Справка

Глупо, наверное. Алфёдов стоит в кабинете психиатра. В руках у него бумажный листок — приговор. А сверху на него смотрят с этим дурацким сочувствием, когда уже ясно, что через пятнадцать минут тебя забудут. В общем-то, Алфёдов и не собирается задерживаться здесь на столько. Он послушно кивает на что-то, что ему пытаются сказать. Уже не слушает. Покидает кабинет абсолютно потерянным. Пропахшим хлоркой стенам все равно. Алфёдов им никто. Алфёдов, в общем-то, никому "кем-то" не является. Он медленно, ужасно медленно идет по коридору, спускается по ступеням и замирает. Больше идти ему некуда. Надо, наверное... Вон, все ведь идут, спешат даже, а чем он хуже? Он выделяться не должен. Не должен мешать. Алфёдов идёт. Рядом с вкусно пахнущими пекарнями, магазинчиками со странными названиями, куда бы он ни за что бы не зашёл и безжизненными офисами. Тут оживлённая улица. Тут легко затеряться, сделать вид, что идти тебе есть куда. И Алфёдов делает — только все равно с такой тоской на прохожих оглядывается. Они забудут его даже раньше. Секунда, и образ Алфёдова навсегда растворится в их сознании, уступая место более важным делам. Алфёдов всё-таки останавливается у одной из пекарен. Теряется, долго пересчитывает деньги, пока позади громко кричат чьи-то дети. Они его тоже забудут. Забудет и добродушная, но уставшая тетушка за прилавком, а мать этих детей его, наверное, и не заметит. Ей бы собственное чадо в сохранности держать, не дать утянуть в рот очередной мусор с пола. Конечно. Алфёдову хватает только на булочку, с корицей. Он её, вообще-то, не любит. Зачем купил — не знает и сам. Отходит поспешно, пропуская мамочку с детьми. На половине булочки Алфёдов понимает, что больше не хочет. Он к тому моменту на набережной оказывается, тут много парочек, с колясками и без... Все идут, о чём-то смеются. Алфёдову, наверное, не стоит тут находиться. Но сворачивать назад глупо. За перилами моста река. Поблёскивает успокаивающе, все течёт куда-то.. Алфёдов замирает. Задумывается. Кидает булочку пролетающей совсем рядом чайке. Промахивается. Булочка скрывается под водой, так и не принеся пользу хоть кому-нибудь. Что ж.. Наверное, такая у неё судьба. Алфёдов идёт дальше. В лицо бьёт ветер, лёгкий, приятный. Людям на свидании сейчас, наверное, повезло. Недостаточно холодно, чтобы замёрзнуть совсем, но достаточно, чтобы можно было попросить чью-то кофту. Или крепче за руки взяться, согреться так. По спине пробегают мурашки. Неприятные, мерзлявые. Алфёдов это ощущение загоняет подальше. Ещё немного — и спуск к воде. Он сворачивает туда. К этому времени уже успевают загореться фонари, а вокруг сумерчеет, только людей от этого меньше не становится. Скорее уж наоборот. Алфёдов спускается осторожно, тихо ойкает, когда скользит по песчаной насыпи. Ноги свои бережёт. А рядом девчонка — совсем подросток — почти кубарем скатывается, и к ней тут же парень несётся. Помогает подняться и обеспокоенно отряхивает её разодранные колени, пока та смеётся. Алфёдов тоже хотел бы смеяться, даже если ноги в кровь содраны. Он бы, наверное, специально так делал, если было бы кому пожалеть. Совсем бы себя не берег, потому что все равно в стократном размере потом воздатся. Сверху играет музыка, кажется, кто-то играет на гитаре. Алфёдов замирает, прислушиваясь, но песню не знает. Что-то сентиментальное очень. Про любовь. Он слушать не будет. И вовсе не потому, что украдкой боится начать героям песни этой завидовать. Алфёдов так и не решается близко подойти к воде. А люди с мостов прыгают, топятся.. Он и не осмелится. Мимо, совсем близко к берегу, проплывает утка, а за ней выводок утят. Уже совсем крупные, подросли за весну. Темнеет очень быстро. Алфёдов теперь оживленный город за собой не видит, но слышит, чувствует. Семьи с детьми постепенно сменяются шумными подростками. Алфёдов пытается не думать, что они будут делать дальше.. Не получается. Наверное, придут сейчас домой. Быть может, заскочат перед этим в магазин, за молоком или мукой. А своему чаду купят киндер сюрприз, чтобы не плакал. Дома будет уютно, тут же включится плита и загорится экран телевизора. Будут мультики, а на ужин погреют суп с обеда или, быть может, даже приготовят оладушки. Будут сидеть на кухне, а потом отправят чадо спать.. И единственной его проблемой будет, что завтра заставят убираться в комнате. А может, не всё так идеально будет. И денег на молоко не хватит, и суп невкусным окажется, и будут за прикрытой дверью долго и страшно ругаться насчёт пропитой зарплаты... Только чадо все равно будет знать, что нужно кому-то. А с утра его будут ждать горячие блинчики, пусть и на воде, и без варенья. Рядом с Алфёдовым кто-то, со скрипом, съезжает прямо по перилам и спрыгивает на песок. Шумно гогочет, извиняется, что Алфёдова не заметил. Он даже ответить не успевает — вниз тут же спрыгивают ещё пара парней, на вид не сильно старше его самого, и удаляются, шлепая прямо по воде. Сверху доносится громкий окрик. Алфёдов вздрагивает, оборачивается... «Алф, место!» Зовут собаку. Алфёдов достаёт телефон. Ему кажется, что он тут уже так долго, и наверняка уже поздно... Но на часах едва стукнуло девять часов. А даже будь поздно... Глупость думать, что кому-то не всё равно. Если Алфёдова и убьют, сделает это какой-нибудь алкаш за остановкой. Не найдёт у него мелочи, вот и психанет. Не вспомнит Алфёдова даже. А хотелось бы, может быть, пасть от рук сошедшей с ума бывшей... Или давнего врага, или хотя бы маньяка-психа, что заботливо повесит его голову у себя дома и ещё пылинки сдувать будет. Сидеть на песке становится мерзло, а идти Алфёдову по-прежнему некуда. Он опять с тоской думает о детях, что, по его плану, давно ковыряются ложкой в супе... За спиной опять шуршит галька. Кто-то спускается. Алфёдов даже не поворачивает голову. Всё равно скоро его опять оставят в одиночестве. И неизвестно ещё, хорошо ли это или плохо.. — Холодно так сидеть. Алфёдов не придаёт этому значения. А потом отчётливо слышит фразу: — Подвинься. Секунда, две, он всё-таки поворачивает голову. Замирает, пытаясь осознать, что от него хотят. Наконец осознает, что говорят с ним — поднимается поспешно. Алфёдов не хочет никому мешать. Его забудут. Этот странный парень, которому понадобилось усесться прямо тут — тоже. Не пройдёт и десяти минут. — Ага, вот так хорошо, — вдруг слышит Алфёдов, — давай, садись. Так потеплее будет. Он поворачивается совсем удивлённо. А парень показывает на расстеленную кофту под собой. Там еще есть местечко. Алфёдов на всякий случай озирается, потом опять уставляется на парня — никак не может понять, что от него хотят. И ему ли это вообще? Ему. Потому что парень не перестаёт выжидающе смотреть. Алфёдов медлит, но всё же садится. Так и правда мягче. Чувствует он себя, правда, непривычно, потому что парень рядом очень тёплый. Алфёдов даже так, с расстояния это ощущает. — Покажи, — вдруг просит он. Алфёдов не сразу соображает, что парень про справку. Его диагноз — приговор — всё ещё у него в руках. Алфёдов не успевает возмутиться или запротивиться, просто протягивает листок. — Алфёдов, зна-ачит.. — тянет парень, — а я Джаст, будем знакомы. И возвращает листок, даже не глянув на её содержание. — Это из психушки, — зачем-то уточняет Алфёдов, — справка. — Да этим каждый второй похвастаться может, — пожимает плечами Джаст. — Это серьёзно, — он почему-то противится, — и не лечится. — Гейство тоже не лечится, но я почему-то всё ещё жив. Сижу тут с тобой. Сравнивать ориентацию с болезнью — абсурд. Алфёдов так и заявляет. Джаст, всё это время смотрящий на воду, впервые поворачивается.. Внимательно оглядывает Алфёдова, будто только что увидел, и отвечает. — Ты это понимаешь, а большая часть людей — нет. Значит, тоже жить будешь. Это, пожалуй, правда. Хотя.. — Неужели, это делает меня лучше их? — сомневается Алфедов. — Делает, — вновь заявляет Джаст и замолкает. Серьезнеет. Алфёдов не знает, зачем тот решил подсесть рядом.. Собеседник из Алфёдова отвратительный, и снова становится неуютно, уйти хочется. Он все равно уже им обоим вечер испортил — потому что в поле зрения чужом появился. А может, тот смог бы вместо Алфедова судьбу свою встретить.. Он уже готовится подняться, но Джаст внезапно останавливает его. — Эй... Погоди. Номер мой возьми. Алфёдов даже опомниться не успевает, а справку вновь вырывают из рук. Джаст зарывается в карман, достаёт ручку, и размашистыми, большими буквами пишет. — Ну ты не стесняйся! — наконец говорит он, — а хочешь, свой оставь? Я напишу! Алфёдов поспешно головой мотает. Торопится, листок по справкой обратно вырывает и разворачивается. До спуска в метро с ещё более странными ощущениями идёт, а пока едет, то на надпись ручкой старается не смотреть. Слишком уж близко — диагноз и тут же номер. Дома Алфёдов скорее бумажку прибирает и больше не достаёт. Он ещё тогда, у реки, знал, что не напишет. Джаст забудет, точно забудет его. Пройдёт день, два, и он не вспомнит о странном парне, которому давал номер. Так будет даже лучше. Потому что Алфёдов, пусть и хочет кому-то нужным быть, всё равно знает, что не получится. Ну не подходит он для этого. Ему даже самому, кажется, получается забыть. По крайней мере, когда он слышит оклик и всё-таки оборачивается, даже не сразу узнает, кто перед ним.. А это Джаст. Держит в руках смятый букетик из ромашек и улыбается, широко-широко. — А мы это! — абсолютно счастливо заявляет он, — в одном вузе учимся! Почти! Алфёдов поспешно что-то бормочет, что ему жаль, что написать он забыл, а бумажку потерял... Пока прийти в себя пытается. — Как так? — искренне интересуется Джаст, — там же справка! — Ну вот так.. — лопочет Алфёдов. Ему опять стыдно, ему вновь развернуться и уйти хочется, но не потому, что с Джастом не так что-то, а потому что с ним самим. Потому что забыть должны были — а не забыли — и он всего этого не заслужил.. — Ой, да и к лучшему, — фыркает Джаст, — я вот свою сразу выкинул. Нечего хламу дома храниться. «Нарушенное сексуальное восприятие», видите ли! Ну.. Держи цветы. И, если свободен, можем там поесть сходить.. — Это свидание? — Алфёдов спрашивает робко. Видимо, звучит он слишком неуверенно, Джаст аж поникает. — Ну типа.. Задумывалось так, — с потерянной надеждой соглашается он. — Идём, — тут же соглашается Алфёдов, — веди. И он сам своим словам удивляется. Удивляется тому, что берет осторожно цветы, а другой рукой через пару неловких минут — Джаста. Тот тут же вновь вспыхивает довольной улыбкой, пару раз уточняет, не хочет ли Алфёдов выбрать место сам и наконец ведёт его куда-то дворами. Всё свидание они смущённо сидят друг напротив друга и то молчат, то перебивают друг друга, начав что-то говорить одновременно. Извиняются, хихикают неловко — и по второму кругу. А в конце Джаст забивает ему свой номер прямо в телефон, чтобы точно не потерялось, и себе записывает номер Алфёдова. Они прощаются, обещая друг другу обязательно встретиться ещё, а после и вовсе обнимаются. Это так странно, но так приятно и уютно. А стоит Алфёдову прийти домой, ему тут же приходит смс-ка от Джаста — смешное эмодзи черта. Алфёдов впервые видит, чтобы такими кто-то пользовался. Он сам долго сидит, думая, что ответить — пишет и тут же стирает. В конце концов тоже шлёт какую-то рожицу, и Джаста это, кажется, вполне устраивает. Они вновь встречаются через несколько дней. А потом ещё и ещё. В какой-то момент Алфёдов оказывается дома у Джаста, а затем и вовсе из дома пропадает на целые сутки. Ещё через какое-то время они съезжаются. Квартиру, что снимает Джаст, продают, а его самого — выселяют. И, помогая раскладывать чужие вещи по местам, Алфёдов вдруг натыкается на знакомую бумажку. Справку. Он долго смотрит и на диагноз, и на оставленный знакомым размашистым почерком номер рядом.. И это правда глупо, наверное. Только сейчас почему-то эта справка приговором не кажется. Да и номер на ней больше не понадобится. Только не потому, что обладатель номера никто Алфёдову. Не потому, что он его уже забыл. А потому что звонить в соседнюю комнату не имеет никакого смысла, а даже если и понадобиться, то эти одиннадцать цифр давно хранятся в телефоне. В тот день, когда эта бумажка оказалась у Алфёдова в руках, его жизнь перевернулась. Дважды.