Сердце государя и венок из васильков

      Этот год выдался одним из самых холодных на памяти царя всея Руси Ивана Грозного. Многие, чей страх умереть от голода был сильнее страха пасть от царской руки приходили к нему на поклон, умоляя государя о помощи. Иоан правил мудро, как и распоряжался казной, а поскольку благодаря опричине и хлопотам возлюбленного супруга, царя-консорта Федора Басманова богатсва государства увеличились в бесчисленное количество раз, никто не остался голодным и холодным. Но теперь у Ивана была новая головная боль — близилось зимнее равноденствие, и именно в этот день угораздило родиться его мужу. Царь уже вторую седьмицу ломал голову — каменья, меха, вина, оружие — что такого можно подарить любимой Федоре. Сам Басманов уже давно перестал дуться на такое ласковое прозвище, ибо из уст Иоана оно звучало как молитва, в отличие от его брата.

***

      Петр едва без зубов не остался, когда после очередной колкой шутки в темном коридоре Федор, как был, в царском платье и венце, взмахнув вороновыми кудрями, кинулся на родную кровь, молотя того крепкими ударами по лику и бокам. Опасаясь царского гнева старший Басманов не рискнул отвечать на удары, ибо в порыве ярости легко мог сломать младшему нос или разбить скулу.       Разнять непутевых братьев кинулась стража, но тех Федор легко отправил в полет к дальней стенке. Воспользовавшись страхом Петра, младший повалил его на пол и выхватил из расшитого сапога кинжал, целясь в горло. — Федька, стой! — подоспевший на шум Максимка Скуратов еле успел перехватить тонкое запястье. — Федька, остановись, молю тебя!       Каким-то образом именно сын Малюты умудрился оказаться единственным, кто ни разу не насмехался над младшим Басмановым и стать ему очень близким другом. Кроме отца и мужа только ему Федор позволял называть себя ласковым именем, и то, на обращение первого скалил зубы. — Пусти! — Федор дернул рукой, но рыжий опричинник вцепился в нее со всей силы. — Отпусти, я сказал! — Федька, одумайся, брат же твой, кровь родная… — Не брат он мне! — вскинулся царский супруг, но прекратил атаку. — Сдалась мне такая кровь родная, что поносит в лицо грязью при первой возможности… — Федь, ну сморозил глупость, ну прости ты его, не бери грех на душу, — взмолился Скуратов. — Ну хочешь, я его сам прибью? — Ещё чего, об эту грязь руки марать, — сплюнул Федя, опуская руку с клинком, а после вновь взмахнул, со всей силы вгоняя лезвие в шею Петра. — ФЕДЬКА!       Максимка едва в обморок не рухнул от ужаса, но увидев, что кинжал проткнул лишь ворот кафтана, по самое лезвие входя в каменный пол, выдохнул. Федор лишь хмыкнул и поднялся на ноги, отряхивая царское платно и поправляя чуть съехавший с густых кудрей венец. — Еще одна такая шутка, Петр, и я прикажу сбросить тебя с арсенальной башни. До чертиков надоел ты мне, братец.       Старший лишь глупо хлопал глазами, распластавшись на дорогом ковре. — Доволен? — Максимка с укором посмотрел на Петра. — Ох и доиграешься ты Петька, будет батька Алексей Данилыч собирать косточки твои по всему царскому двору, ох и доиграешься… Стража, вытащите вы уже этот чертов кинжал!

***

      Из дум тяжелых вывел Ивана Грозного сильный толчок и сердитый крик стражи — сани резко затормозили, едва не сбив какого-то мальчонку. — Ах ты неповоротень окаяный! — рявкнул Малюта, натягивая со лба на затылок шапку. — Куда прешь под сани царские, али жить расхотелось?       Мальчишка, завидев, кто сидит в санях вылупился испуганно, затрясся и бахнулся на колени, челом об лед на тропинке стукаясь. — Не вели казнить, царь-батюша, милости прошу… — Встань, — приказал Иван оборванцу. — Хватит снег глотать. — Государь, задать ему кнутом трепку? — Остынь, Малюта, — приказал слуге Грозный, поманив мальца к себе. — Небось до хаты бежал, на дорогу не глядел? Али украл чего? — Н-нет, государь-батюшка, вы что! Чтобы я и воровать? Да ни в жизни! — задрожал малыш. — Маменька наказывала, что плохо это. Но я правда домой бежал…       С этими словами он распахнул ворот штопанного не один раз полушубка вытаскивая пищащий сверток. — Я спас его, там на рынке недоросли какие-то издевались, ну я и хвать его и рванул, пока не заметили, — скулящее нечто оказалось маленьким кутенком, парой седьмиц от силы от роду. — Семья голодает, а ты ещё один рот приволочь хочешь? — усмехнулся Иван. — Я бы сам, царь-батюшка, сам бы о нем позаботился! Я смогу! — Мал ты ещё, малец, совсем мал, но не бросил другого в беде, хвалю, — Грозный протянул ему небольшой мешочек кожаный. — Отдай-ка ты его мне, а это матушке своей передай. — Царь-батюшка Иоан Васильевич, смилуйся, — заплакал малец. — Не губи ее, молю! Я правда буду заботиться! «Знает, чьи головы седла опричины венчают.» — Не реви, — уже строже сказал Иван. — Не собираюсь я душегубством заниматься. Подарок мужу своему, Федору Алексеевичу искал, да нашел совсем не там где положено было.       Совсем не такой дар хотел преподнести супругу Грозный, да вспомнил, как одиноко порой Федору бывает в царском тереме, едва от опричиных дел отошел — запретил ему царь часто выезжать со стражей, предателей искать, лишь где совсем без Басманова плохо было, только тогда отпускал его Ионан, скрепя сердце.       Так и вернулся царь в Кремль — довольный и с маленьким черным комочком за пазухой, что почувствовав долгожданное тепло уже во всю слюнявил царские меха.

Если бы он знал, какой трагедией это обернется.

***

      Вернувшись в терем поздним вечером, Иван застал супруга лишь в одной ночной рубахе, что едва прикрывала бедра, любующегося своим отражением в зеркале. В ушах его сверкали материнские серьги, а тонкие пальцы в перстах расчесывали заморским гребнем длинные волосы, что темнее ночи и вороного крыла. Завидев в зеркале знакомое отражение, Федор вскочил и кинулся в объятья мужу. — Вернулся! — выдохнул юноша, зарываясь носом в лисью шерсть, еще хранившую в себе морозную свежесть. — Вернулся, свет мой, куда ж я денусь, — улыбнулся царь, одной рукой обняв любимого. — Я тебе подарок к именинам принес.       Федор отстранился с любопытством глядя в темные глаза своего государя, а после почувствовал, как в бок ему упирается что-то мокрое и теплое. — Дар тебе, Феденька, от всего сердца, — тихо прошептал Иван, отводя мужа к ложу, опуская ему на колени комок такого же черного, как и Басмановы волосы, пуха.       Лицо Федора озарилось радостью, а синие глаза засветились счастьем. Юноша подхватил смешно чихнувшего малыша на руки, чмокнув в нос. — Ванечка… — бывший опричиник не мог найти слов. — Это…       Дальнейшее Иван запомнил с трудом — щенок в силу своего возраста лаять не умел, лишь тоненько заскулил, требуя к себе ещё больше ласки и тепла. Едва Федор услышал этот звук, как взгляд его помутнел. В памяти всплыли воспоминания, казалось, уже достаточно давних лет. «Знаешь, что нужно, чтобы стать опричинником?» — высокомерный взгляд старшего брата. — «Убить свою собаку и привязать ее голову к седлу. Обманешь — государь узнает и не сбежать от гнева его»… «Дружок, побежали!» Темное поле. Окровавленый нож. Удар под лопатку, в самое сердце. «Не скули, родной, просто засыпай…» Стекающая по кафтану еще теплая кровь. Тяжесть отцовского топора в обагренных ладонях. «Ты действительно убил свою собаку? Царю будто заняться не чем, как чужих псов смотреть…»       Воспоминания об этом ужасном поступке обрушилось на Федора, словно лавина. Мир вокруг поплыл и потерях очертания. Едва не выронив щенка, юноша без сознания рухнул в объятия ужаснувшегося Ивана, успевшего подхватить обоих. — Федя! — царь слегка похлопал супруга по щекам. — Феденька, свет мой? Стража! Лекарей сюда! Сейчас же!

***

      Всю ночь царские лекари пытались сбить лихорадку и только к утру им удалось облегчить состояние своего царя-консорта. Федор так и не пришел в себя, лишь в бреду что-то шептал о братской лжи, крови и собаке. Иван был в отчаянии, не понимая причины внезапной болезни любимого. Лишь когда во дворец вернулся Петр Басманов и, узнав о состоянии младшего брата, признался Ивану в своей давней злой шутке, государь узнал правду.       Гнев грозного был страшен. Не дав Петру закончить рассказ он обрушил на него пощечину такой силы, что тот едва устоял на ногах. — За ложь, что чуть не свела моего Феденьку в могилу! Знай, Басманов, жизнь твоя теперь в моей воле. Стража! Отправьте его к Малюте, пусть он побеседует с ним.       Стоявший до этого подле старшего сына Алексей, не поднимая глаз, молча выслушивал царский гнев. Знал он нрав Ивана Васильевича, знал цену слова его. Но страх за сына старшего, Петеньку, был сильнее страха смерти. — Государь, смилуйся! — глава семьи опустился на колени рядом с отроком своим. — Не было лжи в словах сына моего. Шутка то была опричинная, глупая, но не ложь. Петр был молод, глуп, знал, что сердце Федора всегда тебе принадлежало. Предан мой сын тебе и всегда был. Молю, не губи…       Иоан молчал, хмуря брови. Гнев его не утихал, но и любовь к Федору была велика. Он любит его страстно, ревниво, как свою собственность, но в то же время его любовь была такая же нежная, даже больше, чем когда место в его сердце занимала Настасья. Хоть мысль о том, что кто-то смеет обманывать его любимого, заставляла кровь кипеть в жилах, Иван, скрепя сердце, смягчил приговор, повелев заточить Петра в темницу до тех пор, пока Федор не выздоровеет и сам не решит его судьбу. — Молитесь, чтобы он пришел в себя, — тихо, но жестко молвил Грозный. — Если Федор умрет, Алексей, я лично линчую твоего отпрыска, так и знай.

***

      Долгий месяц Федор боролся с болезнью. Рядом с ним неотлучно находился Иван и маленький щенок, ставший невольным виновником его страданий. Царь беспрерывно молился за здоровье супруга, а рядом с покоями без перерыва дежурили лучшие лекари. Иногда Басманов приходил в себя, но взгляд его был пуст и отрешен. Он не узнавал Иоана, не отвечал на вопросы, лишь продолжал бредить о крови и собаке.       Наконец, спустя чуть больше месяца, болезнь отступила. В то утро Федор впервые сам попросил воды и вспомнил лицо своего супруга. После того, как юноша уже смог самостоятельно вставать с постели, он первым делом попросил царя освободить Петра на все четыре стороны. Иван, увидев смирение и великодушие Федора, проникся к нему еще большей любовью. Он в очередной раз убедился, что рядом с ним не только красивый и верный супруг, но и мудрый человек, способный на то, чему самому государю так не хватало — на прощение старых обид. Иоан вновь обнял мужа, прижав к себе и поцеловал в волосы, благодаря бога и судьбу, что вопреки всем церковным и не только законам, свели их вместе.       После выздоровления Басманова жизнь в царских покоях вернулась в привычное русло. Щенка назвали Ночкой за свой угольный окрас. Она стала верным другом для царской четы и утешением для Федора. Она повсюду следовала за ним, лизала руки и преданно смотрела в глаза. В них юноша видел отражение своей боли, порой сменявшееся надеждой на исцеление. Иван, видя страдания возлюбленного, решил окружить его еще большей заботой и вниманием. Он устраивал пышные пиры, заказывал лучшие наряды, осыпал драгоценностями, дарил ласку и ничего не требовал в ответ жаркими ночами. Это хоть и залечивало душевную рану, но все равно слишком медленно и довольно болезненно — порой Федор так и оставался задумчивым и печальным, словно тень прошлого всегда следовала за ним.       Алексей Басманов чувствовал вину за случившееся и пытался искупить ее своей преданностью царю. Стал служить Ивану еще усерднее, стараясь заслужить его прощение. Петр же, выпущенный из темницы жил в постоянном страхе перед гневом царя и брата. Он понимал, что глупая шутка едва не разрушила его семью и чуть не стоила ему жизни. Федор же, встретившись с братом лицом к лицу только и произнес:

«Я отпуская тебя ради отца, но никогда не прощу и не забуду того, что ты сделал.»

      И он действительно не простил и не забыл, избегал Петра, стараясь не встречаться с ним взглядом. В его сердце поселилась печаль, которую он тщательно скрывал от Ивана. Грозный же видел, как тяжело далось возлюбленному такое решение и как глубоко засела обида. И каждый раз обнимая по ночам Федора, чувствуя его дрожь, он обнимал его, обещая, что больше ничего не омрачит их счастье, в душе надеясь на время, которое станет их спасительным лекарством.       Надежды государя оправдались — пусть и со временем, Федор начал оттаивать. Ночка стала всеобщей любимицей, сопровождая хозяев повсюду. Она забавно кувыркалась у их ног во время государственных советов, грелась на коленях у Ивана, когда тот читал книгу и звонко лаяла, гоняя голубей, когда играла с Федором в саду. Сильнее скрепив их союз, она словно стала еще одним связующим звеном, символом любви, заботы и верности.

***

      Окончательно сердце государя успокоилось, когда в вечер на Ивана Купалу, после царской охоты, Федор заговорщическим шепотом попросил не входить в их шатер и вместе с Ночкой нырнул вглубь их временного пристанища.       Не успел Иван удивиться, как опричинники взялись за музыкальные инструменты и грохнула на весь речной берег заводная мелодия, а в центр хоровода задорно прыгнул Федька, одетый в простую белую женскую сорочку, расшитую синим нехитрым узором, пускаясь в пляс под заводную песню. Спустя пару кругов хоровода звонкий голос взмыл к небу, завораживая всех своей русальей певучестью.

Ой на Ивана, да й на Купала

Красна девка зелье искала

Зелье искала, веточки плела

Ой на Ивана, да й на Купала

На синие волны та их пускала

Плыви веночек по синю морю

Скажи веночек, где мой муженечек

Ой на Ивана, да й на Купала…

      Под конец песни на Иван почувствовал, как тяжесть охотничей шапки сменилась какой-то легкостью — то Феденька, утягивая под свист опричиников супруга в сладкий поцелуй водрузил на его голову венок из папоротника и васильков.