«Сдается квартира на пятом этаже»

Беззаботное французское солнце заливало станцию щедрыми волнами лёгкого света. Джонатан, не обращая внимания на прекрасную погоду, какой никогда не славился Готэм, слишком сильно сжимал ручку старенького дипломата. Ничего в этом прекрасном городе не внушало доверия — он не знал языка, не слишком хорошо разбирался в картах, и совсем не понимал, куда ему податься. Между Крэйном, поднимавшемся по трапу в самолёт и Крэйном, рассеянно шагающим по разорванным житанам, была большая разница, и ощущать эту перемену в себе ему было неприятно. Ему не нравилось чувствовать себя беззащитно. Или только думалось, что не нравится. Тень мужчины, почти вдвое старше, не должна была его обрадовать, но загородила столь неприятное солнце, выжигающее сетчатку. Это не было помешательством, как в дешёвых романах: колени не затряслись, сердце не забилось, а счастье не ударило в голову всплеском гормонов. Но что-то сжалось в грудной клетке, вызывая самое неприятное на свете чувство — любопытство. Хуже неудовлетворенного тела, вьющегося в судороге недостижимого желания, может быть только неудовлетворенный интерес. Джонатан смотрел на распахнутое черное тонкое пальто с благоговением — как много женщин пачкали эту одежду своей дешёвой помадой? Как много чресел прошло через напряжённые руки без кольца? Сколько в нём роста — метра два? Сколько в причёске геля — на двух пальцах или на трёх? Он думал о незнакомцах в самом искушенном неприличии чаще, чем смог бы признать. Мужчина посмотрел на него с коренным пренебрежением, голубой в его радужке уже начинал безвозвратно бледнеть. Он точно не представлял вычурных поз прохожих. И, скорее всего, ненавидел. Либо туристов, либо людей. Их пути разошлись, Джонатан даже не успел помыслить о том, куда можно так спешить с пустыми руками в будничный вечер. Перед ним, вместо пути, оказалась стена: рядом — кафе, запах дешёвой еды и плохих кофейных зёрен валил на улицу соблазнительным дымком и жаром прохожих, выходящих из скрипучей двери. На стене множество французских букв сливались в непонятный лингвистическй хаос, и только на одной, потертой бумаге, карандашом с психопатическим нажимом, английскими литерами было выведено: на пятом этаже сдаётся квартира. Сдаётся — Джонатану нравилось это бездушное слово. Будто бы жизнь в таких стенах — не серьёзный период, а развлечение. Серьёзные люди покупают недвижимость, он, радостью забегая за грязную, перемазанную маслом с рук, дверь, отдал монеты на звонок из прокуренной забегаловки, чтобы сказать, что они могут снять жильё. Они. Он и Брюс, который почти всегда был равнодушен к его духу авантюризма. — Я нашёл квартиру, которую мы могли бы снять. — Провод, грязный и кудрявый, щекотно скользнул по подбородку. Джонатана не занимала санитария, не сейчас, когда азарт проживания в больших апартаментах застилал все вероятные финансовые потери. Уэйн ответил что-то невнятное, что-то, что не хотелось слышать. Если бы все гонцы были столь мечтательны и беспечны, как Крэйн, когда им отвечают на неопределённого эмоционального окраса вести, их бы казнили не через одного, а каждого первого. — Ты скоро будешь в Париже? — Подавленный зевок, реакция на жар. Конечно, так мозг охлаждается. Конечно, ему не скучно от могильного тона его вечно отсутствующего бойфренда. Брюс ответил неопределённо. Он будет в Париже. Скоро? Да. Скоро — это сегодня? Джонатан не знал. Джонатан прижал к себе трубку, крепче взял ручку дипломата. Единственное, что заземлило бы в предательском ощущении грусти. — Я буду ждать. — Жалкая минута кончилась раньше. Или Крэйн сам, не заметив, опустил телефонную трубку. Не хотелось врать. О том, что скучает, что не может жить без запаха приторного, но дорогого шампанского на своей шее, о том, как непременно сожмет перекачанное тело в аэропорту, выражая жаркое возбуждение за недели разлуки. Он не скучал. За это даже не было стыдно — кто-то из умных назвал такое состояние «блазированностью». В какой-то момент мир, надеждой окальцованный вокруг единственного Готэмского миллиардера, разомкнулся. Нужно было впускать в себя новые впечатления. Пусть и в ущерб старым. Неплохим старым впечатлениям. Крэйну так не хотелось думать над этим, что даже не пришлось. Скрежет замка мужской уборной перебил всё сладостное прощание. Это был тот же мужчина, что на улице. Тот же, теперь Джонатан мог разглядеть внимательнее, помятое пальто, высокий лоб, уверенная небрежность человека, пережившего что-то. Из потëртого кармана, на котором, кажется, даже можно было проследить линии отпечатков, прямо под уставшие ноги Крэйна выпала визитка. Он не посмел бы её поднять. Хотя, ничего неприличного в том, чтобы опуститься за чужой вещью, не было. Но страх, не перед опасностью, но перед вероятным стыдом, удерживал его на месте. Удерживал у стены, позволяя двигаться только глазам. Анри Дюкард. Дальше было непонятно — то ли очки у Джонатана слишком старые, то ли буквы слишком маленькие. Красивое имя, которое не могло поведать ничего, кроме одного. Теперь у Крэйна было преимущество. В чëм? Он не смог бы ответить. Бесполезное, но преимущество, вызывающее наивный восторг, почти как в детстве, когда знаешь любимое укромное место того, с кем играешь в прятки. Он знает имя того, кто посмел смотреть на него так пренебрежительно. Анри поднял визитку, его ширинка, оказывается, не застегнутая, сверкнула неприличем. Джонатан почуствовал жар — спереди, между выступами тазовых костей у него что-то сжалось. Даже холод стены, определённо плохо влияющий на позвоночник, не спасал. Но Дюкарду было так впечатляюще всё равно, что Джонатан на мгновение перестал думать о знаках судьбы. О том, что, может быть, их второе пересечение за столь недолгий период — не просто стечение обстояиельств. Теперь ему подумалось, что несколько совпадений, особо выделяемых обстановкой — это просто несколько совпадений, которые рациональный ум хочет подвести под закономерность. После разбирательств с ширинкой, длинные пальцы поправили тонкое железо мокрого и сильно дорогого ремня. Джонатан вздрогнул, сдерживаясь, чтобы не закусить губу. Было что-то неприятное, почти унизительное в том, что он не получил ни одного знака благосклонности от этого загадочного мужчины в пальто. Те несколько взглядов, что он позволил себе бросить, были откровенны, но не выражали одного, самого важного — интереса. Джонатан готов был ставить собственную душу на то, что Анри его даже не узнал. Он и не должен был. Но это не снимало с него ответственности за румянец, разраставшейся по ушам Крэйна, как опасная болезнь. Осмотрев кафе испуганным взглядом убийцы, покидающего место преступления, Джонатан вышел за дверь. Дом с квартирой, которая непременно ожидала своего нового хозяина, оказался совсем недалеко. Что-то радостно встрепенулось у Джонатана в душе, когда он сам, без посторонней помощи, нашёл нужный адрес. А дальше радости закончились — внутри было неприятно, всё прямо противоположно тому, что искушённый французским эстетизмом американский мозг представлял при слове «Париж». Запах аммиака, скрежета мелких когтей по углам, неприятного смрада дешёвого пива и изобилия тонкой, сладковатый резины проводов бил в нос. Джонатан сбежал бы, если бы не консьержка. Перед пышной, наверняка несчастной в своей заплеванной стеклянной коморке женщиной, ему стало стыдно. Она окликнула его слишком громко, чтобы проигнорировать. Она окликнула его слишком по-французски, чтобы у него осталась надежда на понятный разговор. — Appartement. Au... — Джонатан растопырил вспотевшую ладонь, показывая цифру пять. Его словарный запас был крайне ограничен, чтобы вмещать в себя столь бесполезные сведения, как цифры. — étage. Он не знал таких слов до того рокового объявления. Консьержка фыркнула с явным раздражением, словно её определённо высокоразвитый мозг не мог переварить чужеродный акцент. Она ничего не ответила — пальцы скользнули по крючкам, хранящим ключи. Нужного не оказалось. — Non! — Женщина развела руками. Крэйн решил, что самое время бежать. Но что-то остановило — что за странное стечение обстоятельств, объявление есть, а ключа нет? В то, что все вероятные постояльцы не убегают, почуяв амбре жилища своей мечты, ему верилось слабо. Выдох — он не смог бы ничего сказать по-французски. Это была ситуация, выходящая за рамки его языковых возможностей. Он сдался, а консьержка нет. Её жирные, просмоленные пальцы полезли в ящик — нашёлся ещё один ключ, запасной, и очень пыльный. Джонатан мечтательно протянул руку, но его прервало возмущение. Кажется, женщина что-то с него требовала. Её пальцы сложились так, словно им не доставало одной маленькой, но очень важной детали — сигареты. Сигарет у него не было, он никогда не курил, и никогда не хотел начинать, особенно после того, как Брюс трагически произнёс, что не может терпеть запах сигарет. Так что вместо желаемого табака женщина получила в руки несколько купюр, а Джонатан — такой необходимый и нужный ключ. Лифт страшно скрипел, но работал. Может быть, здесь даже можно жить. Может быть Уэйн, в кое-то веки пойдет на уступки и, игнорируя расположение, тряску старых механизмов и общую бедность пространства, согласится на лёгкий декаданс вместо натяжных потолков над безвкусными картинами. Дверь, массивная и, на искушённый подростковой готикой вкус, красивая, поддалась Джонатану с первой попытки. За тяжестью скрывалась лёгкость истинной свободы — ещё никогда он не видел столь просторных помещений, где можно было бы жить. Высокие окна своими прозрачными тельцами лезли прямо к потолку, пропуская внутрь такое обилие света, что хватало даже на прихожую. Плитка, слегка скользкая, разложенная в шахматном порядке, венчала первое впечатление неподдельной радостью. Он повесил в прихожей пиджак, но не отпустил дипломата. Гостинная лишь укрепила вздох первого восторга — в ней не было углов, идеальный по своей форме, но не по содержанию, круг. Было грязно, слегка неприятно от подтеков и царапин на стареньких стенах, но нервное чувство, словно всё это было возведено для древнего ритуала, и он, Джонатан, сейчас станет его невольной жертвой, перебивала недовольство. Он ступил на самую середину комнаты, немного ребячливо поднимая к потолку свободную руку, да так, чтобы нельзя было сразу заметить — собирается ли он закружится в нелепом танце, в окружении гниющих стульев, или просто пытается привести в порядок затëкшую спину. Джонатан вдохнул запах сырости, выдохнул последний уличный воздух из своих небольших лëгких и заметил его. Рука, ещё недавно столь небрежно шарившая по полу в поиске собственных инициалов, покоилась на подоконнике. Он точно видел реакцию на себя — дипломат, упавший с грохотом на ободранный, но когда-то лакированный паркет. Очки, упавшие на кончик носа, Джонатана, который сжал челюсть, лишь бы не закричать. — Как вы сюда попали? — Единственное, на что хватило смелости. Крэйн не владел этой квартирой, но странно было думать, что об этом деревянном просторе помыслил кто-то ещё. Он мог бы наброситься. Предъявить за столь неприличное количество их случайных встреч, но всё выглядело скорее так, что это он следит на Анри Дюкардом. За человеком, о котором ему ничего и неизвестно. Но ведь он не был виноват в том, что Анри оказывался в месте его случайного пребывания за несколько минут до него самого... — Par la porte. — Красивый французский слетел с его губ тяжёлой птицей. Анри, кажется, сам посмеялся над тем, что по-французски ответил на слишком английский вопрос. Потом исправился, чëтко и даже без смешка: — Через дверь. Он знал английский. От этого не было ни горячо, ни холодно (Джонатану не хотелось признавать, что слова, шуршащие французским колоритом, всё таки вызывают горячую дрожь слабых колен), но отствутвие акцента не делало ситуацию яснее. Джонатан мог бы поставить на то, что Анри француз только из-за имени. Его английский же не звучал инородно, а так не бывает. Не должно быть. — Как глупо с моей стороны... — Хлипкие застёжки дипломата разошлись, являя миру свои неприличные внутренности. Джонатан потянулся отправить вывалившиеся рубашки обратно, стараясь не смотреть на своего внезапного собеседника. — Не услышал как вы вошли. Любой джентельмен, хоть немного воспитанный по строгим канонам этикета, непременно бы помог. Подержал бы дипломат за скрипящие ручки, отряхнул бы рубашки. Дюкард не спешил помогать, но и не мешал. И Джонатан затаил бы обиду, если бы не заметил, как сдержанно большие руки сжимают чёрные карманы. Он сдерживал себя от чего-то. Это было любопытно и опасно. Крэйн выгнул поясницу, наклоняясь. Специально, конечно. — Я сделал это до вас. — Анри изобразил кашель, но столь наигранно, что с точностью можно было сказать — это не инфекция и даже не сухость. Протест мышц горла против разговора. Оставаться с балластом в руках теперь было как-то неприлично. Чёрный, но теперь закрытый дипломат остался у стенки и медленно по ней сползал. Джонатан поправил волосы, пытаясь мыслить, но не останавливаясь говорить: — Как? Ключ, да, конечно. Я даже взятку дал, чтобы его получить... Новость о коррупции, даже в такой малой форме, не удивила француза. Крэйн вдохнул глубже — не хотелось думать о том, что его столь будничные взятки тоже не удивляют. Вряд ли Готэм был похож на Париж, но со всей смелостью можно было заметить, что люди похожи везде. — С меня она ничего не требовала. — Фраза прозвучала слишком равнодушно, чтобы остались хоть какие-то надежды на фривольную, но длинную беседу. Он не хотел разговаривать. И Джонатану было стыдно за то, что он чувствовал себя диаметрально противоположно. Но теперь в глазах у Анри не было пренебрежения, только пустота. А может, так выглядела его похоть, абсолютно полая, впитывающая в себя каждое движение, скованное социальным стыдом, а пустота — не отсутствие, а наличие места для нового. — Здесь очень красиво. — Крэйн сказал это вслух, специально, чуть ли не с вызовом, провоцируя непонятно на что. На разговор? Какая глупость. — И вполне недорого. — Тонковатые губы непроизвольно сложились в снисходительную улыбку. Анри словно насмехался над ним. Насмехался и смотрел так двусмысленно, что хотелось провалиться сквозь землю. Или просто — припасть к полу. И самое обидное — Джонатан знал, что это значит по биологическим кодам. — Диван отлично бы смотрелся напротив окна. — Диван, которого здесь нет. И предположительно не будет. Крэйн только мечтал о том, как здорово было бы обзавестись мебелью в столь большом пространстве красоты упадка. Брюс мог позволить себе купить мебель в квартиру, в которой даже бы не жил. Но скорее всего, не позволил бы себе это по прихоти доктора, с которым у него отношения. Грудную клетку вдруг сдавила зависть — Анри тоже выглядел как человек, способный купить мебель в эти величественные аппартаменты. Если это всё достанется ему никто, по большому счету, не проиграет. Кроме самолюбия Крэйна, выраженного в острой, почти болезненной тяге к эстетике. — Он будет стоять у камина. — Бросил Дюкард, даже не оглядываясь на камин. Его голос прозвучал слишком по-хозяйски. Словно это был его дом, и только он был в праве приказывать что-либо о перестановках. Только ему была позволена роскошь приказать мебели располагаться так, как угодно его душе. У него была на это власть, у Джонатана — нет. Или скорее не было воли сопротивляться чужой власти Ему хотелось спросить, снимет ли Анри эту квартиру, но он так и не решился. Уперся взглядом в грязное, но крупное окно, и Анри тоже. Он, как настоящий француз, наверняка знал названия кварталов, с лёгкостью мог рассчитать расстояние до видневшийся вдали Эйфелевой башни. Джонатан не знал ничего, оставалась обнажённая, лишённая смысла и шелухи знания, незнакомая ему страна. Шпиль, возвышающийся столь далеко, всё ещё казался ему символом величия. Даже хотелось узнать, что думает про воздушную тяжесть пудлингового железа его случайный собеседник, но Анри смотрел не в окно, а на стекло окна. Даже не смотрел, скользил взглядом по отражению. Ласково и определённо нагло очерчивал вниманием узкую талию под ремнём, худые, и на собственный взгляд Джонатана, абсолютно непривлекательные бёдра. Дюкард ничего не обещал — мышцы его лица даже не дрогнули, руки не дрожали. Джонатану стало вдруг ужасно стыдно за свои мимолётные, случайные желания. Ноги сами понесли в ванную, которая, по всем законам экономии, не должна была содержать воды. Но вода была. Ледяная и ужасно пахнущая. Жар валил к щекам, отчаянно сопротивляясь холоду. Джонатан расстегнул пуговицы, каплями с ладоней окропляя ключицы. Дверь так и осталась незакрытой, более того — угол между косяком и дверью был слишком большим, что казался приглашающим. И в его действиях, решительно, не было ничего постыдного, но зайди сюда Анри — это стало бы катастрофой. Хотя Джонатану, сквозь несколько слоёв страха перед неловкостью, чертовски хотелось, чтобы он к нему вошёл. Дюкард оставался в какой-то из комнат, когда Джонатан, намеренно оставив воротник расстегнутым и мокрым, вышел из ванной. В ближайшей комнате зазвонил телефон. Крэйн, подбежав слишком быстро, поднял его с наивной надеждой, что это Брюс. Его скучный тон привёл бы мысли в порядок, пробудил бы слишкои необходимое чувство вины и ответственности. В другой комнате Дюкард поднял трубку так же рефлекторно — дыхание сбилось от резкого движения. О ком он думал, было маняще неизвестно, и Джонатану хотелось узнать, но не настолько, чтобы он заговорил. Анри тоже молчал — звонивший давно оставил трубку, а они всё не могли оторвать губ от грязного пластика. Джонатан слышал размеренное дыхание с того конца провода и не хотел отпускать. Если бы только огрубевшие губы сказали что-нибудь, он непременно бы бросился к выходу. Ему было, ради чего уходить. Ещё не закончился форум, совсем скоро в его объятиях будет костюм за безумное количество тысяч долларов... Но он не посмел даже положить трубку первым. Он знал, что останется. Не знал зачем, но даже не думал, что получится выйти из этой огромной цитадели тайного желания раньше носителя мягкого тембра, мучившего Джонатана теперь не на расстоянии, а под самым ухом. Чем дольше он здесь находится, тем стремительнее приближалось неизбежное. Нечто неправильное. И он был не против. Ещё несколько секунд он вслушивался в тишину, сам того не подозревая. Дюкард минул расстояние между ними — а трубку телефона оставил, кажется, рядом, а не на нужном месте. Детская шалость, взрослый интерес. Джонатан видел, какая сильная концентрация взгляда на помятой ткани воротника заставляет его бёдра сжаться. Джонатан не успел подумать, что отреагирует, но отреагировал — язык скользнул по пересохшей губе. Телефонная трубка осталась на полу но не на самом рычаге. — Вы решили? — Интонация скакнула совсем непроизвольно. Джонатан не хотел знать ответ на свой следующий вопрос. Ему ревностно хотелось закрепить за собой право этой гнилой собственности: — Снимаете эту квартиру? — Да. Я решил... le tout début. — Говорить французские слова среди английских, кажется, доставляло ему немалое удовольствие. Анри беспечно поднял глаза в потолок. — Но тебе ведь нравится эта квартира? Она ему правда нравилась. Не настолько, конечно, чтобы в истерике припасть к незнакомцу, умоляя оставить столь большой метраж ему. Но не хотелось сдаваться без боя. Хотелось оставить после себя загадочное послевкусие, которое извещает то ли о том, что вино было хорошим, то ли о том, что желудок достаточно плох, чтобы его переварить. — Мне нужно подумать. — Крэйн зажмурился, стараясь прогнать наваждение. Ему хотелось говорить, лишь бы тишина не сподвигла нутро нуждающе сжиматься. Но наваждение действительно ушло. Анри направился к выходу. Хлопнула дверь — теперь всё действительно казалось бессмысленным. Все духовные порывы, обуявшие его сознание рядом с этим чёрным пальто, оказались ничтожными. Он ушёл — это сломало все грязные, но от того не менее сильные мечты. Не позаботившись о дипломате, Джонатан шагнул в коридор. Шагнул, не замечая, кажется, ничего. От того и удивление при виде высокого, ужасающе спокойного мужчины, было слишком настоящим. — Вы не ушли? — Он перешёл на шёпот. Желание щекотало макушку, глаза поднялись к таким же голубым глазам. Анри бросил ключ на пол. Что-то в нём изменилось — блеснула по шершавому пальто уверенность, которую раньше скрывало приличие. — Запер дверь. — Он наклонился. Не так близко, чтобы это было унизительно, но определённо слишком близко в таком большом пространстве. — Вы считаете, что я поступил неправильно? Джонатан упёрся взглядом в теперь уже закрытую дверь. Ситуация должна была его напугать, но странно радовала. Ему не хотелось бежать. Его мозги, перенапряженные несколькими научными степенями, вполне понимали, что случится дальше. И ему даже не пришло в голову противиться. — Нет. — Глубокий вдох, больше кислорода, больше ощущений. Не телесных, эмоциональных. Джонатан прислонился к стене, пытаясь прийти в себя. — Просто мне подумалось, что вы ушли. Он ничего не имел ввиду. Но Анри не нужен был повод, чтобы рискнуть. Нужна была лишь уверенность, что Джонатан не оттолкнет. И он не оттолкнул, когда требовательные губы впились в его чувственный рот. Когда холодые руки взяли его под ушами, по скулам, по всему лицу. Никакой заминки, губами вперёд, Джонатан ответил на поцелуй, понимая, но не думая над тем, что это измена. Брюса не было рядом, он бы и не узнал. Он так не целовался. Пытаясь сбросить со своих пустых рук что-то, наверное, груз ответственности, Крэйн обхватил чужую шею, прижал к себе — слишком тесно, слишком интимно для первой встречи. Никаких звуков, даже капель воды, ударивших по былому величию кафеля. Ни голосов, ни шума кухонных труб. Ничто не противилось этому акту. Париж разрешал. Когда сильная рука обхватила Джонатана за талию, он не смог ничего сказать. Не хотел. Свобода от слов, объяснений, пьянила и завораживала — он позволил взять себя на руки. Даже припал к шее, покрытой лёгким следом парфюма. Мускус, свежесть, присущая спорту и неожиданные, острые похоронные лилии. Не хотелось о таком спрашивать — Крэйн просто вдыхал, сминая пальто, оставляя слишком заметные заломы. Пол не ушёл из-под ног, когда Анри отпустил его. Почему гостинная — потому что тут они увидели друг друга? Потому что отсюда видна Эйфелева башня? Спрашивать не было желания — Джонатан нервно спустил пальто с чужого плеча. Анри, не замечая ткани, а, может, специально именно через неё, требовательно прикоснулся к груди. Одна пуговица слетела на пол — Крэйну не было жалко этой рубашки, у него ещё много таких. Эта же — уже обнажила его торс полностью. Пальто упало на пол. Маленький французский каблук резким движением назад оттолкнул его чуть дальше. Джонатану хотелось увидеть мышцы под небрежной футболкой, но пальцы не слушались. Не побежали вверх, к напряженному прессу, но скользнули вниз, требовательно и резко. Он расстегнул ширинку, почти разорвал пуговичное крепление. В глазах напротив было лёгкое недопонимание. Неужели он хотел спросить согласен ли Джонатан на секс? Он ведь был согласен куда больше, чем инициатор. Его брюки спали на пол, бельё — вслед за ними, резким движением, так неожиданно и желанно, что Джонатану захотелось вцепиться ногтями в чужое лицо — расцарапать его, выражая всю страсть красными полосами по бритой и слегка тонкой коже. Чужие пальцы указались прямо у его губ. Никакого языкового барьера, но никаких слов. Слюна обняла сухие, почти шершавые подушечки пальцев. Анри не отводил взгляда, не проникал в глотку, просто ждал. Ждал, пока возбуждённой влаги на его пальцах хватит, чтобы войти. Болезненно, не так, как со смазкой. Не так, когда нежно. Но проникнуть, резко и болезненно, словно карой за обман и удовольствие. Джонатану нужно было возразить. Не как личности, как врачу, ведь это совсем неправильно — трахаться с тем, у кого не видел справок. Трахаться без смазки, забывчиво, не снимая очки. Но проникновение всё перебило, шипение, собственное, шелестящее и горячее, заставило забыть обо всём, кроме знания, что это не так, как с Уэйном. Что это не мучительно долго, это стремительно, больно, но страстно. Это — не лежать на чистых простынях отеля в ожидании очереди на нормальный секс вместо равнодушной пенетрации. Это было по-настоящему. Всё, что по-настоящему — болит. Джонатан поймал в ладони чужие волосы, сжимал, словно боролся, словно был готов вырвать. Но лишь тянул, вызывая сдавленные стоны. Лишь цеплялся, когда в него вошёл уже не слаженный союз мокрых пальцев. Это могло быть медленее, приятнее, но тогда нужно было разговаривать. А его возбуждало, что Анри, вбивающий его в стену, даже не знает его имени. Общий ритм пришёл не сразу — Джонатану понадобилось обхватить коленями крупное тело перед собой, научится вздыхать, а не стонать от восторга, хотя хотелось громко, развратно и пошло. Дюкард дышал ему в подбородок, кусал чувствительные уши, не говорил ничего, но не отпускал. Прижимал ближе — так, как держат около себя предначертанные собственности. Крэйн бился об стену — бёдрами, макушкой, локтями, собой, и это было высшим проявлением страсти. Ему хотелось чувствовать эти мелкие синяки уже сейчас, эти неприличные печати секса, которые трудно было перепутать с засосами. Которые не должны восприниматься как метки. Когда окончание приблизилось — Джонатан прижал руку к чужим губам. Ему хотелось, чтобы след — опасный, неистовый, горел на нём долго, но заметно только ему самому. Белые капли испачкали Анри футболку, горячая ладонь поднялась к его щеке — кровавой росой к прикрытым глазам. Это было негигиенично, позволять ему закончить, зная, что никто не пойдёт в ванну после. Но Джонатан позволил, в принимающем, уязвимом положении хватаясь за губы напротив. Кусая, сжимаясь, впервые за короткий приступ их общего помешательства — ведя. Сколько прошло? Пять минут, десять? Джонатан, развалившись на чужом пальто, не знал. Они не взялись за руки, не обнялись после, одевались — каждый сам по себе. Рука музыканта, играющего их доминантсептаккорд соскользнула в разрешение, дальше — тишина. Анри поправил ремень почти так же, как после уборной. Джонатан встал с запаха, который теперь будет приходить ему во снах, освобождая пальто. Прихватив дипломат и пиджак с крючка в прихожей, он вышел в коридор. Выбрал лифт, а не лестницу — успел зайти быстрее, чем Дюкард запер дверь. Они пересеклись только внизу — опытный сыщик снял бы с них следы плоских утех, но никто из случайных прохожих не заметил бы, что это случилось между ними. Анри снял объявление — не грубо, а как-то совершенно рассеянно комкая некрасивые буквы в ладони, которые глубокими красными следами остались на чужих худых бёдрах. На мгновение их взгляды пересеклись — в следующее Джонатан уже решительно шагал к месту, где, по его скромному предположению, находился аэропорт. Анри повернул в другую. Они ни разу не оглянулись.