ты в последнее время ведёшь себя очень странно. Если тебя что-то волнует, я готов выслушать и помочь чем смогу, — Крейгу нередко приходилось приводить Твика в себя после его типичных панических атак, и ещё с младшей школы, с того самого момента, когда Крейг сумел помочь Твику справиться с переживаниями по поводу Северной Кореи, получалось у него это довольно-таки неплохо. — Просто не держи всё в себе, чувак. — Я не могу. Я н-не могу! Это такой стресс! Ты не понимаешь... — Ну так расскажи мне, что с тобой, чтобы я понял, — вынес бесспорный вердикт Крейг. Он уже и сам начал волноваться больше обычного, ведь его впереди явно ждал какой-то по-настоящему страшный разговор. Не мог Твик так уклоняться от прямого ответа из-за какого-нибудь ламантина-человекоубийцы, которого нашли в Марианской впадине. Тут явно было что-то посерьёзней. Руки Твика застыли на геймпаде, персонаж на экране перестал двигаться, и его тут же пришиб, как муху, рядом стоящий жирный зомби. Твик пустым, бездвижным взглядом смотрел куда-то поверх телевизора. — Это очень плохая новость. Тебе может не понравиться, — Твик ни разу не запнулся и не вскрикнул. Чёрт, кажется, это и вправду было что-то очень важное. — Переживу. Выкладывай, — бросил, стараясь оставаться сосредоточенным и рассудительным, Крейг. — Я... В общем... Через полтора месяца я уезжаю в Калифорнию, — выпалил на одном дыхании Твик. — Я узнал об этом неделю назад. Р-родители хотят переехать в город побольше. Н-не знаю, зачем. Они меня в другую школу переведут летом, и мы больше н-не вернёмся сюда. — Крейг молчал. — Я правда не знаю, з-зачем. Я... Я... — Чел, тебе ещё только следующий год осталось доучиться в школе. Они сумасшедшие? Нахера это надо? Они же отлично знают, что ты буквально взорвёшься там в новой среде от своей тревожности, и никто даже пальцем не пошевелит, чтобы помочь тебе с адаптацией. Да и тем более... У тебя тут друзья, знакомые, и... — А-А-АГХ! Да я знаю! Крейг был готов ко всему. Но не к этой, блять, идиотской новости, произнесённой прямо так посреди спокойного, ничем не примечательного дня. Почему Твик вообще решил неделю молчать в тряпочку вместо того, чтобы сказать об этом сразу? — А ты не можешь просто отказаться ехать? Тебе же там будет ужасно трудно. Твои предки реально сбрендили уже? Чего они там опять накурились, чтобы такое внезапно выкинуть? — Не говори так! — озлобившись, вскрикнул Твик и неосторожно, импульсивно ударил кулаками по дивану, на котором они проводили бо́льшую часть своих совместных посиделок. — Я буду учиться в ад-декватной школе и поступ-плю в хороший колледж! — Крейг бросил на Твика бесстрастный, холодный взгляд. — Это они тебе так мозги промыли. Тебе ничего не помешает поступить в хороший колледж, если ты доучишься тут. У тебя же всё в порядке с оценками, да и итоговые экзамены ты сдашь хорошо, я уверен, — Крейг всеми силами старался сдержать свою злобу. Ему уже порядком надоели родители Твика: эти психопаты никогда толком ни во что не ставили своего сына. Одна только история о том, как в восемь лет Твик вышел из своей комнаты ночью, потому что услышал за дверью странный звук и подумал, что это грабители, а на него в «воспитательных целях» наставил пистолет отец, уже говорила сама за себя. Из-за таких креативных методов воспитания Твик лишний раз продохнуть не мог даже тогда, когда всё было очевидно спокойно. Ещё и кофе этот сраный... Кто вообще вбухивает в своего ребёнка чуть ли не с младенчества смертельную дозу кофеина? Они сами столько не пили, сколько выхлёбывал день ото дня Твик. Казалось бы, с чего бы Крейгу искренне презирать их? Он не был таким человеком, который мог вообще кого-либо ненавидеть до такой степени, чтобы желать ему исчезнуть (чёрт его побери, даже тогда, когда Крейга депортировали в Перу из-за печально известной четвёрки его одноклассников, которые ещё и деньги ему после этого не вернули, он злился, но не настолько, чтобы выйти из себя), но на родителей Твика эта его особенность не распространялась, потому что они в буквальном смысле превратили жизнь Твика, вполне приятного и на самом деле очень даже милого парня, в сущий Ад. — Никто мне мозги не п-промывал, Крейг! Мне б-будет легче сдать экзамены, даже если я на год переведусь в нормальную школу, а не б-буду гнить в этой глубинке. Здесь учителя без своих пособий н-ничего не знают! Я не н-настолько умный, чтобы самостоятельно во всём разобраться! — Твик всё ещё не смотрел в сторону Крейга, нервно сжимая и оттягивая закостеневшими пальцами подол своей рубашки, которая уже, кажется, была готова затрещать по швам. Веко его правого глаза судорожно, неконтролируемо моргало. — Нет, ты достаточно умный, милый. Ты и так уже... — Нет, н-недостаточно! Я н-ничего не сдам! АГХ! Мне всё равно придётся переезжать в другой штат. Когда буду поступать в к-колледж! — Твик, ты серьёзно? — Крейг неподдельно недоумевал. Твик, помимо того, что его запрягли полноценно работать в семейной кофейне по вечерам, почти из-за учебников не вылезал весь этот год, чтобы нагнать продвинутую программу, из-за чего они перестали каждый вечер пятницы проводить ночёвки и после всю субботу рубиться в приставку — что уж там говорить про совместные прогулки после школы. «Мне ещё надо дорешать вот это», «прости, мне уже пора бежать», «не думаю, что получится встретиться» — вот что постоянно слышал Крейг в ответ на свои предложения потусоваться. Если честно, он воспринимал всё это без напряга и с пониманием (тем более он всегда мог заскочить к Твику на работу и поболтать с ним, когда не было запары по заказам), но... Как можно было спокойно воспринять то, что твой лучший друг, с которым вы уже много лет подряд живёте душа в душу, прямо как парочка женатых стариканов, отношения которых прошли огонь, лёд и медные трубы, решает вдруг взять и уехать с концами за тысячу километров? Они больше не смогут смеяться на уроке в попытке состроить серьёзные лица; не будут стоять посреди коридора у шкафчиков и размеренно обсуждать насущные дела, не торопясь на уроки; не смогут соревноваться в Мортал Комбате или Фифе, в перерывах уплетая пиццу кусочек за кусочком. Не будет больше девяти часов вечера, к которым кофейня закрывается, все улепётывают по домам и они с Твиком остаются тет-а-тет с уборкой (Крейг старается каждый день помогать Твику с закрытием, чтобы тот не задерживался допоздна, пытаясь в одиночку отдраить пол, на который он всегда неведомым образом умудрялся разлить всё, что только могло разлиться, из-за предательской дрожи в руках). У Крейга ведь даже не будет возможности протянуть Твику руку, когда тот в очередной раз будет сходить с ума от своих тревожных мыслей и начнёт носиться вокруг как угорелый. Они не смогут начинать свой день с мимолётного приветственного объятия, которым завсегда обменивались утром перед занятиями. Они много чего не смогут. Много чего упустят. Они же... — Я с-серьёзно! Перестань воспринимать меня как инвалида! НГХ! Будет с-сложно, но я смогу, и... — Я не воспринимаю тебя как инвалида. Ты правда хочешь уехать? — Да, х-хочу... — тихо, запинаясь, выговорил Твик, боясь поднять взгляд и встретить перед собой хладнокровные глаза Крейга. — Да и даже если бы н-не хотел... АГХ! Вряд ли бы... — Но ты же можешь сказать родителям, что не хочешь? Может, они передумают? — Крейг, наверное, должен был поддержать Твика, сказать ему, что он огромный молодец, раз решил совершить такой смелый шаг, вышел из зоны комфорта и всякое такое, но он просто не мог. — Нет, н-не передумают! Они уже собираются выставить дом на продажу! Как ты себе это представляешь?! — А если ты прямо сильно настоишь на своём? Ты сможешь пожить у нас, например, моя мама точно не буде– — Крейг! Я уже сказал, что сам этого хочу! Почему ты продолжаешь пытаться меня переубедить?! Мне не нужны эти чёртовы советы! Я. Сам. Решил! Мне нужно уехать, и ты на это никак н-не повлияешь! — Но твои родители, они же... — Что «мои родители»?! Они здесь вообще ни при чём! — Твик срывался на откровенный крик, подняв наконец свои светлые, пронзительно хмурящиеся и протыкающие насквозь глаза. Крейг бы продолжил оставаться спокойным в любой другой ситуации, но эта ситуация была отнюдь не такой, как любая другая. — Они очень даже при чём, Твик! Они же каждый день гоняют тебя по поводу оценок, когда у тебя знаний хватает, чтобы самостоятельно уроки проводить! Понимаешь, они просто заставляют тебя думать, что ты недостаточно стараешься и тебе этого не хватит для поступления в колледж, когда ты и без того из кожи вон лезешь! Вот нафига, скажи мне, тебе другая школа, в которой не факт, что обучение будет сильно отличаться от нашего?! — Будет! Там всё будет по-другому! И я тебе н-не собака на поводке какая-то! Я с-сам недоволен своей подготовкой! Мне нужно б-больше возможностей! — Чувак, это неадекватно! Ты и так зубришь как сумасшедший, а тут тебе ещё надо будет переехать в абсолютно новое, непривычное место, где ты ни с кем не будешь знаком, и это тако– — Такой стресс! А-А-АГХ! Я знаю, Господи! Почему ты не можешь просто меня п-поддержать?! Тебе так сложно смириться с тем, что я уеду?! — Крейг резко замолчал. Его лицо из неприятно удивлённого превратилось в каменно-равнодушное — только глаза готовы были просверлить в Твике сквозное отверстие. — А почему я должен тебя поддерживать, если считаю, что это дерьмовая затея? — Ну и пошёл ты, если н-не можешь поверить в меня! — выпалил на эмоциях Твик, дёрнулся и спрыгнул с дивана, направившись в сторону входной двери. — Нет, это ты иди куда подальше, Твик, раз не можешь ко мне прислушаться хотя бы раз, — так же язвительно огрызнулся Крейг в ответ и, сам того от себя не ожидая, добавил: — иди поплачься своим всеведущим родителям-наркоманам, они же тебя обязательно выслушают, помогут и решат любую проблему своим фирменным кофе. В ответ послышался лишь грубый, тяжёлый стук двери. Сейчас, бездумно валяясь после прописанной затрещины в траве и вспоминая слово в слово то, что Крейг тогда произнёс, он глубоко сожалел о своих словах. Как ему вообще пришло в голову произнести нечто настолько тупое и... жестокое? Да, именно что жестокое. Крейг отлично знал, какие у Твика были отношения с предками и как часто он переживал из-за них, несмотря на то что их авторитет уже давно должен был подорваться в его глазах (его слепое повиновение им было скорее хорошо отработанной привычкой, чем его собственной прихотью), и решил надавить на самое больное. Зачем? В тот момент Крейг, гордо задрав подбородок, думал, что помогает Твику открыть глаза, а в настоящем Крейг понимал, что просто поступил как чёрствый мудак. Но сказанного уже было никак не вернуть, и вслед за ссорой наступило молчание. Бесконечное, всеобъемлющее молчание, что сжимало голову в тиски каждый раз, когда Крейг и Твик проходили рядом, неосознанно цепляясь друг за друга цапающимися, как спорящие из-за территории уличные собаки, взглядами. Они с того самого момента не написали друг другу ни одного сообщения, ни разу не вышли из школы вместе, как это делали обычно, не остановились посреди коридора, чтобы поболтать о том о сём. Они вообще никак не контактировали, словно позабыв о существовании друг друга. Будто вернулись во времени в тот момент, когда их выписали из больницы после их первой драки и они всеми силами избегали даже просто обмолвиться словечком или попасть в одну группу во время командной работы на уроке. По воспоминаниям Крейга, чем дольше они находились в больнице в одной палате без телевизора, телефонов и даже книг, тем сильнее спадала их злоба по отношению друг к другу, ведь слово за слово у них завязался неловкий, может быть, слишком короткий, но всё же вполне терпимый диалог, в ходе которого они выяснили, что на самом деле никто из них особо-то и не был злобным задирой (они же даже до этого самого момента серьёзно ни с кем не дрались), что не было никаких оскорблений и никто из них никого не провоцировал специально. Тогда им обоим стало как-то неуютно от того, что они, по сути, без причины довели друг друга до полуобморочного состояния, и они решили не делать эту ситуацию ещё более некомфортной и просто не вступали в контакт без надобности. Вот только, конечно же, азиатские девочки всё изменили, и Крейг был им даже слегка благодарен, ведь он никогда бы и не заговорил с Твиком больше, если бы не началась вся эта морока с яоем. — Что-то между вами произошло? — уже пятый по счёту человек спросил Крейга об этом, приводя его в тихую ярость. Он с силой стукнул металлической дверкой своего шкафчика и обернулся к Клайду, одаривая того суровым, раздражённым взглядом. — Ничего не произошло. Отвали, — в привычной себе манере вымолвил он, засовывая талмуд, представляющий собой толстенный учебник по химии, к себе под мышку. — Тебе-то вообще какое дело? Мы даже толком с тобой не общаемся. — Общаемся вообще-то. Мы же с тобой с пяти лет знакомы, в одной песочнице играли, как мне может не быть до тебя дела? Крейг, ты же знаешь, что для душевного равновесия всем жителям Южного Парка нужно каждый день видеть, как вы с Твиком ходите под ручку и делаете свою обыденную гейскую херню. Общественность начинает волноваться, и всё такое, — Клайд говорил об этих волнениях как о наступающем апокалипсисе, и это выводило Крейга из себя ещё сильнее. Он терпеть не мог, когда его пытались заставить сделать что-то, что было нужно кому угодно, но только не ему самому. Будто бы у людей своей жизни нет: почему они так норовят залезть в чужую? Ещё с самого зарождения их с Твиком дружбы Крейг сильно недолюбливал, когда кто-то зачем-то подглядывал за их посиделками в окно (будто бы это было незаметно — ага, конечно) или открыто пялился в их сторону, пока они не скрывались за углом. Нет, серьёзно, кому вообще может быть приятно, когда за ним буквально следит весь город? Даже спустя годы это раздутое внимание, к удивлению, никуда не делось. Оно, кажется, только выросло, ведь теперь девочки-азиатки подросли и, что свойственно любым азиатам, преисполнились в своём умении рисовать, из-за чего любые новые фан-арты были качественней, чем портреты Ким Чен Ына, и на них теперь могло быть изображено в прямом смысле что угодно. — Плевать я хотел, что там этой общественности нужно. Поживут и так спокойно себе, — произнёс так же беспритязательно Крейг и уж было собирался отвернуться и отправиться себе восвояси на химию, на которой он собирался очень продуктивно считать ворон за окном, как Клайд решил бессовестно разрушить его планы. — Нельзя так, чувак. Я бы к тебе так с этим не докапывался, если бы не знал, что произойдёт. Ты что, не помнишь, что было тогда, когда вы с Твиком поссорились из-за кофе? — будто бы Крейг мог этого не помнить. Все события того дня отчётливо представали перед глазами, стоило только слегка задуматься. Крейг тогда поступил очень импульсивно (Твик всегда выводил его на эмоции, на которые он будто бы не был толком способен, из-за чего он не мог, как обычно, легко контролировать всё то, что делает и говорит): он попытался отобрать у Твика чашку, в которой была уже шестая порция десятерного эспрессо, и разбил её, когда Твик решил дать отпор и оттолкнуть Крейга. Это было летом, перед тем как они перешли в старшую школу. Твик пытался заглушить этим кофе свою острую тревогу по поводу того, что «уже скоро экзамены, Крейг!», «на нас столько всего навалится, Крейг!», «нам придётся выбирать, куда поступать, Крейг!», «я ничего не успею, Крейг!», ну и, конечно, куда без коронного «мы все скоро умрём, Крейг!», потому что время, оказывается «летит слишком быстро». Он употреблял так много кофеина, что чуть ли не каждые несколько часов у него шла кровь из носа из-за повышенного артериального давления; Твик не переставал дрожать и едва мог трезво мыслить — что уж там говорить про собирание этих рассыпанных мыслей в кучу. Крейг бы мог хоть бесконечность сжимать нос глотающего кровь и пытающегося запрокинуть голову как угорелая кошка Твика салфеткой, которые он никогда не забывал положить к себе в карман перед любой их встречей, и успокаивать его своей невозмутимостью, но просто смотреть на то, как его лучший друг превращается в реального торчка, он не мог. Твик впервые на памяти Крейга разозлился настолько, что его глаза начали гореть белым пламенем. Он уже не слышал того, что ему пытались сказать, и на вид был готов растерзать Крейга в клочья, если тот сделает ещё хоть один шаг в его сторону. Всё закончилось тем, что Крейг, неожиданно обиженный таким к себе отношением, просто развернулся и ушёл. Смысла пытаться что-то донести до Твика, пока он находился в таком состоянии, не было. А кровь из носа? «Сам разберётся», — внутри сильно кольнуло, и, уходя, Крейг сжал в кармане шуршащую упаковку с сухими салфетками. Летом они всегда спали до двенадцати, к тринадцати неизменно встречались у остановки и шли гулять куда глаза глядят. На следующий день никто из них не вышел из дома. И уже после этого начался настоящий Ад. Какого-то хрена на протяжении всего дня к ним в дом непременно кто-нибудь заходил осведомиться, как там «Крейг поживает», а когда он вышел в магазин за покупками, ему не давали покоя по дороге. «Всё в порядке?», «тебе, наверное, так сложно!», «боже мой, у мальчиков в отношениях тоже бывают ссоры?», «вы же не собираетесь расставаться?», «как же мне за них страшно: что со мной будет, если они снова не сойдутся?!». Всего за день все люди в городе стали настолько подавленными, что вокруг Крейга в буквальном смысле образовался вакуум. Твик рассказывал, что он тогда опять видел отца рыдающим за кухонным столом и получил после от него суровый нагоняй, когда тот узнал, из-за чего именно они с Крейгом поссорились. Уже через два дня эта ахинея начала набирать обороты: снова повсюду развесили эти тупые фан-арты, на которых в этот раз вместо выдуманного Майкла была разбитая кружка от кофе, люди повсеместно рыдали чуть ли не каждую секунду. Крейг чувствовал себя единственным адекватным человеком во всём проклятом Южном Парке. И тогда, когда он решил выйти из дома и пригласил Клайда погулять на третий день после ссоры, тот отказался, сказав, что у него сестра собирается руки на себя наложить, потому что её «ОТП больше не канон». — Помню, — вздохнул Крейг, приложив тяжёлую ладонь к лицу. — Мы вряд ли помиримся так быстро в этот раз, — тогда Твик сам пришёл к Крейгу с извинениями. Поздно ночью он написал Крейгу, что придёт, и вправду через пару минут оказался у него под окном. Крейг, несмотря на то что всё ещё был очень зол и обижен, почувствовал внутри невероятное облегчение, лишь завидев Твика, и вышел на улицу в одной только пижаме. Твик почти не дёргался и выглядел так, словно не взял и капли кофе в рот за последние дни. Он смотрел себе под ноги, сцепив руки за спиной, и пытался вымолвить что-то похожее на «извини, я был не прав», но Крейг остановил того уставшим взглядом, спустился в своих домашних тапочках с крыльца и просто-напросто крепко обнял Твика. Они редко так обнимались, потому что вот так подолгу сжимать друг дружку мёртвой хваткой и стоять в полнейшей тишине, прерываемой лишь их общим размеренным дыханием, было слегка странно. Не то чтобы неприятно (наоборот), но странно однозначно. Крейг ни с кем больше так не обнимался. — Почему? — спросил Клайд, будто бы он не понимал, что иногда люди могут поспорить и разойтись во мнениях так, что будут дуться друг на друга годами, и это касалось абсолютно всех живых существ (включая и Твика с Крейгом, которые ну просто не могли быть всё время идеальными на потеху прихеревшей публике). — Потому что! Потому что Твик уезжает в Калифорнию навсегда через месяц, а я останусь тут, — выпалил Крейг. Ему не с кем было поделиться своими чувствами: не мог же он подойти к своим родителям с чем-то подобным? Обязательно бы в его сторону посыпались различного рода раздражительные фразы, что являются так называемой поддержкой, которая никогда и ничем не помогает. Могут ли эти бессмысленные и пустые слова удержать Твика в Южном Парке? Помочь донести до него что-то, что не может заключить в красноречивых речах самостоятельно Крейг? Нет. — Оу, чел, не думал, что всё настолько плохо, — только и смог выдавить из себя Клайд. Он поднял руку, явно желая уложить её на плечо Крейга, но тут же передумал и вернул её обратно в карман своих джинсов. — Реально отстой полный, понимаю. А зачем ему переезжать в Калифорнию? — Потому что переезжают его родители, — уже более спокойно ответил Крейг, продолжая сводить свои брови к переносице. Ему хотелось выговориться как следует. Высказать всё, что он думает по поводу этого переезда, сраной Калифорнии и родителей-мефедронщиков Твика. Выплеснуть из себя всё то, что заставляло его быть излишне эмоциональным, расправиться с этими нелогичными чувствами, найти рациональное решение. — А из-за чего именно вы поссорились? В смысле... Вы не можете продолжать встречаться на расстоянии? — Клайд, кажется, по-настоящему сочувствовал Крейгу. В ином случае он бы уже давно убежал куда-нибудь строить гримасы девчонкам в надежде, что хоть одна из них станет с ним встречаться не ради бесплатной пары туфелек из магазина его папы. — Можем. Наверное... — даже сейчас школа была пресным и скучным местом, потому что Твика не было рядом. К своему стыду, Крейг в тот самый момент, когда представил, что Твик вообще пропадёт со всех радаров и он его даже видеть толком не сможет, признал где-то глубоко внутри, что начал бы до сжимающего внутренности ужаса скучать. — Но мы поссорились не из-за этого. Твик говорит, что сам хочет уехать в Калифорнию, чтобы поучиться в нормальной школе и сдать хорошо итоговые, но я уверен, что его так предки ненормальные надоумили. — То есть ты не хочешь, чтобы он уезжал? — Нет, я не это имел в виду. Я... Я не против того, чтобы он уехал. Но только в том случае, если это и правда его воля, а не чужая прихоть, — ответил, судорожно стараясь осмыслить свои слова, Крейг. — А с чего ты вообще взял, что это чужая прихоть? — спросил Клайд, вглядываясь Крейгу прямо в лицо и задумчиво поводив руками в карманах. — В нашем захолустье и правда с образованием беда. В Калифорнии дела явно обстоят лучше. Учитывая, что в последнее время Твик превратился в зубрилу, перспектива ощутить на себе все плюсы учёбы в большом городе для него многообещающая. — Ты не понимаешь. Ты не слышал, как он говорит об этом. Я, конечно, не психолог, но он явно сомневался в этом выборе... — Ладно-ладно, как скажешь. Я в этой гейской херне не сильно разбираюсь. Но, если что, чувак, обращайся. Я всегда готов помочь, если понадобится. Прозвенел школьный звонок, хотя уроки у всех давно закончились. Крейг упёрся горящей от удара, буквально превращающейся в уголёк щекой в траву, пытаясь охладить место ушиба. Голова разрывалась от боли, смешивающейся с воспоминаниями и мыслями, внезапно накатившими на него волной, в которой он мог только бессильно барахтаться и захлёбываться. Он никогда всего этого не ощущал. Он не знал, как с этим справляться. Что вообще делать, когда теряешь контроль над эмоциями, которые всегда были послушны и ни разу не срывались с цепи, чтобы разорвать кого-то на куски, и причиняешь боль тому, кому никогда и ни в коем случае не хотел сделать ничего плохого? Когда ты чувствуешь то, что не должен чувствовать? Сердце не переставало взрываться внутри, разлетаясь на пульсирующие частички рваной, тёмной плоти. Оно беспрестанно качало горячую, выжигающую тело изнутри кровь, не давая толком сделать вдох. Они с Твиком... Они... Сейчас Крейг хорошо понимал, что именно он чувствовал по отношению к Твику. Их «отношения» всегда были фальшивкой; они никогда на самом деле не были парой в привычном для людей понимании: только и делали, что держались за руки, изредка обнимались и проводили много времени вместе. Они никогда не прикасались друг к другу больше лимита, который устанавливался и оценивался в основном моргающим от нервных спазмов правым глазом Твика; никогда не называли свои постоянные встречи свиданиями; не выглядели как два влюблённых, воркующих и обжимающихся в любом свободном уголке голубка, на которых обычно были похожи любые подростки в отношениях. Они просто всё время оставались самими собой и выглядели скорее как закадычные друзья. Тот факт, что они «встречаются», давно перестал иметь для них обоих значение и никогда не поддавался обсуждению. Они даже не целовались ни разу! Серьёзно. Они открыто называли себя геями и постоянно были вместе, но ни разу даже просто по-детски не столкнулись губами, чтобы проверить, какого это. Хотя Крейг готов был поклясться, что в моменте они всё-таки были в одном шаге от этого. Крейг помнил этот момент как сейчас и очень долго не мог перестать прокручивать его в голове. Они с Твиком лежали тогда впритык на кровати в комнате Крейга; были рождественские каникулы. Крейгу подарили на Рождество новенькую Нинтендо Свитч, и они с Твиком активно рубились на ней в Террарию (Твику никогда не покупали ничего подобного: его родители даже тут преуспели и обычно дарили своему ребёнку-невротику конструкторы лего, которые он и вправду пытался собрать, но из-за непрестанной дрожи в руках и сложностей с концентрацией внимания любой волшебный Хогвартс вмиг превращался в заброшенный, полуразваленный особняк; Твик сердечно клялся, что ему нравятся конструкторы и процесс их сборки его успокаивает, но, честно, Крейг ничего подобного и в помине не замечал). Они играли по очереди, и прямо сейчас приставка была у Крейга, поэтому Твик мирно лежал рядом, вглядываясь в движущиеся по экрану картинки и изредка давая советы. Через некоторое время он и вовсе замолк. Голова Твика была настолько близко, что его непослушные, жёсткие волосы пытались захватить щёку Крейга и построить на ней свою волосатую социалистическую империю. Вчера они победили Скелетрона, а сегодня собирались убить Стену Плоти, потому Крейг активно копался в Аду, достраивая платформу, по которой он сможет убегать во время того, как босс будет продвигаться вперёд. Поиграть в Террарию предложил именно Твик: Крейг не особо-то был знаком с этой игрой и считал её ещё одной унылой копиркой Майнкрафта, в то время как Твик, кажется, взахлёб смотрел многие прохождения и туториалы по тому, как получить или скрафтить самое имбовое оружие, пока ужинал у себя в комнате вечерами (чтобы не появляться за семейным столом и не оказываться таким образом на очередном бессмысленном допросе, он всегда говорил, что «не голоден» и «пойдёт лучше учиться», а сам брал с собой что-нибудь перекусить и закрывался в комнате наедине с телефоном). Твик однажды сказал, что летсплеи помогают ему отвлечься от учёбы, мыслей о будущем и постоянного просматривания новостных сайтов и что он частенько просто не может оторвать глаза от телефона, когда включает какое-нибудь видео про игры, словно попадает в транс. — Призывать её? Или ещё достроить платформу? — спросил Крейг, тратя свои последние блоки. Он был только рад видеть и чувствовать рядом почти не трясущегося, уравновешенного и умиротворённого Твика, потому был готов хоть целый день играть вместе с ним во всё, во что тот только пожелает; тем более Крейгу самому всегда нравился выбор Твика, невзирая на то что их вкусы в видеоиграх ни в чём не совпадали (Крейг любил шутеры и мочиловки, в которых только и делай, что кулаками махай и расстреливай всех неугодных из автомата Калашникова, а Твик любил песочницы и РПГ). Крейг постоянно думал о том, что никогда бы не стал играть во все эти странные, на первый взгляд, игры, если бы Твик ему их не посоветовал, и многое бы таким образом упустил. — Хватит. Там как раз лавовое озеро рядом. Пей зелья и м-мочи её, — Твик слегка поёрзал на месте и улёгся ещё поближе, чтобы лучше видеть экран консоли. Теперь они чуть ли не соприкасались щеками. — Хорошо, будет сделано, — с улыбкой ответил Крейг, действуя ровно по плану, который они до этого обговорили. Он активно нажимал на кнопки консоли, издающие приятный клацающий звук. Выпил зелья, выкинул куклу гида в лаву, и на экране тут же начался полный хаос: с левой стороны появилась огромная, постепенно надвигающаяся на Крейга стена из плоти (в буквальном смысле), стреляющая лазерами из множества глаз и пытающаяся через всю карту захватить Крейга отвратными выдвижными челюстями. — Н-не забывай про адских летучих мышей! — Твик ещё мог что-то разглядеть на экране среди кучи снарядов, попадающихся по пути мобов и беспрерывных атак огромной страхолюдины, а Крейг уже мысленно сдался, ловя весь попадающийся по пути урон, почти не уклоняясь и спамя то атаками, то хилками в надежде, что звёздная пушка расправится с боссом раньше, чем он сдохнет посреди Ада. — Они тебя с-со спины рубят! — Твик зашевелился, указывая пальцем в сторону летающих в правой части экрана оранжевых огоньков, которые порядком задалбывали Крейга ещё во время строительства платформы. — Повернись и убей сначала их! — Да она меня грохнет первее! — Просто убеги и расчисти п-путь, она не успеет! — Крейг сосредоточился и постарался выполнить то, что попросил Твик, до боли в пальце вжимая кнопку атаки. Кажется, с каждой секундой Твик от волнения находился всё ближе и ближе, норовя со временем, наверное, вовсе загородить своей макушкой Крейгу весь обзор. — Вот, смотри, получается! Тысяча хп осталась! — Вижу. У меня сейчас хилки кончатся, что делать?! — Стреляй из пушки! — по экрану с бешеной скоростью носились звёзды, которые они пять тысяч лет собирали ради этого самого момента. — Давай! Ещё немного! — он даже приподнялся на локтях, заметно напрягшись. — Четыреста! Д-двести хп! Давай! Немного! Чуть-чуть! И... — Да! — воскликнул Крейг одновременно с Твиком. Из динамиков послышался громкий грохот, знаменующий победу, и Крейг откинул консоль к себе на живот, поворачиваясь в сторону Твика с выражением лица, которое, наверное, было в разы восторженней и радостней чем то, которое он бы принял, если бы у него родился ребёнок. Ну а что? Столько фарма, просиженные часы в шахтах, сборы, и вот наконец-то они одолели одного из самых классных боссов игры! Вместе! — Ты сделал это! С первого раза! — Твик судорожно потряхивал Крейга за плечо дрожащими, содрагающимися в бессознательно жёстких конвульсиях руками и расплывался в кривой, счастливой улыбке. Они смотрели друг другу чётко в глаза, не отрываясь ни на миллисекунду. Твик находился чуть выше, почти нависал на Крейгом. Постепенно их улыбки расплавились, растаяли, размякли, превратились в расслабленные губы; полные искр взгляды сцепились так сильно, что разлепить их уже не представлялось возможным, и глаза медленно, тягуче заполнились чем-то мягким, нежным, блестящим; лица сблизились настолько, что Крейг ощущал своими носом тёплое, слабое дыхание замершего Твика, и у него по спине побежали мурашки. Даже тогда, когда от консоли донёсся звук смерти от мобов, они не сдвинулись с места. А после Твик доверительно опустил свои светлые ресницы, оставляя лишь маленькую щелочку между веками, чтобы подглядывать, и приоткрыл губы. Это был не намёк, не просьба, не призыв, не действие, это был немой, неуверенный вопрос «хочешь ли ты поцеловать меня?». Пытаясь унять боль в животе, Крейг перевернулся на бок. Вся его одежда была грязной, растрёпанные волосы утопали в пыли. Он думал о том, что случилось бы, если бы он в тот момент понял, что именно спрашивал у него Твик, и не отвернулся бы, поднимая консоль с живота и начиная беспричинно громко, словно пытаясь разорвать этот тихий, расплавленный момент в клочья, сетовать на то, что они отвлеклись и поэтому их захерачили адские летучие мыши. Что было бы, если бы он ответил «да»? Они бы... Правда поцеловались? Они бы с Твиком поцеловались... Внутренности Крейга сжались, только лишь он представил себе, какого бы это было: целоваться с, мать его, Твиком у него на кровати, в полной тишине, наедине друг с другом. Не переставать чувствовать своим лицом, своей кожей его разгорающееся дыхание, заставляющее собственные лопатки дрожать в попытке смахнуть мурашек со спины; чувствовать его слабо вздымающуюся грудную клетку, его двигающиеся под тёплой, шуршащей одеждой при каждом прерывистом вдохе косточки; чувствовать запах его колючих волос, запах его сухих губ, запах его нежных, теплеющих щёк. Мягко. Было бы так мягко целовать Твика. Крейг корил себя за то, что не сделал этого тогда. Всё было бы по-другому. Всё было бы... Чёрт-чёрт-чёрт. Страшно. Чертовски страшно, когда начинаешь понимать, что безвозвратно рушится всё то, что ты выстраивал годами, а сейчас остаётся лишь смотреть на руины, вспоминать прошлое и мечтать вернуться туда, дабы поступить иначе. Хотя бояться было уже поздно. Ничего нельзя было вернуть. Сегодня была дискотека для старшеклассников, которые пока не дожили до своего окончательного выпуска: просто танцы в спортивном зале и выступление школьной музыкальной группы в честь окончания учёбы и скорого наступления лета. Полтора месяца назад Крейг и Твик планировали прийти вместе, съесть по кусочку пиццы, выпить по стаканчику колы, послушать немного музыку (может, потанцевать, но ни Крейг, ни Твик не были любителями этого занятия и на вечеринках и подобных мероприятиях танцев всеми силами избегали) и уйти на ночёвку к Крейгу, во время которой они бы допоздна играли в видеоигры и просто наслаждались компанией друг друга и тем, что завтра не надо будет рано вставать и переться в школу. До дискотеки оставалось несколько часов. Твик, кажется, собирался пойти туда. Только без Крейга. Глупого, недалёкого идиота, который решил подраться и теперь лежал в траве, не находя сил даже на то, чтобы подняться и с позором свалить домой. Идиота, который потерял над своими эмоциями контроль окончательно и врезал Эрику Картману, самому последнему мудаку, который, судя по своему поведению, словно сам напрашивался получить по роже прямо у всех на глазах, когда пора было расходиться по домам после уроков. Крейг, честно признаться, давно не дрался. Ещё с класса седьмого он стал чуть ли не самым миролюбивым и пацифистским парнем на свете — так по крайней мере думали окружающие, а на самом деле Крейг вовсе не предавал свою идеологию «кулаки всё решают»: просто причин доказывать что-то исключительно с помощью физической силы с постепенным взрослением становилось всё меньше и меньше. Никто к нему не приставал, не приводил в неистовство, не бросал вызов и не начинал игровой поединок как в младшей школе, когда они целыми днями представляли себя супергероями, персонажами РПГ, пиратами или космонавтами. Со взрослением жизнь становилась в разы скучнее, но взамен Крейг стал чувствовать себя ещё более... Уравновешенным и пресным? Он и до этого особенно взрывным нравом не отличался, но, прожив достаточно времени в Южном Парке, сумасшедшем городке, в котором что ни день — то новое происшествие, имеющее потенциал стать сюжетом для фильма ужасов, он словно достиг эмоционального дзена, некоего ультимативного пофигизма. В последний раз он дрался ещё в средней школе. И угадайте, с кем? Ответ слишком очевиден. Эрик Картман был неисправим. Только в тот раз драка началась по более весомой причине, чем сейчас, и, опять же, всё сводилось к криптониту Крейга — Твику. Тот был словно мишенью для неудачных детских приколов и насмешек, несмотря на то что отнюдь не являлся каким-нибудь фриком или аутсайдером: он почти всегда был частью их мальчишеской тусовки, и многие пацаны считали его вполне неплохим парнем. Но это никогда не мешало бросить в сторону Твика колкий, крайне оригинальный комментарий, связанный с его острой паранойей, которая время от времени была настолько сильной, что Твик готов был залезть в собственный шкафчик, опасаясь нашествия гомункулов, выращенных правительством в качестве биологического орудия. Крейг и сам замечал, как иногда ему становилось смешно от этой абсурдной паники Твика, и он иногда специально подходил к тому со спины, чтобы заставить его вздрогнуть от своего слишком протяжного, чтобы испугать любого адекватного человека (на Твике всегда работало), «бу-у-у!». Он не хотел обидеть Твика, но не считал это чем-то значительным. Тем более так делали все, и Твик часто сам быстро приходил в свою относительную норму после очередных высказанных вслух опасений по поводу золотых рыбок-людоедов, выращенных даяками и подселенных в туалеты американских школ ради свежего детского мяска. Так оправдывал себя Крейг ровно до того момента, пока всё это не переросло в нечто куда более серьёзное. — Где Твик? Чел, понятия не имею. Я думал, что его родители забрали пораньше. Он что-то говорил про то, что они собирались показать ему сегодня, как правильно принимать и проверять партии кофе от поставщиков, — Клайд удивлённо поморгал, с показательным усердием, свойственным каждому латентному неряхе, намывая свои руки в раковине. В туалете, кроме них, никого не было. — Мне он об этом тоже говорил, но я точно помню, что его просто должны были забрать на машине после школы. У вас же с ним физика совместная только что была? — Крейг стоял рядом, изо всех сил стараясь не глядеть в сторону большого зеркала, повешенного над раковинами, в котором отражалось не привычно сложенное, нейтральное, ничем не примечательное выражение, а что-то незнакомо взволнованное. Нахмуренные брови, блестящие глаза, поджатые губы. Он не признавал в этой обеспокоенной совокупности черт своего собственного лица. Будто в зеркале стоял его двойник; напуганный доппельгангер, пытающийся обмануть чувства настоящего Крейга. С Твиком же не могло случиться ничего серьёзного? Что бы могло произойти с ним посреди такого обыденного дня? Он же даже не попадал по критериям ни в одну из групп потенциального риска (он не был ни чёрным, ни евреем, ни рыжим, ни нищим, ни нацистом и т.д.). — Ну... была, но его самого там не было, — Клайд продолжал тереть свои пальцы друг о друга, пытаясь вспенить дешёвое желеобразное мыло, предел вспенивания которого составлял два небольших пузырька. — Скоро звонок будет, нам ещё надо успеть переодеться на физкультуру, Крейг, — произнёс Клайд, посмотрев на свои наручные часы и тут же выключив воду, чтобы небрежно вытереть ладони о футболку. — А куда он мог деться? — спросил настороженно Крейг, решив вытянуть из Клайда всю возможную информацию. — Он на сообщения не отвечает, — жизнь в Южном Парке давно научила юного Крейга никогда не оставлять без внимания подобные происшествия, ведь любая, даже самая маленькая странность среди серого полотна обыденности, может перерасти в катастрофу мировых масштабов. Тем более не хотелось, чтобы целью этой катастрофы становился Твик, который одним лишь своим существованием олицетворял нервный срыв. Смотреть на то, как твой лучший друг по-настоящему сходит с ума, и не иметь возможности ничего предпринять по этому поводу, кроме банального «выслушать и побыть рядом» (что, к сожалению, работало через раз), было для Крейга пыткой. — Чего ты так нервничаешь? Ничего с ним особенного не случилось, я уверен. Наверняка родители забрали. Пару раз так уже было. Давай, пошли быстрее на урок! Или нас опять заставят наматывать круги вокруг школы вместо футбольчика, — Клайд по-дружески толкнул Крейга кулаком в плечо, дабы привести его в чувство. Тот лишь насупился, но решил не врастать ногами в грязный туалетный кафель и отправился следом за Клайдом. Уже по пути в раздевалку Крейг услышал громкий голос Эрика Картмана в спортивном зале и остановился перед приоткрытой дверью. Клайд встал в ступор рядом, пару раз открыл и закрыл рот, как недоумевающая рыба, явно желающая высказать своё недовольство вслух, но вскоре тоже прислушался. Картман словно специально говорил так громко, чтобы Крейг смог расслышать каждое его слово: тот привычно, как и каждый божий день, болтал со Стэном, Кайлом и Кенни — чёртов квартет идиотов, которые даже к средней школе всё ещё не стали учиться на своих ошибках. — Да, пацаны, я вам реально говорю! — он получил в ответ озадаченное «серьёзно?» и порцию чьего-то хохота. Эрик Картман всегда ходил по лезвию очень острого ножа: в какой-то день он мог сотворить такую хрень, что даже Иисус не смог бы отмыть с него этот грех и все восемь миллиардов жителей планета Земля (и ещё квадриллион инопланетян вдобавок) обратились бы против него, а в другой день все вокруг (включая и самого Крейга — не раз он сам ловил себя на этом) бы без зазрения совести смеялись над его шутками и считали бы весьма харизматичным, умным парнем. Вот только главная проблема заключалась в том, что на самом деле Картману было максимально плевать на то, насколько этот нож остр: он совсем не чувствовал боли от падения или хождения по нему. Он чувствовал только наслаждение, следя за тем, как меняются лица людей и как они реагируют на его очередной проступок. Ему нравилось, когда его ненавидели и не могли ничего ему сделать в ответ. Такой вот ублюдок-манипулятор с комплексом неполноценности. По-другому описать его Крейг не мог. — Скоро в школе будет обстрел геев. Нас всех здесь запрут, как евреев в концлагерях, и заставят раздеваться, чтобы проверить, геи мы или нет. — Жиртрест, ты совсем уже? Кому это надо? — спросил недовольно Кайл, который, кажется, в очередной раз разозлился из-за того, что Картман постоянно не к месту упоминал евреев, чтобы его задеть. Все сравнения, метафоры и прочие средства выразительности, разукрашивающие речь Эрика, строились исключительно на еврейской тематике. — Да. И как они вообще собираются проверять, гей ты или нет путём раздевания? Это же невозможно, — поддержал, как всегда, Стэн. — Это всё правительство. Они постепенно уничтожают геев, пока перед всем миром прикидываются толерантными, потому что по прогнозам демография США потерпит кризис из-за ЛГБТ через пару десятилетий. И это всё при поддержке индусов: именно они изготавливают для Америки чипы, которые попадают в наше тело через питьевую воду и сканируют нашу ориентацию, а потом на ваших яичках появляется зелёный или красный свет как результат теста, — Крейг был на сто процентов уверен (хоть и не видел всей картины из-за двери), что в этот момент Баттерс с боязливым выражением лица оттянул резинку своих трусов. — Что за бред! Ты себя слышишь? Откуда ты вообще взял эту информацию? — Кайл начал закипать. Даже Кенни что-то пробормотал через свой капюшон, решив не оставаться в стороне, и тихо рассмеялся. Картман театрально нахмурился, опустил глаза к полу и тяжко вздохнул, будто бы сейчас готов был открыть друзьям секреты Пентагона. — Вчера я познакомился с Раджешем, — сказал он и моментально замолчал. — Что? Какой ещё Раджеш? — спросил Кайл озлобленно. — Индус. Он работал на правительство США, а теперь живёт в шкафу у Кенни со всеми своими семью бабушками и двадцатью сыновьями, — Кенни перестал смеяться и прокричал вполне членораздельное «эй, неправда!». — Заткнись, Кенни. Ты же сам говорил, что у тебя в последнее время сильно воняет куркумой в комнате. Поддержи обездоленных и не будь скотиной, — Кенни закатил глаза. — Раджеш рассказал о том, что совсем скоро ФСБ придут в нашу школу, чтобы истребить всех геев. — Просто заткнись уже, жиртрест. Наверняка этот Раджеш и все его семь бабушек просто твои очередные альтер эго. Никто не станет приходить в школу и отстреливать геев, — выдал вердикт Кайл. — Посмотрим потом, что ты будешь говорить, когда вы все голые будете стоять перед ФСБ и показывать им свои светящиеся яички, — выдал Картман и рассмеялся так заразительно, как только мог. — И зачем ты нам это рассказал? — поинтересовался потягивающийся и разминающий руки Стэн. — Мы же не геи, нам нечего бояться. — Откуда вы знаете? Может, азиаты уже имеют на вас виды! — Картман! — вмешался в диалог за полверсты Крейг и быстро, чуть ли не бегом вошёл в спортивный зал, так и не переодевшись и кристаллически забив на то, что физрук отпинает его за не надетую перед заходом в зал спортивную обувь. Этой информации ему вполне хватило, чтобы сопоставить все факты и догадаться, что на самом деле произошло с Твиком. Стоя у дверного проёма и выслушивая весь этот бред, он с каждой секундой выходил из себя всё сильнее, и даже тяжёлая ладонь Клайда и его невозмутимое «стой» не смогли остановить его. Крейг пёр в сторону Картмана, словно бык, завидевший скачущего вдалеке с красным платочком тореадора. Кулаки чесались и зудели, переносица гудела от того, как сильно к ней сдвигались потяжелевшие брови, верхняя и нижняя челюсть неприятно столкнулись друг с другом, будто пытаясь разорвать, размять и измельчить что-то. Разъярённые глаза Крейга сцепились со смеющимися, искренне радостными глазами Картмана. Он прожигал Картмана взглядом, а тому лишь нравилось получать эти страшные ожоги, несовместимые с жизнью. — Куда он убежал? — спросил сквозь налившиеся металлом губы Крейг, даже не утруждаясь пояснить свой вопрос: Картман и без того всё понимал. Он сделал это специально. Сначала выдумал всю это чертовщину, приправил её парочкой реалистичных точностей, возможно, даже принёс какой-нибудь «чип» или другую «улику» и показал всё это в первую очередь Твику. Хотя нет... Весь этот план был изначально нацелен именно на Твика. Кто бы ещё до самой что ни на есть паники поверил бы в подобную брехню? Так ещё и, сука, подобрал именно тот день, когда Твик был особенно восприимчив из-за того, что почти не спал и следил за недавними афгано-пакистанскими конфликтами. В таком состоянии он мог поверить во что угодно. Рассказал, потом посоветовал спрятаться и теперь явно хотел всем поведать о том, как сильно испугался из-за данной новости нервозник-гей. Если бы Крейг его не прервал, то он уже во всю голосину ржал бы — в этом можно быть точно уверенным. — Не понимаю, о чём ты, — проговорил с самым невинным видом Картман. — Ты тоже испугался, Крейг? Боишься, что тебя уничтожат? Я бы посоветовал тебе... — не успел Картман договорить, как Крейг, не медля и совсем не собираясь сдерживаться из-за каких-то там школьных наказаний и выговоров, ударил с размаху того прямо в мягкую, едва различимую скулу. Крейг бесповоротно слетел с катушек, ведь после первого удара он толкнул за плечи неповоротливого, совсем бездарного во всём, что касалось физической силы, Картмана на пол, налетая на того сверху и впечатывая свои белые, трещащие костяшки ему уже в другую щёку. Руку пекло и разрывало от тупой боли, но Крейгу было плевать. — Говори! Куда он ушёл?! — его грудная клетка разрывалась от слепой ненависти, превращающейся вкупе с такой же слепой яростью в коктейль Молотова, заставляющий всё вокруг полыхать, утопать в скребущих разум языках пламени. Кипящая вокруг жизнь смешалась в одну непрерывную агонию. Крики, смех, треск бьющихся друг об друга костей и шуршание одежды. Естественно, никто не побежал их разнимать. Все были только рады тому, что этот серый день наконец-то разбавился очередной дозой интрижек, насилия и детских боёв. Преподаватель физкультуры даже начал увлечённо делать ставки на то, кто победит. — Он в кладовке! — визжащим голосом выдал сопротивляющийся Картман, который завтра наверняка и не вспомнит о том, что его били, а он кричал, как свинья, которую решили порубить на части самым жестоким из всех возможных способов. Он никогда не чувствовал себя униженным или в чём-то виноватым. Никогда. А ведь он сделал всё это специально! Всё это было подстроено! Даже то, что Крейг будет проходить рядом и в любом случае услышит об этих новостях! Вот только Картман никак не мог предугадать, что циничный, эмоционально уравновешенный прагматик Крейг моментально решит вместо бесполезных расспросов полезть в дело с кулаками. Просчитался, жиртрест. Крейг хотел влепить тому ещё пару смачных ударов, разбить что-нибудь на этом сморщившемся лице, но его неожиданно потянули в сторону. Клайд подоспел. Решил спасти личное дело Крейга от выведенной идеальным почерком ПК директора заметки «вступил в драку с не проявляющим в его сторону признаков агрессии одноклассником и нанёс ему тяжкие телесные повреждения; воспитательная беседа проведена». После того как все поняли, из-за чего именно Крейг решил избить Картмана, серьёзно подшучивать над Твиком никто больше не осмеливался. Не то чтобы Крейг внезапно стал его храбрым защитником и начал бросать весьма неодобрительные взгляды в сторону любых недоброжелателей, которые желали выдать очередной, уже ни капли не смешной прикол по поводу эмоционального состояния Твика... Просто сам тот факт, что Крейг был привязан к Твику настолько, что готов был сойти с пути «пацифиста» и не чурался отметелить кого-нибудь хорошенько за «бытие тем ещё говнюком», отпугивал любых задир. Крейг даже слегка стеснялся того, как время от времени смотрели в их с Твиком сторону люди, и считал, что в тот раз он сильно переборщил (но поступить иначе просто не мог). Будто бы он и Твик были неразлучной парой, связь которой была заключена клятвой на крови, а не двумя обычными подростками. Будто бы у них всё было настолько серьёзно, что они готовы были убить друг за друга. «Но разве просто друзья не стали бы так же защищать друг друга?» — задавался Крейг постоянно этим вопросом, прокручивая в голове события того дня. Рвущая боль в пальцах; сильно тянущий его в сторону Клайд; сбившееся, поверхностное дыхание; бегающий по сливающейся в единое целое, скандящей что-то рвущее барабанные перепонки толпе взгляд — воспоминания были настолько свежи, будто это произошло вчера. Всё ещё не отступивший прилив адреналина, заставляющего сердце то замирать, то болезненно захлёбываться разъедающей внутренности и беспрестанно пенящейся кровью, подтолкнул Крейга вырваться из хватки Клайда и рвануть в коридор, к той самой кладовке, в которой уборщик хранил моющие средства, тряпки и швабры. «Почему меня заставляют чувствовать смущение и стыд из-за того, что я просто хочу защитить своего друга и не собираюсь молча смотреть на то, как над ним издеваются? Даже если Твик и вправду преувеличивает. Даже если это вправду настолько абсурдно, что в иной раз хочется рассмеяться ему прямо в лицо. Даже если я сам не до конца понимаю природу этой паники. Даже если каждый человек вокруг позволяет себе посмеиваться над ним. Даже если я сам позволял себе это. Почему внутри всё кипит? Почему все вокруг бросают такие "многозначительные" взгляды на нас? Это желание ненормальное? Не дружеское?» «Как это остановить?» — внутри всё зудело, грудную клетку распирало от ядрёного раздражения и непонимания. Крейг схватился рукой за сердце, пытаясь сквозь свою тонкую серую футболку расчесать кожу грудной клетки и медленно переворачиваясь на другой бок (трава под его левой щекой сильно нагрелась, и жар, идущий от неё, стал невыносим). Тогда за бегущим Крейгом не поспел никто из учителей или учеников, даже несмотря на то что он резко остановился перед дверью в кладовку, с минуту размышляя о том, стоит ли заходить и если да, то что вообще стоит сделать в первую очередь? Будет ли Твик его слушать? Не испугается ли ещё сильнее? Да и был ли он на самом деле в кладовке? Вдруг несанкционированно сбежал из школы и прямо сейчас прячется где-нибудь в помойке, стоящей посреди самого непроходимого переулка Южного Парка? Крейг задумчиво приложил дребезжащие костяшки к холодной, гладкой двери, готовясь постучать, и простоял так ещё секунд тридцать, то занося руку над дверью, то пытаясь засунуть её глубоко в карман джинсов. Сколько уже Твик просидел там? Часа два с половиной? Было страшно даже просто представить, в каком состоянии тот находился за этой чёртовой дверью, но Крейг себя переселил, сделал пару глубоких вдохов и выдохов, пытаясь выдавить из своих внутренностей весь адреналин и успокоиться, и тихо-тихо постучал, произнося своим неожиданно ровным и собранным голосом: «Это Крейг, я сейчас зайду». Со скрипом он отворил своими отпустившими всякое напряжение пальцами дверь, впуская в тёмное, пыльное помещение толику света. И вправду. Твик был тут. — З-закрой дверь! Они заметят меня! Они найдут меня! — он сидел на полу, вжавшись скруглённой спиной в угол, защищаясь большим ведром для мытья полов и часто моргая из-за света, идущего из коридора. Его волосы были растрёпаны сильнее, чем обычно — это всё, что успел разглядеть Крейг. — Как скажешь, — и он вправду притворил дверь. Только перед этим зашёл в небольшую комнату сам, оставляя их двоих в кромешной тьме, внезапно начавшей давить на кожу Крейга, словно он сейчас прыгнул в глубокий бассейн. — А-А-А! Они уже п-пришли, да?! Они уже т-там?! — попытался прошептать Твик, но он его шёпот звучал больше как задыхающийся вопль. Крейг плохо запомнил расстановку предметов вокруг себя, но сумел каким-то образом нащупать пальцами стенд с моющими средствами и двинуться в сторону Твика. — Никого там нет и не будет, милый, — Крейг почувствовал себя слоном в фарфоровой лавке, ведь он случайно задел локтем какую-то бутылочку, и она с глухим стуком ударилась о землю, покатившись в сторону. Твик вздрогнул, заскрипели колёсики ведра, стоявшего перед ним, и теперь Крейг мог сориентироваться по звуку. — Н-нет, они должны прийти! Он-ни придут! Я в-вчера читал про то, что... — Можно я присяду рядом? — спросил Крейг, отодвигая ведро, за которое Твик цеплялся как за пуленепробиваемый бронежелет. — НГХ! — приняв данный ответ за положительный, Крейг плюхнулся на пыльный пол рядом, скатившись спиной по стене и, кажется, содрав немного штукатурки (школа разваливалась на глазах: её будто бы из мела строили, а не из привычного американского картона). — Картман наврал тебе с три короба, — без обвинений, без наезда, без злости. Спокойно. Крейг говорил так спокойно, как только мог. Иногда ему даже начинало казаться, что Твик немного успокаивается каждый раз, когда слышит сухой и монотонный голос Крейга, постоянно гундящего себе в нос из-за проблем с насморком. Твик сидел на расстоянии, но Крейг даже так мог чувствовать дрожь, идущую от него импульсами по тонкой стене. Растянув перед собой ноги во всю длину и подняв взгляд в чёрную пустоту потолка, будто бы он мог хоть что-нибудь увидеть в этой темени, Крейг продолжил: — он просто хотел посмеяться над тобой и выдумал эту дурацкую историю с правительством и индусами. — Но н-нет! Я читал... Я вчера... АРГХ! — ткнуть Твика носом в то, что данная выдумка была очевидным сюром, для Крейга было равносильно издевательству. Будто Твик мог самостоятельно решать, что ему чувствовать и чего бояться. Не решил же бы он тогда осознанно проживать почти каждый день, как самый худший кошмар, пугаясь даже самых безобидных вещей? Крейг уже не пытался смотреть на приступы Твика рационально и почти научился успешно проявлять эмпатию по отношению к нему. — В статье. Там в Индии н-нашли завод п-по производству странных чип-пов. Которые. Собирались... В-вживлять кому-то! АГХ! Они точно п-против геев! — И вправду странно, Твик, — вымолвил Крейг, пытаясь согреть пальцы и растирая их, ведь в этом помещении было ужасно прохладно из-за того, что весеннее солнце сюда никогда не доходило. — Но я побил Картмана, и он сознался, что обманул тебя. Так что, может, эти чипы были для чего-нибудь другого, детка? В статье же про их предназначение ничего точного не говорилось? — таким же нудным, тихим голосом вымолвил Крейг. Он почти не врал, когда говорил о том, что Картман во всём сознался. — Ч-что?! Ты ч-ч-что?! Зачем?! — тут же переключился на новую новость Твик, вздрогнув от неожиданности и начав возиться с подолом своей рубашки. Крейг дышал размеренно и глубоко. Его клонило в сон из-за внезапно упавшего с плеч напряжения; мóрока, оплетающего сознание, и присутствия рядом в этой скромной, пустой тишине Твика. — Он ж-же... Он же... Он... А вдруг он работает на п-правительство?! Крейг, ты не подумал об этом?! — Твик внезапно схватился своими жёсткими, состоявшими, кажется, из одних только костей пальцами за плечо Крейга, начав того неконтролируемо трясти. Он часто так делал, словно стараясь передать Крейгу через кровеносные сосуды и холодный пот свои эмоции и привлечь его внимание к ним. — Он же... У него связи. Они нас найдут! Н-найдут! — Я тебя уверяю, не найдут, милый. Хочешь, давай просидим здесь до конца уроков, чтобы ты был точно в этом уверен? — Твик по ощущениям всё ещё дрожал, но в этот раз он не нашёл, что ответить, и лишь промолчал, обречённо убирая свои резкие, острые руки от Крейга. Крейг не был фанатом отмораживания жопы на полу в кладовке с молчаливой компанией в виде швабр, но он готов был потерпеть столько, сколько потребуется, потому что отлично понимал, что по-другому он Твику не поможет. Никаких логических доводов, никакого решения проблем, никаких неоспоримых фактов. Просто нахождение рядом. Через несколько долгих минут, в течение которых Крейг чуть не захрапел, Твик расправил свои плечи, перестал в обморочном приступе трястись и, последовав примеру Крейга, прислонился спиной к стене, нерешительно, заговорив по-настоящему тихим, глухим голосом. — Ты правда... побил Картмана? — Ага. Физрук на меня вроде даже двадцать баксов поставил. Я пару раз вдарил ему по роже и опрокинул на пол, — пока говорил это, Крейг улыбался, будто вспоминал один из самых счастливых моментов в своей жизни. Да, это было жестоко, но Крейг нисколечко не жалел. По его мнению, Картман вполне заслужил такой расправы (и это он ещё вышел почти сухим из воды из-за доброты Клайда). — Он очень громко визжал и барахтался подо мной, как размазня, — Крейг весело усмехнулся, скрещивая руки на груди и грея ледяные ладони во влажных от пота сгибах локтей. — Зачем?.. — порванно и беспокойно спросил Твик. Тишина его трепещущего голоса казалась незнакомой, но приятно окутывала уши Крейга, вводя в некий непреодолимый транс: он уже не мог сдвинуться с места. — Честно? Не знаю. Я просто очень сильно разозлился, вот и всё, — всё внутри превратилось в неоднородную кашу из чувств, воспоминаний и желаний. Крейг всё ещё не до конца понимал, почему он воспринял всю эту ситуацию в штыки и полностью потерял своё железное самообладание. — Ты же мой парень, всё такое. Да и друг тоже. Я просто не мог не заступиться, — вымолвил Крейг в пустоту, и снова на короткий миг наступила убаюкивающая тишина. — Извини, — донеслось со стороны Твика так тихо, что Крейг едва расслышал, что тот пытался сказать. — Да всё в порядке, чувак, не волнуйся из-за этого. — Нет, извини, правда. Я не знаю, что на меня н-нашло. Теперь вся эта история с г-геями, индусами и чипами в яичках и вправду кажется мне с-странной. Ч-чёрт! Да я же уже п-почти старшеклассник! Как я мог в это п-поверить?! — он, судя по всему, схватился за свои волосы, начиная с силой оттягивать в стороны и без того взбаламученные пряди, чтобы улучшить свою привычную укладку под названием «Я психованный, бегите» до «Я лысый не из-за химиотерапии или отсутствия вкуса». — Ничего страшного, Твик. — Нет, эт-то страшно! Я идиот! Я просто п-придурок! Крейг, у тебя же б-будут проблемы из-за драки! — Ну и что? Будут и будут, мне всё равно. — Н-нет! А мне нет. Мне не всё равно! АГХ! Всё. Я больше не буду. Нет. Я больше н-не могу. Тебе постоянно приходится терпеть мен-ня. И сейчас ты даже под-дрался. Нет. Это не м-может продолжаться! — Твик. Твик? Спокойней. — Н-нет! Я не буду спокойней! Как я м-могу быть спокойным, к-когда я только и делаю что... Создаю тебе п-проблемы?! Которые сам н-не могу толком решить! — он застыл, взмахнув рядом руками и повернувшись лицом к Крейгу. Теперь Крейг привык к темноте и мог разглядеть очертания его белого лица. Только очертания, но сколько же в них было возмущения и непонимания: казалось, выпученные глаза Твика заняли всё его лицо, превратившись в два больших, круглых стёклышка. — Нет, этого н-не должно было быть. Это н-неправильно. Это н-не то! З-зачем всё это... Я... Я... НГХ! — Твик... «Время, проведённое с тобой, стоило любых жертв», — пронеслось в голове, когда Крейг, повернувшись на спину и устремив взгляд в небо, в очередной раз вспомнил сходящего с ума от собственной «беспомощности» Твика. В тот момент он не нашёл подходящих слов. Не сумел ответить на вопросы Твика. Он просто промолчал, потому что в голове были лишь лживые оправдания. Разве мог он произнести вслух что-то по типу «нет, Твик, ты никогда не создавал мне проблем, которые сам не мог решить»? «Вполне нормально каждый день паниковать из-за всего подряд»? «Никогда мне не было сложно помогать тебе»? Да он бы под землю провалился сразу же, как только нечто подобное слетело с его языка, ведь Твик был далеко не дурачком и хорошо осознавал, насколько трудно было поддерживать его в любой ситуации и находиться рядом, когда его настигал очередной приступ паники. И у Крейга не было ни синдрома спасателя, ни маниакальной привязанности к Твику — он был обычным парнем, который просто... Просто хотел дружить с Твиком. Именно с Твиком. Не только с его «презентабельной», спокойной, весёлой и клёвой частью, иначе какой из него друг, мать его? Крейг был уверен в том, что нельзя считать себя чьим-то другом, если ты разделяешь с человеком только счастливые моменты, а, когда ему плохо, пускаешь всё на самотёк, не придаёшь значения или вовсе исчезаешь. Поэтому он со старанием учился тому, как дружить именно с Твиком, и не сказать, что ему это не нравилось. Однозначно построить с Твиком достаточно крепкую связь было в разы сложнее, чем с кем-либо другим, но Крейга эта сложность не пугала. За скорлупой, толстой, сколоченной и осознанно, и неосознанно для защиты от окружающего мира, скрывался самый отзывчивый, понимающий, добродушный, крутой, чуткий и одарённый человек из всех, кого Крейг встречал в своей жизни. Стоило только Крейгу упомянуть ссору с Тришей или родителями, как Твик откладывал все свои дела и превращался в самого участливого слушателя; стоило только Крейгу заикнуться о том, что он встал сегодня не с той ноги и его всё раздражает, как Твик всегда переставал болтать о местных маньяках и переключался на любимые темы Крейга, чтобы поднять ему настроение; стоило только Крейгу начать ныть о сложности домашки, как Твик предлагал свою помощь и готов был объяснять очевидные вещи часами, вопреки тому, что ему самому было проблематично долго концентрировать внимание. И так всегда. В любых ситуациях. Да Твик был просто охеренным! Разве после всего этого мог Крейг поступить как-то иначе? Ну а что теперь? Он сам оттолкнул Твика от себя. Неосторожными словами и своим грёбаным эгоизмом. Перед глазами проплывали белые, уже почти летние облака, совсем не прикрывавшие палящее, давно прошедшее зенит солнце. Мягкие лучи садились на щёки, ещё сильнее запекая раны и устраивая на лице Крейга своеобразный гриль. Наверное, стоило просто перестать драматизировать, подняться уже наконец на ноги и пойти домой, где его ожидают бессмысленные расспросы от родителей. «А почему ты весь побитый и грязный?», «а почему ты решил не идти на дискотеку?», «а почему ты ничего нам не рассказываешь?». А потому что! «Потому что я натурально проебался. Вот и всё на этом». В этот раз причина для драки была даже не такой весомой. Крейг просто хотел выпустить пар на Картмане, который, выходя из школы, ржал на всю улицу из-за того, что Твик сегодня на уроке так сильно дрожал, что его металлический стул стал издавать скрежещущие звуки. Картман даже успел весело пропеть первую строчку своей новой песни — хита под названием «Кислотник или солевой» — перед тем как получить по морде. Без Крейга Твик вновь стал идеальной целью для подшучиваний. Особенно на нём отыгрывался Картман, который, почувствовав, что в этот раз никто ему ничего не предъявит, время от времени, когда его что-то сильно злило, пытался задеть Твика своими красноречивыми изречениями, изощрённость которых иногда поражала. Твик, кажется, его даже не слушал. Он молча смотрел или в тетрадь, или в учебник, или в книгу, или куда-то за плечо Эрика, изредка хмурясь и подёргиваясь (но даже почти полное отсутствие реакции не мешало Картману быть Картманом). И вот Крейг ударил его. Только в этот раз Картман был наготове и ответил таким же, пусть и слабым, ударом, и Крейг просто не нашёл в себе сил сопротивляться. Быстро потеряв агрессивный настрой из-за бессмысленности сделанного, он застыл на месте, получив кулаком в левую щёку и оказавшись сбитым на землю. Очень тупо. Всё это было так тупо, что он не сделал ничего даже тогда, когда его пару раз злорадно пнули под дых, как бездомную умирающую собаку. Он находился в полнейшем непонимании. Зачем? И вправду, зачем? Мир рушился, рассыпался мелкой крошкой, повсюду расползались глубокие трещины, а он решил в последний раз поиграть в рыцаря... Нет! Нет-нет-нет. Он просто злился. Не мог перестать злиться. Он злился на всех и сразу. Это была бесконечное, тяжкое, липкое чувство ненависти к жизни. Постоянное напряжение, жгучая боль в глазах. В какой момент Крейг перестал быть честным с самим собой? Стоило уже наконец признать, что он не был больше никаким циничным прагматиком. Особенно, когда дело касалось Твика. Их отношения не были похожи ни на лёгкое подростковое товарищество, которое быстро угасает после выпускного, ни на посредственные подростковые отношения, построенные на влюблённости пубертатных детишек, которые только и делают, что целуются взасос где ни попадя и занимаются сексом пять раз на дню, будто совсем позабыв, что отношения это не только про физическую связь и обладание кем-то. У них с Твиком всё было по-другому. И было настолько по-другому, что соотнести их связь со связью любой другой среднестатистической парочки было невозможно. Крейг уже окончательно запутался в том, кем они с Твиком являются друг для друга. Хотя... Имело ли это хоть какое-нибудь значение? Он уже не мог скрывать от самого себя, что любил Твика. Любил так сильно, как только можно кого-либо любить. Любил каждое произнесённое им слово: каждый совет, который он дал Крейгу, пока они сидели на диване, рубясь в приставку; каждое брошенное тихонько посреди мёртвой тишины «извини», бесповоротно впечатывающееся в сознание; каждое «как ты?», что постоянно витало в воздухе, если Крейг начинал вести себя странно и замыкался; каждое решительно громкое возмущение по поводу происходящего в мире ужаса; каждую нелепицу, слетавшую с уст Твика, когда он начинал нервничать; каждую удачную и неудачную шутку, которую Твик когда-либо произносил, заставляя их обоих надрываться от смеха. Он любил постоянно движущееся, живое, искрящееся от эмоций лицо Твика: его бегающие повсюду шустрые светлые глаза; динамичную, шебутную мимику; тонкую кожу, сминающуюся в говорящие складочки; его способность заставить каменного, неспособного к тонкому восприятию мира Крейга чувствовать внутри разрастающуюся до небывалых размеров бурю, сжимающую сердце в тиски. Он любил его спокойную и неспокойную улыбку, его сдвинутые к переносице брови, его судорожное перебирание пальцев, его неровное, беспокойное дыхание, чередующееся почти с полным его отсутствием. Он любил и его безусловный талант в актёрском мастерстве, и его неожиданное умение играть на пианино, и его абсолютное неумение убирать созданный им самим же хаос, и отсутствие способности фильтровать информацию, которой он собирался верить. Он любил говорить с Твиком, он любил находиться рядом с Твиком, он любил помогать Твику, он любил слушать Твика, он любил смотреть на Твика, он любил обниматься с Твиком, он любил Твика. Необъяснимо сильно любил Твика полностью, таким, какой он есть. Со всеми проблемами, с каждой его причудой, с каждой его чертой, будь она отрицательна или положительна. Крейг даже не мог описать словами, как невыносимо ему хотелось бы быть рядом с Твиком, несмотря ни на что. И это чёртово эгоистичное желание никак не отпускало его. Уже пару раз он, как полнейший идиот, попытался соврать самому себе. Даже сейчас, лёжа перед школой и захлёбываясь в своих мыслях, он искал всем своим действиям оправдание, прямо как направленный на казнь заключённый, приговор которого ещё была надежда оспорить. Почему он на самом деле не поцеловал его? Почему он на самом деле не разговаривал с Твиком целый месяц? Почему он на самом деле не хотел, чтобы Твик уезжал? В голове зашуршал белый шум, Крейг задыхался. Он всегда понимал. С того самого момента, когда слово «люблю» впервые появилось в его голове и он осознал, как много значит для него Твик. Понимал, что, как бы он ни старался быть понимающим партнёром, рано или поздно он придёт к тому, что ни за что не захочет отпустить Твика и сделает всё для этого, по итогу разрушив их связь. «Для человека нормально не хотеть терять то, что он любит», — маячило внутри. Эта мысль разливалась по венам, разрывая их изнутри, превращая тело в один большой кровоточащий резервуар, заполненный болезненными оправданиями. Пора было сознаться. «Я не хочу, чтобы он уходил», — глупая подростковая драма, не имеющая и толики смысла в себе. Крейг просто поступал как умалишённый. Тогда, на своей кровати, он просто притворился, что не заметил вопроса Твика: он понимал, что тот готов был поцеловаться, но Крейг побоялся последствий. Не потеряла бы их дружба всякий смысл? Не разрушил бы этот поцелуй их отношения? Не стал бы переход на новую ступень переходом к той самой «подростковой влюблённости»? Крейг хотел совершить непоправимое. Правда, в ту же самую секунду, как Твик прикрыл свои глаза, он был готов крепко-накрепко зажать его лицо меж своих ладоней и молниеносно порвать все ограничения, ответив утвердительно, но всё же спасовал перед неизвестностью. А почему он не разговаривал с Твиком целый месяц вместо того, чтобы весело провести время вместе перед его отъездом? Он не только упрямился и злился — он чертовски хорошо понимал, как сильно Твик к нему привязан, и пытался доказать ему, как будет плохо в одиночестве. Он пытался удержать его, ссылаясь на то, что Твик не справится самостоятельно в новом городе и новой школе, хотя считал того способным хоть горы свернуть; он пытался оставить его рядом с собой, задев тему наркотической зависимости родителей Твика, отлично осознавая, насколько она больная для него; он обвинял Твика в неверном решении из-за того, что он якобы снова оказался под чьим-то влиянием, хотя Твик уже давно вырос из того, чтобы не уметь самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Он пытался манипулировать им, выставляя всё это как заботу, и раздул из этого переезда в Калифорнию проблему величайшего масштаба. Просто потому что хотел, чтобы Твик был рядом. Всегда и везде. Они ведь и вправду могли созваниваться, переписываться, видеться, пусть и пару раз в год. Он мог бы поддержать Твика, мог бы порадоваться, потому что тот сможет получить достойное образование, потому что он наконец-то попадёт в ту среду, в которой такому приятному и талантливому парню и место. Мог бы, но не сделал так, потому что был сраным эгоистом. Был, чёрт возьми. Но почему он ни с того ни с сего решил им остаться? Может быть, стоило уже наконец-то собраться с мыслями и перестать без конца бередить старые раны? Крейг стиснул зубы и со всей силы сжал кулаки, ощущая, как в них приливает кровь. «Да, я не хочу, чтобы он уходил. Да, я всё разрушил. Да, я мудак. Но... я всё ещё могу!» — он резко сел, трава под ним зашелестела, сгибаясь пополам и жалобно захрустев; в глазах потемнело, голова закружилась. «Я всё ещё могу извиниться перед ним. Нет. Я просто обязан извиниться! Сознаться в том, что я был неправ и вёл себя отвратительно, ведь... Да Твик места себе не найдёт, если постоянно будет думать, что сделал что-то не так. Хватит с меня. Я больше не могу стоять в стороне», — невзирая на охватившую боль голову, Крейг поднялся на ноги. Он совершил ошибку, которую нельзя было ни исправить, ни загладить. Единственное, что он мог сделать — попросить прощения, и если этот жест хотя бы немного поможет Твику почувствовать себя лучше, то он стоил любого унижения и любой боли. Что бы ни ждало Крейга впереди, он решил пойти напролом.

Твик, давай поговорим? Можем мы увидеться?

Доставлено 17:45 ✓

Я хочу извиниться перед тобой

Доставлено 17:45 ✓

Правда

Доставлено 17:46 ✓

Если хочешь, мы можем не видеться вживую

Доставлено 17:54 ✓

И можем не созваниваться

Доставлено 17:56 ✓

Я идиот. Правда, Твик. Я ошибался во всём, что сказал тебе тогда

Доставлено 17:56 ✓

Прости, что мне понадобилось так много времени, чтобы это понять

Доставлено 17:57 ✓

Ты со всем справишься. И с новой школой, и с новым окружением. Я уверен на сто процентов, что у тебя всё получится

Доставлено 17:57 ✓

Прости меня

Доставлено 18:00 ✓

Твик?

Доставлено 18:16 ✓

Твик, у тебя всё ок?

Доставлено 19:27 ✓

Крейг надавил на ручку большой входной двери, когда преподавательница, стоявшая на улице, узнав Крейга по его недовольной морде, разрешила войти без дополнительной проверки по списку и осмотра карманов на наличие четырёх галлонов виски и десяти пневматических винтовок. Музыка играла настолько громко, что, даже стоя на тротуаре возле здания, Крейг всеми фибрами своей души ощущал расходящиеся по дорожке звуковые вибрации и мог без проблем расслышать незатейливые слова песни, под которую вовсю колбасились старшеклассники, расшатывая окна и стены. Казалось, совсем скоро на головы бунтующих детишек свалится непрочная крыша, заткнув их всех разом, либо же решит провалиться хлипкий пол, под которым наверняка всегда находилось какое-нибудь старинное индейское кладбище, призраки которого всеми силами насылали на американцев свои смертельные проклятия. Уши Крейгу заложило уже тогда, когда он продвигался по коридору, оглядываясь по сторонам и протискиваясь сквозь толпу своих знакомых и одноклассников, которые сбивались кучками у туалетов и питьевых фонтанчиков или, с загадочным видом прилипнув к стенке, пытались притвориться, что они не хотят зайти в спортзал и присоединиться ко всеобщему «бессмысленному и стадному» веселью. Среди всех виднелось несколько учителей, которые вместо того, чтобы регулировать происходящее, тупо пялились в свои телефоны. Твика в коридоре не было. И среди собравшихся у мужского туалета влажных от пота макушек он светлую макушку Твика тоже не обнаружил (да и вряд ли тот туда вообще смог бы протиснуться). Неужели Твик был в спортзале? Вдруг его затоптали в каком-нибудь слэме? Или случайно задели, он упал и не смог подняться? Или вдруг... так! «К чёрту все эти мысли! Его вообще здесь может не быть. Может, он пошёл домой, и мы просто разминулись?» Твик не прочитал ни одно из сообщений Крейга. Более того: с двух часов дня его не было в сети. Крейга это сразу насторожило, потому что, не изменяя своей привычке, Твик нервно проверял наличие сообщений на телефоне каждые несколько минут и даже если бы он намеренно игнорировал недавние сообщения Крейга, то последний его заход в Фейсбук точно бы не датировался целыми пятью часами ранее. Крейг даже осмелился и пару раз ему набрал. От его собственного телефона доносились лишь бездушные гудки, постоянно оканчивающиеся сообщением о невозможности абонента ответить на вызов. Крейг ни в коем случае не пытался так назойливо связаться с Твиком для того, чтобы извиниться — он просто очень сильно волновался и хотел удостовериться, что всё в порядке, ведь Твик никогда не откладывал свой телефон. Никогда! Если его так долго не было в сети, то точно что-то произошло. Единственное, что приходило на ум как объяснение данного феномена, так это то, что Твик разбил или потерял свой телефон (если, конечно, не учитывать навязчивых мыслей о том, что могло произойти что-то куда более страшное), поэтому он решил направиться туда, где Твик предположительно мог находиться в данный момент, предварительно проверив, не было ли его дома (было очень неловко, когда дверь открыл отец Твика, но тот, кажется, только обрадовался при виде Крейга, растянувшись в своей странной, тихой улыбке, и сообщил, что Твик отправился на дискотеку). На улице уже заметно темнело: закат давно приобрёл фиолетово-пурпурные тона, готовясь загнать солнце за горизонт. Проскользнув в спортивный зал, Крейг сразу зажмурился от ярких огоньков, рассеявшихся по всему помещению и исходящих от старинного диско-шара, подвешенного под самую крышу. Уже через секунду в него кто-то врезался (почти сбив с ног!) и, не извинившись, побежал по своим делам, но Крейга это не остановило: он, стараясь стать меньше и ссутулившись, чтобы как можно меньше задевать плечами окружающих, стал пробираться к трибунам, поднявшись на которые он мог бы спокойно оглядеть весь зал. Сейчас играла очень весёлая танцевальная песня, заставляющая прыгающую (это было чуть ли не единственное движение, которое мог позволить себе каждый танцующий за неимением пространства, чтобы достойно развернуться в танце) толпу чуть ли не взмывать к потолку и сильно резонирующая с эмоциональным состоянием Крейга. Когда он наконец-то добрался до трибун, музыка, исходящая из колонок, затихла, и на сцену для объявлений, на которой были подготовлены музыкальные инструменты, вышел ПК Директор с фразой «а сейчас для вас выступит наша школьная группа...». Дальше Крейг не слушал. Его, честно, совершенно не интересовала музыка и то, как выступят его одноклассники. Ему просто надо было удостовериться, что с Твиком всё в порядке, поэтому он поспешил взобраться по лестнице наверх. По пути его окрикнули. — Крейг! Братан, я думал, ты не собирался приходить, — на одном из сидений неподалёку удобно развалился Клайд. Крейг в шуме, создаваемом разговорами, криками и беглым настраиванием инструментов, еле расслышал то, что ему говорили, поэтому, продвинувшись по ряду, подошёл к Клайду поближе, заметив, что рядом с ним сидела, привалившись щекой к его плечу, нарядная, ничего не стесняющаяся и вполне всем довольная Бебе. На вид они оба были слегка пьяные. Плохо, видимо, преподавательница на входе проверяла школьников на контрабанду, и кто-то сумел в своих стрингах протащить пару бутылочек. — Ты видел Твика? — спросил, почти срываясь на крик, Крейг, решив не тратить времени попусту. Кто-то постучал в микрофон со стороны сцены, проверяя его на готовность. — Твика? — как-то странно переспросил Клайд и пьяно улыбнулся. — Да, он здесь? Вы пересекались? — Гей-драма не закончилась на месячном расставании, да? — Клайд усмехнулся, поворачиваясь к Бебе, чтобы увидеть её реакцию на свою крайне оригинальную колкость, но та лишь тихо фыркнула. — Хочешь получить по роже? — спросил стальным голосом Крейг, напрягая свою спину. Ему было не до шуточек. — Полегче, Крейг, остынь, — Клайд будто сразу протрезвел, вылупив на Крейга глаза с две копейки. — Здесь он, здесь! Твик сегодня просто звезда танцпола: он оттуда не уходит, — Крейг с недоверием нахмурил брови, возвращая свой взгляд в зал и пытаясь разыскать глазами в полутьме светлые, торчащие во все стороны волосы. — Я сам удивился, когда он сказал, что пойдёт танцевать, так ещё и не ушёл оттуда через пару минут. В этой давке барабанных перепонок лишиться можно! — Я тоже в него не верила, если честно, но он правда танцевал, не переставая. Вот даже сейчас будет: смотри, как громко орёт! — Бебе решила присоединиться к разговору и указала пальцем куда-то в центр человеческой массы. Со сцены послышалось банальное «пошумим?», которое использовала буквально каждая школьная музыкальная группа, что всегда почему-то находилась на стадии распада, и люди в зале зеревели так громко, как только могли. Среди множества связывающихся в единую сеть воплей Крейг расслышал кричащий, рвущийся на части и разлетающийся по всем самым далёким уголкам спортивного зала голос Твика и тут же поймал его расправленную, прямую фигуру взглядом. Твик кричал как берсерк, как самый отшибленный на голову металхэд на концерте своей любимой группы. Срывая голос, ломая свои голосовые связки, выпуская с этим криком из себя весь сдавленный, спёртый воздух, которым он даже не успел толком подышать, и оттого задыхаясь. Он был весь мокрый, потный, пряди его волос слиплись между собой, ещё больше начиная напоминать формой острые шипы. Рукава всё той же неизменной зелёной рубашки были закатаны по самое плечо и оголяли тонкие, бледные руки, в движениях которых заключался непочатый край импульсивной мощи, сжигающей его кожу дотла. Кулак Твика был сжат до скрежета запертых в ладонях костей, вжимающихся друг в друга, и поднят кверху, словно Твик осмелился угрожать самому́ всевышнему. Крейг не мог сдвинуться с места или оторвать взгляда. Он не мог даже дышать, всматриваясь в потряхивающийся, лавирующий в волнах людей светлый затылок. И тут заиграли барабаны. Динамичная дробь заставила около сотни танцующих подростков подпрыгнуть одновременно, и Крейгу на миг показалось, что Твик взлетел, со всей силы оттолкнувшись от пола. Он прыгал высоко, будто пытался до чего-то дотянуться, совсем не экономя энергии, двигаясь всем телом, приподнимая плечи, непроизвольно раскачиваясь туловищем. Заиграла свою партию бас-гитара, присоединилась погремушка, и Твик закачал в ритм головой так интенсивно, что, казалось, через секунду все его позвонки повылетают из спины. Вокалист фальшиво затянул слова, а вместе с ним разорвалась, подпевая, толпа. Они хлопали в ладоши и покачивались в темп — один Твик отдавал всего себя бессмысленно размашистым движениям.

She says she's no good with words but I'm worse

Она сказала, что не сильна в красивых речах, а я и того хуже,

Barely stuttered out

Едва выдавил из себя

«A joke of a romantic» or stuck to my tongue

«Милую шуточку», ведь язык онемел от

Weighed down with words too over-dramatic

Чересчур драматических слов, ставших тяжким грузом:

Твик знал эту песню. Он вопил слова, мучительно впиваясь своим заострённым голосом в кровоточащее, остановившееся ещё минуту назад сердце Крейга.

Tonight it's «it can't get much worse»

«Хуже, чем сегодня, быть уже не может» вкупе с

Vs. «no one should ever feel like.»

«Врагу такого не пожелаешь».

Мелодия ускорилась.

I'm two quarters and a heart down

У меня больше ничего нет, кроме разбитого сердца,

And I don't want to forget how your voice sounds

И я не хочу забыть, как звучит твой голос.

These words are all I have so I'll write them

Эти слова — всё, что осталось, так что я запишу их,

So you need them just to get by

Ведь только они не дадут тебе умереть.

Аккуратный перебор, восемь чистых нот на ритм-гитаре, и хлёсткий удар в барабаны.

Dance, Dance

Танцуй, танцуй!

We're falling apart to half time

Наши отношения безвозвратно распадаются.

Dance, Dance

Танцуй, танцуй!

And these are the lives you'd love to lead

Вот те сюжеты, которые ты мечтала прожить,

Dance, this is the way they'd love

Танцуй так, чтобы вписаться в них,

If they knew how misery loved me

Ну а я же в любом из них обречён на несчастье.

Твик не мог перестать танцевать, а Крейг не мог перестать смотреть в его сторону издалека, застыв на месте, ничего больше не слыша, кроме слов этой глупой песни, и не откликаясь на громкие зовы Клайда. Лишь тогда, когда после бесчисленно повторённого призыва «dance, dance» заскрежетала последняя трясущаяся нота гитары, сопровождаемая аплодисментами и свистом, Крейг моментально вернулся в реальность, сдвинулся с места и, даже не обернувшись в сторону Клайда и Бебе, поспешил на выход. Он узнал, что с Твиком не случилось ничего страшного, значит, стоило без замедления покинуть эту вечеринку, ведь Крейгу здесь было не место. Голова кружилась, гортань словно что-то сдавило, не давая кислороду добраться до лёгких, глаза щипало от жары, исходящей от двигающихся людских туловищ, и сухости уже по-настоящему летнего воздуха. Крейг шёл, запинаясь, почти падая на пол во время каждого неуверенного, дрожащего шага, пробирался через нескончаемое количество плеч, рук, голов, волос, задыхался от разрывающего нос запаха человеческого тела и женского парфюма. В глазах расползались, превращаясь в расплывчатые очертания, огни диско-шара. Что-то внутри пульсировало, жгло, разливалось, билось в истерике, желая выбраться, заставляя футболку липнуть к холодному, потному телу, и Крейг бы точно потерял сознание, ведь с каждой секундой всё вокруг заливалось жидкой, туманной тьмой, если бы вовремя не нащупал ручку двери, ведущей на стадион, находившийся за школой, и не дёрнул за неё из последних сил. Их отношения распались безвозвратно. Фальшивые, ненастоящие, бессмысленные. Просто сюжет, который они проживали ещё с четвёртого класса. Всё из-за Крейга. Если бы он только тогда не сказал всего этого. Если бы повёл себя по-другому. Было бы всё иначе? Что бы случилась тогда? Они бы продолжили «танцевать»? Притворяться, что могут быть чем-то большим ровно до того момента, пока он бы снова не совершил фатальную ошибку? Хотелось кричать. Так же громко, как кричал Твик. Хотелось рвать на себе волосы, растягивать одежду, расчёсывать до крови руки. Почему? Почему это вообще происходит? Было ли хоть что-нибудь правдой? Существует ли вообще правда? Любил ли он вообще Твика на самом деле или тоже притворялся? Крейг уже ни в чём не был уверен. Мир давил на него, сжимал со всех сторон, вдавливая в пол, в стены, размазывая по асфальту за школой. Он безрезультатно вжимал своё горящее лицо в колени, не зная, как противостоять всему этому, и уже даже не желая этого. В чём смысл? Он всё равно ничего не сможет решить. Ничего уже не изменится. Крейг упустил свой последний и единственный шанс сделать их отношения настоящими ровно в тот момент, когда не сумел поцеловать Твика. Когда до исполнения его идиотского желания был всего сантиметр. И он не смог преодолеть даже его. Один. Грёбаный. Сантиметр. И сейчас Крейг бы прижимал Твика к себе как в последний раз, а не сидел бы в полнейшем одиночестве у холодной, рассыпающейся в крошки стены. Нет. Нет. Нет-нет-нет! Всё это было ошибкой. Одной большой ошибкой... Всё это началось как фальшивка и ничем другим быть просто не могло. Просто не могло. Нет смысла. Ни в чём не было смысла. В этих чувствах никогда не было никакого смысла. И что, если бы он прижимал Твика к себе? И что, если бы целовал его сейчас? Исход один. Неизбежный переезд. Неизбежное расставание, и Твика больше не было бы рядом. Твика... Не было бы рядом. Шелест в ушах; постепенно разрастающийся свист, заглушающий любые мысли, кроме самой громкой, бьющейся о череп, как запертый в банке шершень, и беспрерывно заставляющей дёргаться от боли. По хрупкой жизни пошли глубокие, сухие трещины, сердце надрывалось, пытаясь спасти Крейга, но ни одно из его резких, судорожных движений не помогало. Всё окрасилось в мокрый алый цвет. — Хуже, чем сегодня, и вправду быть уже н-не может. Крейг резко поднял голову, всматриваясь в расплывчатое, больше походящее на одно большое пятно изображение перед собой и пытаясь сморгнуть мутную пелену с глаз. — Что? — спросил он, ведь других слов у него уже не осталось. Голова заболела ещё сильнее, но вакуум, заполнявший уши, стал потихоньку отступать. — Это такой стресс! Т-такой стресс! — Твик сделал пару шагов вперёд и аккуратно опустился прямо на асфальт в полуметре от Крейга. От него исходил жар недавних движений и тёплый, влажный запах. — Я думал, что ум-мру прямо там, — как всегда, начал он. Как всегда. Как всегда... — Что упаду, меня затопчут, запинают, и я ум-мру. А потом я оглохну и задохнусь, — он всё ещё пытался отдышаться, жадно глотая прохладный воздух и вглядываясь куда-то в сизые облака, заполонившие уже почти чёрное небо, и говорил очень тихо своим осипшим, хрипящим ещё больше, чем обычно, голосом, из-за чего было сложно разобрать его слова (музыка спокойно пробивалась сквозь стены, норовя заглушить любые звуки). — А ты к-как? — он повернул голову в сторону Крейга, который даже не моргнул после того, как в его глазах сложился пазл лица напротив. Нос и щёки Твика блестели от света уличного фонаря. — Отвратно, — смог выдавить из себя безжизненным тоном Крейг через пару секунд, ведь он совсем перестал соображать. Что Твик здесь делал? Почему пришёл? Как он узнал, что Крейг здесь находится? И почему он вообще решил сесть рядом? — П-понятно, — прошептал Твик и неловко замолчал, не зная, что ещё добавить. Они так долго не разговаривали друг с другом, что, казалось, вновь превратились в незнакомцев, у которых единственная тема для обсуждения — погода. Этот диалог звучал слишком нескладно и паршиво. — Зачем ты пришёл?.. — сообразил спросить Крейг, вновь притягивая свою голову к коленям (только в этот раз он вжался в них не всем лицом, а лишь щекой). Голова тянулась вниз из-за собственной тяжести. Кипение внутри прекратилось. Внутри осталась лишь тоска и холодная боль. — Я? Просто увидел т-тебя, когда сам пытался выйти на улицу, и ты выглядел н-не очень. И я. Я... Просто пошёл следом, чтоб-бы проверить, как ты, — он звучал очень взволнованно, но Крейг мог только усмехнуться по этому поводу. — А почему ты здесь? — Потому что я пришёл проверить, как ты. — Ч-что? — Ты не отвечал на сообщения. — Ты мне п-писал?! Когда?! — Твик озабоченно спохватился, начиная дрожащими пальцами ощупывать свои карманы. — Т-точно, я поставил днём телефон на зарядку, потому что он сдох. Мама потом сказала мне, что я м-могу его разбить, п-пока буду танцевать, — Твик медленно убрал ладони с карманов. — И я его не взял. А зачем... — он вопросительно сощурился. — Ты мне п-писал? — Затем что я недоумок, Твик, — Твик почти никак не отреагировал — только едва заметно дёрнулся в ожидании ответа, который внёс бы больше ясности. — Мне пора сознаться перед тобой, — Крейгу захотелось спрятать лицо в своей одежде и больше никогда не отлипать от ткани, но он собрался с силами и выпрямил спину, заглядывая своими потемневшими, уставшими глазами прямо в глаза Твика. Как бы стыдно и странно ни было бы говорить вслух то, что собирался сказать Крейг, он был непоколебим в своём стремлении покаяться, ведь нельзя было всё время лишь бездумно посыпать голову пеплом. — Я просто влюблён в тебя по уши, а ещё я эгоист и не хочу, чтобы ты уезжал, поэтому я и сказал всё то, что... Ну... Ты, наверное, помнишь, — живот начало скручивать от чувства вины, вступающего в реакцию со стыдом. Даже грёбаное признание у него не вышло нормально сформулировать. Вот что значит тотальный провал. Просто по всем фронтам не вывез. Полный отстой. Всё это ощущалось как-то неправильно после всех тех лет, в течение которых они ни разу не обсуждали ничего подобного. Как-то чуждо и чертовски волнующе. Будто слово «влюбился» было им обоим незнакомо. — Я... Я даже не знаю, что добавить, чтобы это не выглядело так, будто я пытаюсь на тебя как-то надавить. Я вообще не имею права решать что-то за тебя. Просто... — Крейг снова усмехнулся, заполняя своим голосом тишину. — Никогда бы не подумал, что я буду так убиваться по кому-то. Я даже толком не знаю, как с этими чувствами справиться... Поэтому и вышло то, что вышло, и мы целый месяц динамили друг друга, а теперь я сижу здесь на улице и несу какой-то бред после своей детской истерики. Прости за это. В последнее время себя совсем не узнаю́. — Я хочу быть с тобой, Крейг, — ровным тоном вымолвил Твик и тут же начал нервно перебирать свои пальцы. — В с-смысле! Я т-тоже... Влюблён. Я чуть с ума не с-сошёл без тебя. В школе! Мне т-так не хватало тебя. Но... Крейг, мне правда надо переехать. И я решил это сам. Родители предлагали мне остаться в Южном Парке и следить за кофейней, чтобы не закрывать её, но я отказался. П-поэтому я боялся сказать сразу. Это я, как самый последний эгоист, оставляю тебя здесь одного! Это я виноват в том, ч-что ты так переживал. Я б-бы точно наговорил чего-нибудь похуже, если бы узнал, что ты собираешься куда-то уехать. Н-но я... — он поднял свой дрожащий, влажный взгляд на замолкнувшего Крейга и прошипел: — я никогда не собирался тебя б-бросать! Это правда! Это не из-за этих... АГХ! Тупых ярлыков, к-которые на нас навешали. Я п-правда люблю тебя! Мы будем далеко, но, Боже мой, это моих чувств никогда не п-поменяет! Так что не б-будь реальным придурком, Крейг. НГХ! Скачай Скайп, Господи, или в Дискорд зайди наконец спустя пять л-лет. Будто ты сам не знаешь, что в мире существуют телефон-ны, и н-ничто нам не помешает созваниваться! Почему для того, ч-чтобы быть рядом, по-твоему, надо обязательно стоять в метре друг от друга?! — Крейг, начавший было впадать в уныние, внезапно оторопел от непредвиденно яркого возмущения Твика. Тот аж от стенки отлепился — весь как на иголках. То он исповедовался, то бушевал. В этой чистосердечной непредсказуемости был весь Твик. — Почем-му я. Вообще. Должен об-бъяснять тебе такие очевидные вещи?! — Прости, — максимально озадаченно ответил Крейг. Саморефлексия вплоть до самоуничижения, похоже, отменялась. — Соберись, Крейг, мать его, Такер, и подум-май своей головой! Ты же у нас мистер «Никогда не преувеличиваю». Боже мой! Да ты п-просто невыносим. — Прости, Твик, я не хотел... Твик, противореча своим горящим и шипящим в воздухе словам, повернулся всем телом к Крейгу и, недовольно сморщив нос, торопливо потянулся вперёд, вжимаясь потной щекой в изгиб чужой шеи так усердно и плотно, будто Крейг был спасательным кругом, а не попавшим в состояние эмоциональной комы и ничего уже не понимающим червём. Быстро похолодевшие из-за вечернего ветерка, твёрдые, как застывший гипс, пальцы Твика прилипли к лопаткам Крейга, сдавливая, стягивая их, впиваясь в тонкую футболку короткими, неровными ногтями, готовясь в любой миг проникнуть под кожу, схватиться за плоть, за кровь, за мягкое, бессильное, рыхлое и разваливающееся сердце, сокрытое за трясущимися рёбрами и мокрыми мышцами. Худые, бледные, беззащитные руки выглядывали из-под закатанных рукавов рубашки. Крейг бездумно пялился на острую косточку, торчащую из плеча Твика, чувствуя, как впечатывается то раздувающаяся, то становящаяся плоской грудная клетка напротив в его собственную. Крейг чувствовал холодное дыхание, врезающееся в его трапециевидную мышцу, чувствовал, как колет тонкую кожу на шее от острых волос. — Это не шутка, Крейг. Мы не перестанем быть теми, кто мы есть, даже если мы оба идиоты. И наши будущие отношения зависят лишь от нас самих. И насколько мы будем рядом тоже зависит от нас! Так что... П-прекрати уже заставлять меня распинаться! — Крейгу стало больно от того, как сильно вжимался в него Твик. Будто пытался стереть любые границы, соединиться, склеить трещины. — И просто обними меня, п-пока ещё есть возможность, — тихо промямлил он, и Крейг не мог не обхватить Твика своими ладонями в ответ, аккуратно укладывая их тому на спину и медленно двигая пальцами то вверх, то вниз в попытке согреть чужую каменную поясницу. Переживания Крейга никуда не делись, но они стали такими неважными и бессмысленными, когда он услышал совершенно уверенный, полный чего-то нежного голос Твика, который всего через каких-то три дня уезжал в другой штат и не собирался в ближайшее время возвращаться, поэтому он решил наконец перестать копаться в своих мыслях и воспоминаниях, заглушив любые бессмысленные порывы прервать этот тихий, спокойный миг. Твик собрал Крейга обратно по частям. Решение моральной дилеммы, которая оказалась для Крейга неожиданно сложной головоломкой, погрузившей его в состояние отчаяния, лежало на поверхности. Твик будет рядом даже за тысячу километров. Отпускать его больше не было так страшно.