огни

⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ Вечер пятницы, и в клубе не протолкнуться. Тяжелый бит вибрирует под кожей, и Эйгон уже опрокинул в себя несколько крепких стопок. Стайки молоденьких девушек огибают его, оставляя шлейф духов, цветочных и сладких до скрипа в горле. Его приятель провожает девушек горящими глазами, но Эйгон не оборачивается. — Ты погляди, — нетрезво хмыкает он, хлопая Мартина по плечу. — Ну дает!.. Женщина на танцполе: в круге пустоты, сбросив дорогие туфли на высоких шпильках, она танцует так, будто пытается изгнать дьявола. Свет скользит по ее лицу в пленке испарины, глаза — прикрыты, светлые волосы прильнули к влажному лбу, выбившись из строгой прически. Эйгон не в силах отвести глаз. Ему слишком знакомо это выражение на ее лице — да пошло оно все! — и желание забыться настолько, чтобы не помнить даже своего имени… — Да ей лет сто, — хохочет Леон, — ну ладно, сорок?.. Эйгон только отмахивается. — Много вы понимаете, — морщится он, пытаясь перекричать музыку. — Ну, я пошел! — Удачи?.. — то ли вопрос, то ли пожелание в спину — он уже и не слышит. Не слушает. Идет прямо к ней сквозь толпу, огибая веселые компании и влюбленные парочки, ловя взглядом всполох ее узкого платья багряного шелка, проблеск бледной кожи, взмах ладоней над головой — кольца на ее пальцах горят и искрятся, преломляя свет. Ей, конечно же, не сто лет, хмыкает Эйгон, пробившись ближе. Но и не двадцать — тоже. Сложно сказать, с таким-то макияжем. А нужно? Плевать, решает Эйгон, вступая в круг пустоты. Нет, решил даже раньше — как только ее увидел — такой, — в этом дешевом, неподходящем ей клубе, танцующей под неподходящую ей музыку, в неподходящем ей платье. И все же она была самым настоящим из всего, что он видел за вечер — а может, и дольше. Будто впервые за долгие годы, проведенные в темноте, Эйгон снова увидел солнце. — Угостить?.. — предлагает Эйгон, осторожно дотронувшись до белизны плеча. Она сбивается с ритма, распаленная, но глаза ее в оправе густых теней холодны и остры. Мягким жестом руки она велит ему повторить, склоняя голову ближе. С ее кожи плывет дымная горечь: и жарко, и пряно, и тяжелеет в груди. — Угостить… вас? — зачем-то добавляет Эйгон, чувствуя себя нелепо и глупо — что в клубный пятничный вечер, можно сказать, уже вместо традиции. Вместо ответа она плавно забирает бокал из его пальцев, осушая его в три долгих глотка, открывая его глазам белую шею. Словно со стороны он видит, как тянется к ней рукой, большим пальцем стирая сбежавшую каплю с горячей и влажной кожи, и подносит к своим губам. Внутри него что-то хрипит и гаснет, и вспыхивает огнями. — Мило, — роняет она, возвращая ему бокал; голос низкий, с хрипотцой, которая забирается Эйгону под ребра. — Впечатляет, — усмехается Эйгон в ответ, подняв брови. — Тяжелая неделя выдалась? — Неделя?.. — ее взгляд проходится по нему сверху вниз и обратно — изучающий, весомый, и прохлада в ее глазах уступает место чему-то почти смешливому. — Месяц? — щурится Эйгон, подхватывая. — Год?.. В ответ — глухой смешок, слетающий с красиво накрашенных губ. Она смеется — над ним или вместе с ним? Эйгону, в сущности, все равно. Улыбка у нее такая, что ему становится ясно — где-то под этой броней густого макияжа и кровавого платья кроется нежная, чувственная мягкость. Он глядит ей в лицо, опьянев своей смелостью, ее близостью, их одним на двоих выражением глаз: жаждой под воду уйти с головой. В омут бархатной ночи, где не нужно имен. Больше она не танцует, лишь, замерев, сбито дышит, разглядывая Эйгона из-под прямых ресниц. Он уже не способен понять, кто из них кого завлекает. Эйгон роняет: — А хотите сбежать?.. Мысленно перебирает, куда он ее поведет — ее, женщину, с этим холодным взглядом, с этой горячей кожей, с этим запахом, от которого он тонет и задыхается? На миг ему кажется, будто даже его квартирка — вечный бардак и открытые окна, табак и вино, — даже она не заставила бы отступить эту женщину. Только не этим вечером. Только на миг. — Хочу.

***

Теплый ласковый ветер льется в окна такси. Женский профиль в сомне цветных городских огней — нос у нее с благородной горбинкой, — и длинные пряди ее волос вспыхивают против света. Запах кожаного салона и тяжелых женских духов, и налетающий ветер бросает ее волосы Эйгону на лицо — он замирает каждый раз, каждый раз — пока она с легкой улыбкой заправляет их за уши. — У меня снят номер в отеле, — говорит она тихо и низко. — Первый раз в городе? — интересуется Эйгон. Ему хочется знать о ней — все. Он не знает даже и ее имени. — Первый? — улыбка в изгибе губ. — Нет, о, едва ли. Но я действительно давно не бывала здесь. — Я здесь родился, — зачем-то говорит Эйгон. — Знаю всякие места, но, наверное, вам в такие и заходить не захочется. — А тебе хочется показать?.. — быстрый взгляд светлых глаз. Нервный смешок бьется в горле у Эйгона — о, она хороша! — Вам бы я показал — все, — говорит он, осмелев. Опьянев — гладит красный шелк, обнявший ее бедро, самыми кончиками пальцев. Еще не касание, но намек на него. — Все, что угодно. — Все, что угодно, — повторяет она за ним вслед. Все равно, что курить одну на двоих сигарету — касаться губами, еще не касаясь. Он видит, знает, предчувствует — оба они желают прикосновения. Эйгон целует ее прямо там — в салоне дорогого такси, плывущего сквозь марево летней ночи, череду ночных вывесок и фонарей. Целует сквозь жажду, сквозь горечь, сквозь нежность, что забирает его вернее любого вина и всякой вины. Может быть, она только хочет развеяться. Может быть, она никого не ищет и ничего не ждет. Может быть, она даже и замужем — все одно, все неважно и безразлично сейчас. Прохлада колец на ее белых пальцах в его волосах, и горечь на темных губах. Жар, и пряность, и дым — но еще не огонь. Только это и есть у него. Летняя ночь.

***

В сонном коридоре отеля она ведет Эйгона за собой — мелькают одинаковые двери номеров, — он цепляется за узость ее ладони, как утопающий. В ее номере пахнет цветами, лимоном и кофе, свет приглушен, на столике в вазе — лилейная ветвь. Эйгон проходится беглым взглядом: классический интерьер, безжизненный и типовой, как и все номера. Беж, сепия и слоновая кость — кровавый цвет ее платья кажется здесь преступлением. С глухим облегченным стоном она сбрасывает туфли на шпильке, сразу сделавшись ему вровень. Нет, кажется, все-таки чуточку выше. — Деловая поездка? — замечает Эйгон небрежно оставленный на журнальном столике ноутбук. — Что же ты делаешь? — мягко улыбается она, склонив к плечу голову. Он узнает этот тон — легкий, полушутливый, каким приглашают шагнуть навстречу. — Пытаешься разузнать обо мне? Эйгон в ответ усмехается. Скользнув к ней, осторожно кладет обе ладони на изгиб ее талии, притягивая ближе. Шелк под его пальцами мягкий и теплый. — Я даже имени вашего не знаю, — качает он головой, заглядывает в глаза. — Это секрет?.. — Это взаимно, — шепот ее дыхания ложится на кожу, и Эйгон снова тянется к ней, к мягкости остро очерченных губ. Поцелуй что глоток вина — красное марево, шум в голове, терпкое послевкусие. Отстранившись, она предлагает: — Пусть так и останется. — Как пожелаете, — кивает покорно Эйгон. — И все-таки?.. — Скорее, дела семейные, — пространно отвечает она, и Эйгон морщится. — Муж?.. — он не хотел спрашивать прежде, но не в силах теперь сдержаться. Он не ждет от нее правды, хватит и лжи. — А если и так? — в глазах ее — вызов, и Эйгон смеется сквозь вздох. — Сомневаюсь, — бормочет он, губами касаясь ее плеча. — Вы, скорее, в разводе. Мне кажется. — Интересно, — глаза ее полуприкрыты, будто в истоме, обе ладони ее горячо ложатся ему на грудь. — Что меня выдало? Слишком многое, слишком многое. — Как минимум, эта фраза, — усмехается он и она снова смеется — беспечно и хрипловато, обнажая белую шею. Он смотрит, не в силах собрать себя снова: все разбивается по частям. Узкие объятия открытого платья, ямка между ключиц, линии-кольца на шее, биение пульса под тонкой кожей, прядь светлых волос, сбегающая на грудь. Он желает — коснуться. Хочется руки запустить по локоть в эту ее нечаянно угаданную нежность, пить всполохи света с ее белой кожи, дышать ее дымом и пряностью. Узнать ее, выучить наизусть: звучание ее имени, темный отблеск в глазах, мягкость шелка под пальцами, горечь и соль на губах. — Какая же вы!.. — шепчет он, пытаясь выразить мысль, что ускользает из раза в раз. — Очень похожи на… — На кого же? — мерцают ее глаза. — На женщину, которая может разбить мне сердце, — проникновенно вздыхает Эйгон. — Мило… Работает? — смеется она переливчато. — Едва ли я первая, кому ты так говоришь. — Может быть, и не первая, — отвечает Эйгон, склонив голову, чуть улыбаясь ее проницательности. — Но вам одной я сказал — всерьез. — Не нужно, — просит она уже без улыбки, и лицо ее на один миг становится жестким. — Не стоит. — Это не вам решать, — с вызовом отвечает Эйгон, и она первой склоняется к нему в поцелуе. Он ладонями ведет выше — от теплого платяного шелка до ожога открытой кожи. Череда позвонков, смятый губами стон, влажность кожи под жарким водопадом раплескавшихся по спине волос. Ему, прежде всегда небрежному, с ней хочется быть — бережным. С ней ему хочется — быть.

***

Ночь роняет их на белизну широкой постели, за маревом панорамных стекол парят городские огни — бесконечно далекие, словно звезды. Одежда Эйгона на полу смешана с багровостью шелка, и это будто бы ставит их на одну ступень, пусть только лишь и на миг. — Позволь мне, — шепчет он в ее губы, большим пальцем размазывая помаду. Она кажется черной на светлой коже, без яркого света все перецветает в монохром полусна. Его руки на ее коже — лишь на полтона темнее, ее волосы светятся, рассыпанные по подушке. Глаза, подведенные темнотой, согласно мерцают, и он спускается губами ниже: мягкая тяжесть ее груди, уязвимость нежного живота — ее щекотный смешок вибрирует под его щекой, когда он вжимается головой, подставляясь под ее ласку. Ее пальцы вплетаются ему в волосы, ногти чертят острые линии, и вниз по шее струится кипучий озноб. Эйгон фыркает в мягкий живот, принимается выцеловать снова. Он не видит, лишь под пальцами и губами чувствует — топкие, тонкие шрамы-молнии, растяжки на животе и бедрах. Эйгон трогает их невесомо, рисует губами по коже, содрогаясь внутри, под рокот ее отяжелевшего дыхания в ночной темноте. На мгновение, разводя ее полные бедра, он представляет себе, каково это — быть с ней, засыпать и просыпаться подле нее, видеть, как меняются тело ее и сердце, пока внутри нее разгорается и набирает силу новая жизнь? Каково это — любить женщину?.. Эту женщину. Наваждение и одержимость, и он охвачен гулким трепетом под звучание ее голоса. Низкие стоны, что срываются с ее губ, когда Эйгон исступленно ласкает ее губами, пальцами и языком. Им некуда торопиться, и он забирает, что может — так долго, как только способен удерживать ее на краю. Влажный жар на пальцах его и губах, мелкая дрожь ее бедер, рваные вдохи и выдохи. Ее пальцы в его волосах то рассеянно глядят, то судорожно притягивают навстречу. Бедра ее напряжены, его распахнутая ладонь ложится поверх запавшего живота, вжимается в мягкую кожу, и она содрогается с бессильным клокочущим всхлипом. Пытается отстранить его, но Эйгон не позволяет, трогает и ласкает еще, пока ее трепет не перетекает глубокий покой. Она тянет выше, и он уступает. Глаза ее кажутся чуть безумными, макияж смазан, а губы подрагивают в улыбке. Он улыбается — тоже, и тоже целует, вплетая пальцы в мягкость ее пушистых волос. Ее ладони ложатся на его кожу, пальцы спускаются к пояснице, без слов, лишь касаниями она просит — ближе, теснее, можно. Тебе — можно. — Сейчас, — торопливо бормочет Эйгон ей в губы. — Погоди, погоди, я сейчас… Небольшая заминка, пока он шарит по карманам брошенной на пол одежды в поисках презервативов, находя все, что угодно, кроме — мятую пачку своих сигарет, бумажник, связку ключей — да где же?.. Она лишь беззвучно фыркает и смеется, устроившись на боку, с ладонью под головой. Крутой изгиб ее бедер, очертания мягкой груди, округлые плечи — Эйгону приходится отвернуться, чтобы управиться с найденной, наконец, упаковкой. Ему немного неловко, и еще больше волнительно: вдруг она увидит его, — всего, целиком, — и передумает?.. Вдруг она не захочет? На мгновение он чувствует себя почти беззащитным, потом вздыхает — она, должно быть, чувствовала себя так же, когда его ладони разводили в стороны ее бедра; близость всегда, всегда уязвима, отчего же он прежде не чувствовал себя так, как чувствует — с ней?.. Но, когда он оборачивается, она лишь приглашающе сдвигается по постели, чтобы дать ему место, и обвивает руками шею, и заглядывает в глаза — всерьез. Эйгон стонет ей в шею, так осторожно, так осторожно проникая в нежный, распахнутый жар. Смотрит в ее лицо, глаз не сводит — тень ресниц ее на щеке плавится и дрожит, и он вдруг понимает, каким-то чутьем знает наверняка — она не привыкла к такому. Может, она и надела самое вульгарное платье, какое смогла найти, и сделала густой макияж, и пошла в этот клуб, и танцевала, будто в последний раз. Может, она и пригласила его на одну эту ночь, лишь одну, и делает вид, будто это совсем, совсем ничего не значит — но для нее такое впервые. Эйгон задыхается, двигаясь глубже, и гладит дрожащими пальцами нежный овал лица, приникает губами к губам, к щекам, к красивой горбинке на носу и накрашенным векам. Шепчет ей всякие глупости — тише, тише, какая же ты, мне так хорошо, ты сводишь с ума, а я и без того дурак дураком, ну что ты, ну что же ты, хочешь, сбежим, как из клуба, я бы с тобой куда угодно сбежал, хоть на край света, такая ты нежная, я бы так вечность провел, я бы… Слова льются и льются с его занемевших губ, что-то внутри него плавится и ломается, кажется, навсегда, она что-то переменила внутри, и теперь он чувствует, будто всегда, всегда искал только ее, был на нее обречен, приговорен к ней, притянут, приметан наживо — что угодно, все, что угодно, только не одна лишь эта ночь. Все заканчивается куда быстрее, чем он надеялся, и Эйгон помогает ей вновь, ртом и пальцами, и она вспыхивает под ним, замирает под ним, движется и извивается, роняя хриплые стоны — он хочет забрать с собой каждый звук, чтобы они звучали в памяти и крови. Короткая передышка, и он готов снова; она тихо смеется его горячности — вместе с ним, теперь-то он знает, — и снова, и заново. Все то же, и все иначе, и он знает, предчувствует, что никогда, никогда не будет живее, чем в эту ночь. — Это было… — хрипит Эйгон, целуя тонкую кожу, пока она устраивает его голову у себя на груди, поглаживая его спутанные, влажные волосы. — Хорошо, — певуче и низко признает она. Но, когда он смотрит в ее лицо, губы ее подрагивают в улыбке — не насмешливой, но счастливой. Они целуются — снова, уже не пламенея, но все еще передавая друг другу жар и истому. — Ты здесь надолго? — Эйгон на миг прикрывает глаза, трется носом о нос, просит в губы ее: — Скажи, что надолго, соври… — Я не знаю, — отвечает она, и оба вздыхают. — Но мне и правда было с тобой хорошо. — И будет, — упрямится Эйгон, обхватывая ее плечи руками. — Ну же… — Что?.. — Соглашайся, — говорит он, пытаясь звучать хоть немного шутливо. — То, что я говорил… Я, знаешь, не прочь сбежать с тобой… если ты только захочешь… Если бы ты… — Это не нам решать, — ласково произносит она. — Я не знаю пока, как сложится… Но я и правда… Все, что он слышит — нам. Мы. Эйгон в изнеможении прикрывает глаза. Рассвет приходит неслышно.

***

Эйгон уходит, оставив записку на зеркале — свой телефонный номер, — пусть это и кажется ему жалким. Он действительно жалок? Он безнадежен?.. Пускай. Свежий утренний ветер безжалостно стирает с него ее запах, горечь и дым. Эйгону тошно. Суета и смрад подземки, мост через реку, следом — его одинокая, пустая квартира, открытая всем ветрам. Он закрывает окна и долго отмокает под душем, а потом собирает вчерашнюю одежду с пола. Зарывается носом, но не чувствует ничего, кроме запаха табака. Из горла рвется какой-то звук — между стоном и всхлипом. Нет, он все-таки жалок. Он запускает стирку, и валится на постель. Память работает, как клубная цветомузыка, яркими вспышками: касания, звуки и запахи. Полновесные, ощутимые — Эйгону хочется вытрясти их из головы и убрать куда-то подальше, обернуть в холод и бархат. Чтобы не искажались, остались сияющими навсегда. Чтобы и через месяц, и через год, и через десять — вернуться и вспоминать, смотреть на просвет, чувствовать — это было, это и правда было. Очередной его стон отчаяния глушит подушка. Эйгон спускается в сон, полный цветных огней и женского низкого смеха. Он просыпается: будильник надрывается уже не впервые. За окнами — пока еще яркий день, который обещает перейти в яростно-пламенный закат. Он собирается: выглаженные парадные брюки, рубашка поприличнее, с воротничком, что врезается в кожу. Может быть, галстук?.. Его отражение смотрит в ответ устало — какой еще галстук, это всего лишь семейный ужин, что мать с изнуряющим постоянством устраивает раз в месяц. Хватит и этого. Часы, подаренные ему Кристоном на двадцатипятилетие, узкие, блестящие ботинки — их стук раздается на лестнице раньше, чем хлопает, закрываясь, дверь. Такси довозит его до ворот. Он отпускает машину, желая пройтись — может, мраморная крошка подъездной аллеи окончательно испортит эти дорогие ботинки, и мать позволит ему переобуться, неодобрительно поджав губы. — Эйгон! — встречает она на пороге, целуя в обе щеки — не касаясь. — Ты почти вовремя. Все уже в сборе, кроме… — Все — это младшие? — хмыкает Эйгон. — Они тут, вообще-то, живут. Им недалеко. Он аккуратным движением ускользает из-под ее рук, и направляется к белым шатрам, разбитым в саду. Откуда-то сбоку доносится звонкий смех, и Эйгон путается в завесях светлого льна, пытаясь проникнуть внутрь. Хелейна и Эймонд, устроившись на садовом диванчике, о чем-то беседуют, и сестра его заходится смехом, прикрывая ладонью губы. Эйгон, остановившись, улыбается им обоим. — А вот и он, — усмехается Эймонд, подавая ему бокал. — Взял тебе. — Хелейна, — кивает Эйгон. — Спасибо, брат. А где Дейрон?.. — Экзамены, — пожимает плечами Хелейна. — Но карты говорят, он сдаст хорошо. — Ну, раз карты сказали, — хмыкает Эйгон, и делает жадный глоток. Коктейль скользит вниз по горлу, и он разочарованно морщится. — Да это, считай, просто тоник… А покрепче нет ничего? Эймонд разводит руками, и Эйгон вздыхает. — Ну, как вы тут? Как отец? — Мы как всегда, — ровно отвечает Хелейна. — Только папа взволнован, по-моему. Какой-то сюрприз. А ты как? Эйгон фыркает. К черту сюрпризы, особенно от отца. Он даже его не поздравил — не то, чтобы Эйгон стал обижаться, но Рейнире отец каждый год отправлял глянцевую открытку — и непомерно длинное письмо от руки. Эйгон был ему сыном, Рейнира… Он замялся. На десять лет старше его самого, дочь Эйммы от первого брака, — она была отцу неродная, но тот, после гибели первой жены, грезил о возвращении дочери, точно стоит только Рейнире приехать — и все в их сумасшедшей семейке встанет на свои места. К черту Рейниру — тоже, решает он. За столько лет могла бы и появиться — даже Эйгон каждый месяц приходит, пусть уже давно и не живет с семьей под одной крышей. — Я? — повторяет он. — Да круче некуда. Лучше всех. Хелейна смотрит в ответ слишком пронзительно. — Что?.. — хмурится Эйгон. — Карты сказали тебе другое? Он опускается в кресло, нога на ногу, пытаясь казаться непринужденным. — Какой-то ты бледный, — щурится Эймонд. — Опять развлекался полночи? — Вообще-то, всю, — признается Эйгон, расстегивая пуговицу тугого воротничка. — Встретил кое-кого. — Подцепил, ты хотел сказать, — хмыкает Эймонд, и Хелейна морщится. — Он, может, влюбился, — звучит ее голос. — А ты так грубо!.. — В девчонку из клуба? — смеется Эймонд. — Да матушку удар хватит! — Такой ты сноб, — фыркает Эйгон. — Наверное, клеишь девчонок в библиотеке. — Вообще-то, — поучительно говорит Эймонд, лицо его покрывает легкий румянец, — мне бы хотелось привести в дом умную девушку. — В отличие от меня, ты собирался сказать, — усмехается Эйгон в ответ. — Только вот умная в нашу семью не сунется, сам подумай. Хелейна молча отпивает коктейль, закатывая глаза. — Так что, — продолжает, развесилившись, Эйгон, — придется тебе ловить свою глупышку в разделе, я не знаю… эзотерики? — Эй, — хлопает его по плечу сестра. — Шучу, шучу, — примирительно улыбается Эйгон. — Да и кто вам сказал, будто по клубам я ищу спутницу жизни?.. — Спутницу? — усмехается Эймонд. — Да мы все знаем, что ты боишься отношений как огня!.. — А вот, между прочим, карты… — начинает было Хелейна, но умолкает, вновь прожигая Эйгона взглядом. — Такие женщины, — делает Эйгон нажим на последнем слове, — какие мне нравятся, все равно по клубам не ходят… обычно. — Это какие же?.. — насмешливо интересуется Эймонд. — Какие мне нравятся, — терпеливо повторяет Эйгон, и против воли расходится. — Только, сдается, я вряд ли ей нужен… В смысле, им. Женщинам. Я им — зачем, а?.. — Ты милый, — заверяет Хелейна. — Понятия не имею, — хмыкает Эймонд. Пожалуй, стоит остановиться сейчас, решает Эйгон. Пока не разболтал им всего. — Пойду, поищу градус повыше, — говорит он, прихватив свой бокал. — Удачи, — бросает ему Хелейна, и Эйгон чуть вздрагивает. Вот и вчера — удачи, — и где он теперь?.. Стоило ли вообще к ней подходить, если все это только на одну ночь? Да если бы он тогда знал, он бы… Что? Что он бы сделал?.. Все то же самое — и второй раз, и сотый. Эйгон мотает головой, кружит по саду, думая, где покурить, чтобы мать не приметила из дому. Ее это вечно только расстраивает, можно подумать, ему все еще тринадцать, когда она впервые поймала его с сигаретой — та еще была сцена!.. Он скрывается за пышным кустом гардении, прикуривает, и становится легче. Осталось теперь раздобыть джин или ром. Или виски, да что угодно. Вечер будет невыносимо долгим, и, надо думать, таким же скучным. Боги, как же он влип!.. Ну, в конце концов, уговаривает себя Эйгон, у нее есть теперь номер. Он сделал, что мог — в постели, и вообще… И вообще — отец всегда рано отправляется спать, может, и ему тогда улизнуть?.. Поехать к отелю, купить цветов — лилии? Розы? Бутылку шампанского?.. Он настолько отчаялся? Кажется, да… Эйгон с тоской провожает дымок сигареты, уплывающий в закатное, яркое небо. У ворот что-то блестит, золотом и серебром, и он щурится против света. Да нет. Не может такого быть. Он чувствует, будто реальность вновь расползается — как в клубе, в такси, как тогда в ее номере. Эта женщина. Она идет по подъездной аллее, с высоко поднятой головой — красивая, гордая, в голубом летнем костюме, чуть пошатываясь на каблуках. Чертова крошка из мрамора. Эйгон бросает окурок в бокал, бросается наперерез, и, только приблизившись — понимает. Он не просто влип, он… Вряд ли такому вообще придумано выражение. Хелейна сказала — сюрприз, и приветствие матери, волненье отца — все дрожит где-то на самом краю сознания, пока Эйгон торопливо шагает навстречу. — Нира? — зовет он осипшим голосом. — Рейнира?.. — Эйгон?! — на чисто умытом лице — выражение, которого Эйгон не может прочесть. Лишь что-то тенью мелькает в ее глазах, а потом она шумно вздыхает, прикрыв веки, пытаясь взять себя в руки. — Позволь мне, — просит он, подавая ей руку, краснея лицом — за что, за что ему это?.. Мгновение она колеблется — он знает язык ее тела, взгляд светлых глаз, бледность ее лица — он предчувствует, что она откажет. Но она лишь чуть слышно хмыкает, устроив свою ладонь на сгибе его локтя. — Что ж… Кажется, я впервые не знаю, что и сказать, — произносит она вполголоса, пока они рука об руку ступают по подъездной аллее. Наконец, она кивает в сторону его бокала с плавающим внутри окурком. — Это такой приветственный коктейль?.. — Это взаимно, — помолчав, признает Эйгон, пряча бокал себе за спину. — Я, знаешь, пойму, если ты не захочешь со мной говорить после… После всего. — Не то, чтобы мы с тобой по душам говорили, — холодно напоминает Рейнира, и вновь ее — мы — тоской отзывается в Эйгоне. — Было как-то… Не до того, — снова краснеет он. — Ладно. Проехали. Давай просто… забудем. Молчание между ними ширится и растет, и Эйгону становится нечем дышать. Они все ближе и ближе к дому. Эйгон все ближе и ближе к отчаянию. Что вообще говорить в таких случаях?.. Знаешь, все это было ошибкой, нелепой случайностью, просто до жути неловкой, но… Знаешь, я еще никогда не чувствовал себя так ужасно — оттого, как прекрасно мне с тобой было, и я знаю, это, конечно, глупо, но… Знаешь, я вообще и не вспомню, когда тебя видел в последний раз, наверное, еще до того, как начал курить, и, если подумать, мы не то, чтобы родственники, то есть, не кровные, если только формально, и это, конечно, нелепо, но… Но если вдруг ты не прочь повторить… — Эйгон, — вдруг ровным тоном роняет Рейнира. — Скажи, этот ужин… Я имею в виду, отец рано ложится, и мне же не обязательно присутствовать до конца?.. Неудивительно, признает Эйгон. С чего бы ей оставаться дольше положенного? — Конечно, не обязательно, — кивает Эйгон. — Кроме того, тебе придется улизнуть прежде, чем мать прожжет тебя взглядом и ты загоришься, так что… — Прекрасно, — вздыхает Рейнира, чуть сильнее сжимая пальцами его локоть под перезвон своих колец. — Полагаю, теперь моя очередь. — Очередь? — хмурится Эйгон. Она сбивает его с толку — как в клубе, в такси, как в ее номере, — может быть, как всегда. Он хочет узнать — всегда или нет. — А хочешь сбежать?.. — предлагает Рейнира, и Эйгон почти спотыкается, врезавшись ей в плечо, вдыхает сквозь ставшее узким горло. Пряность и дым. Она терпеливо ждет, потом объясняет — всерьез, всерьез. — Не прямо сейчас, конечно же, но после того, как отец… Закат пламенеет над их головами, с шатра плывет новый взрыв смеха — на этот раз Эймонд, — с крыльца медленно сходит отец, поддерживаемый матерью. Отец улыбается Рейнире, будто впервые за долгие годы, проведенные в темноте, снова увидел солнце. Эйгон, кажется, больше не может за это его винить. Эйгон смотрит Рейнире в лицо — он тонет, он задыхается, он летит. У нее — дети. Кажется, трое?.. У нее за плечами — второй развод, и какая-то путанная, непростая жизнь — вне их семьи, подальше от эпицентра. Она, эта женщина, — глаза холодные, а кожа горячая, и она смеется над шутками Эйгона, вместе с ним, когда они курят одну на двоих сигарету в черно-белой спальне ее отельного номера — пока где-то вдали, за пределами горизонта, гаснут и зажигаются только для них цветные ночные огни. — Хочу. ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀