Nothing's gonna hurt you, baby

Даже когда он в чёрной футболке, в кепке и обычной бумажной маске, от него всё равно веет тяжёлым люксом. Но не тем, от которого невольно напрягаешься и склоняешь голову в почтении, и не тем, которому боишься не угодить. А которому можно доверять. Доверять, зная, что ты под защитой. Пока Чанбин что-то рассказывает о ребятах и их дурацких шутках, о новых общагах, о том, что скоро по ночам перестанут петь лягушки, о том, что скоро звездопады и его любимая осень...  Хочется его слушать. Хихикать время от времени, что-то переспрашивать, может даже подурачиться, пока никто не видит, как с тренировки двое в чёрных футболках как агенты x на минималках, сливающиеся с вечером и самым дорогим парфюмом Night in Yeongin 2024, шлёпают домой. Чтобы пить чай, болтать на балконе, даже пробовать что-то сочинять. Тогда Чанбин записывает идею, тогда ходишь, размахивая пустой кружкой, по холодному кафелю балкона и с ним вылавливаешь нужную мысль из черепной коробки.  Постепенно из нервных обрывков мыслей и идей получается сложить пазл и Чанбин усмехается.  – Ты скоро за меня песни писать будешь.  – Да ладно, где уж мне! – прислониться спиной к гаснущему городу – Ты профи, а я так... В стол пишу.  – Ну и напрасно. – Чанбин заканчивает дописывать и поворачивается. Чёрный взгляд искрится, на лице проскальзывает улыбка. Он смотрит на город – Может, мир и тебя услышит?  Прислониться к его плечу.  – Хм... Надеюсь.  Внутри всё ещё скребётся опоздавшим котёнком сомнение, заставляющее руки крупно дрожать, а голову болеть.  Но рука всё равно тянется к телефону. Открывает заметки, обнажая ещё никем не виданные слова и зашифрованные чувства.  – Бин?  Он поворачивается.  – Посмотришь?  – Конечно.  Аккуратно вложить телефон в ладонь.  И запереться в остановившемся времени, пока чёрные блестящие глаза прощупывают текст, пока Чанбин открывает дверь в комнату, а может даже и особняк.  Может это так и работает?  Когда начинаешь творить.  Сначала открываешь в этом коридоре комнату, а там и вторая, третья, потом этаж, и растёт этот дом как замок Хаула, пока Чанбин аккуратно переступает порог и подносит свечу к каждой детали, каждому слову.  "Ему точно понравится?"  "Это ведь кринж!"  "Идея бестолковая!"  Ну и что?  Ни разу от него не было слышно пренебрежительного смешка.  Ни разу, даже на самый дурацкий вопрос или на самую дурацкую мысль, он никогда не отвечал так больно бьющим сарказмом.  Внутри, барахтаясь в тёмной страшной неопределённости, хаотично мутящая воду нога вдруг нащупала опору.  "Нет, он так не скажет, я ему верю."   Опора словно сама вползла под ногу.  "Я ему верю" – Круто... – восторженно шепчет Чанбин, улыбаясь. – Да ладно, – отмахиваясь – я долго над ней корпела, над этим кринжем... – Кто такое сказал? – Бин повышает голос. – Мне очень нравится. – произносит он – Если кто-то скажет, что это кринж или ерунда, – отдаёт телефон – веди их ко мне, ясно? – Хм.. Яснее некуда. Внутри трещит фейерверк. Дверь, которая может стать особняком, наконец-то открылась. И она под надёжной защитой. Его улыбки и его : "Мне очень нравится. Не прекращай писать, Пожалуйста."