Не такая как он

— У меня красивый хвостик? — Красивый-красивый, очень красивый. — А рог? Посмотри, он достаточно отблёскивает? Прям вот как полированный? — Он прямо сияет, честно, мы же его с тобой вот только утром полировали, чего б ему не блестеть? — А гривонька? Как волнистый водопад, точно ведь? Шелковистый, роскошный водопад, а? — Конечно, водопад, безусловно. — А копытки? Ни у кого нет таких милых копыток, правда? У всех остальных копы-ы-ыта, да? ЭлИас оттопырил заднюю ногу и любовно оглядел её с разных сторон, а потом поднял алчущий признания взгляд на СОук. Она вздохнула, с улыбкой глядя в большие, обрамлённые пушистыми светлыми ресницами глаза с томной поволокой, захлопнула и отложила книгу. Не стоило и надеяться, что удастся почитать, когда Элиас пришёл вслед за ней в библиотеку и улёгся напротив на свой любимый, основательно продавленный этой любовью плюшевый диван. Он, конечно, пообещал, что будет тихонько, но какое там. Сначала, когда Соук только приехала в Имение, она поверхностно приняла эти все его вопросы, посыпавшиеся, считай, с порога, за бесстыдное самолюбование и, в основном, просто отмахивалась. Пока на вторую ночь не проснулась от того, что на лицо что-то капает. От испуга едва не свалилась с кровати — довольно крупный такой конь с острым витым рогом во лбу, возвышающийся над тобой в дремотных сумерках малознакомого ещё дома, не самое успокаивающее зрелище. Но только до момента, пока не увидишь, что он, оказывается, безутешно плачет, пока сквозь тихие всхлипы не услышишь полное тоски бормотание про то, что он «совсем страшненький, а так хотелось, чтобы все любовались». Тогда не остаётся ничего другого, кроме как искренне его расхвалить и уложить рядом с собой спать, благо, пахнет он ванилью, а на ощупь шелковистый и умиротворяюще тёплый. И чем приятнее было слышать его доверчивое сопение под боком, тем больнее оказалось разобрать сонное: — Я думал, ты будешь, как твой прадедушка, а ты, оказывается, совсем, совсем не такая… Сама виновата, подумала Соук, вовремя не проявила чуткости, заставила переживать. Ну ничего, подумала Соук, теперь она будет внимательнее и всё исправит. Тогда она, наивная, ещё не понимала, насколько тут все зациклены на её предке. Прадеда она вживую не видела ни разу в жизни. Только на фотографиях. Да даже бабушка почти ничего о нём не помнила, так как семью он оставил, когда она была ещё совсем маленькой. Оставил и отправился в странствия, собирать материал для исторических монографий, сделавших ему впоследствии довольно громкое имя в научных кругах. А лет двадцать назад купил вот Имение в Странных землях и углубился в написание мемуаров, права на печать которых перед самой смертью успел продать максимально выгодно. Настолько выгодно, что Соук теперь, внезапно для самой себя оказавшись единственной наследницей, могла несколько лет спокойно подумать, чем хочет заняться после окончания спортивной карьеры. Мемуары — толстенный широкоформатный талмуд ядовито-зелёного цвета, увитый вензелями — возлежали под стеклянным колпаком на резном деревянном пюпитре у окна в библиотеке. Как бы призывая сразу схватиться за них и упиваться изучением жизни автора до изнеможения. Но Соук упиваться не спешила. Сначала из немного нелепой, но от этого не менее сладкой мести за то, что сам-то прадед ни к своей дочери, ни к внучке, ни, соответственно, к правнучке интереса не проявлял ровным счётом никакого. Ну а потом эти детские претензии показались цветочками в сравнении с тем, что их заменило. В комнату великого учёного и автобиографа она набралась смелости зайти только дня через три-четыре после переезда, хоть и знала, что умер он не в ней, а на почте маленького соседнего городка, традиционно забирая пришедшие ему за неделю письма. Долго бродила вдоль стеллажей тёмного дерева, уставленных книгами по истории. Разглядывала массивный письменный стол у окна, печатную машинку и бумагу с ручками, пером и чернильницей на нём. Взяла с тумбочки и повертела в руках фотографию в рамке, не чью-нибудь — неизвестной какой-нибудь, встреченной за шестьдесят лет холостяцкой жизни, женщины, может, или мужчины — а самого хозяина комнаты, молодого ещё и бодрого, стоящего, подбоченившись, на причале, у борта огромного корабля. Зачем-то поправила висящий на спинке стула пиджак в мелкую клетку. Так и не решилась присесть на по-солдатски узкую кровать, стоящую тут же, в стенной нише среди книг и стеллажей. Но обратилась в итоге почему-то именно к ней: — Ну что ж, дорогой мой предок, — Соук сплела руки на груди, но тут же опустила, осознав, насколько неуместным кажется этот защитный жест. — Хоть никакого завещания ты и не писал, кажется, я должна от души тебя поблагодарить. Но вот этот твой кабинет… или спальню, прости, но хочется запереть и сделать вид, что её здесь нет. После квартиры в столице — просторной, современно обставленной, но всё равно квартиры — дом казался чем-то нереальным. В меру большой, двухэтажный, выстроенный из светлого камня, и внутри он был светлый и уютный, полный неожиданных симпатичных закутков, стильной красивой мебели и вещичек, придающих ему неповторимую атмосферу. Дом был бескомпромиссно, обескураживающе и до сладостного искристого чувства в груди восхитителен. Весь, кроме вот этой самой комнаты, кажущейся почему-то темнее и скучнее прочих. — Можно, конечно, её и закрыть, если хотите, — предложила бесшумно нарисовавшаяся в дверях Фина. — Но было бы очень великодушно с вашей стороны отдать её зУпикам. Они оценят, с их-то желанием походить на людей. И не переживайте, они, в целом, тихие, аккуратные и до предела вежливые, вы их даже не заметите, если сами не проявите инициативу. Соук согласилась незамедлительно, даже ничего ещё толком об этих зупиках не зная и рискуя сильно пожалеть о своей импульсивности. Но она не верила, что пожалеет, точнее, полностью доверяла мнению Фины, хоть их знакомство и длилось меньше недели. Верила даже не потому, что та была потомственной экономкой в Имении, лет пять назад сменив на этом посту свою бабушку, и уж точно разбиралась в здешней жизни лучше Соук. И не потому, конечно, что сочетание вьющихся рыжих волос, утончённой хрупкости и неоспоримо ощущающейся внутренней силы сразило наповал буквально при пером обмене взглядами, словами и рукопожатиями. Просто плескалось в этой силе то особое доброжелательное спокойствие, которое Соук слишком редко встречала и слишком ценила в людях, чтобы сразу не признать в Фине соратника, в чьих намерениях ей вряд ли придётся когда-нибудь сомневаться. Зупики въехали в тот же день, едва узнав радостную весть. Притащили с собой увесистые чемоданы, миниатюрный набор филигранно расписанного чайного сервиза и маленькие же клавесин и арфу, которым Соук впоследствии полюбила развлечения ради придумывать красочные варианты происхождения. Зупиков было четверо, двое смахивали на лысых лисичек, двое — на лысых котов, размер имели соответствующий, только вот ходили на задних лапах, очень, надо сказать, грациозно и даже как-то величаво ходили. Они вообще забавно сочетали в себе пафос, искренность, нелепость и изящество. Носили умильные, связанные Финой комбинезоны, оставляющие открытыми только стопы, морды и почти человеческие крохотные ладони-лапы, а выражались так, словно весь их лексикон формировался в прошлом столетии. — Не изволите ли выпить с нами чаю перед сном? — спросил один из них, подловив Соук в коридоре поздним вечером. — Носырка заваривает отменный сладкосонный чай из ароматных трав, произрастающих в нашем восхитительном лесу. Соук тогда ещё не очень их различала, но этого, с розовой кошачьей мордочкой и светло-зелёными глазами звали, вроде Цунья, может, кстати, и эту — делятся ли они по полу, она до сих пор, за три с лишним месяца жизни бок о бок, так и не поняла. День, как и предыдущие, оказался настолько насыщен событиями и впечатлениями, что Соук, несмотря на спортивную выдержку, просто валилась с ног от усталости и заснула бы без всякого чая, едва коснувшись головой подушки. Но Цунья так явно нервничал, подёргивая большими, упакованными в серую вязаную ткань ушами, так беспощадно теребил в пальцах кружевной носовой платок с витиевато вышитым на уголке инициалом «Ц», и с такой надеждой смотрел снизу вверх, что отказать просто язык не повернулся. Ну а кроме того дико интересно было посмотреть, как зупики устроились. Зашла она словно бы в другую комнату. Вместо мрачноватого убежища замкнутого холостяка оказалась вдруг в уютной смеси светского салона и чего-то сказочного, хоть и изменили зупики вроде не так уж много. Освободив четыре полки над кроватью, устроили себе там с помощью подушек и пледов что-то, вроде маленьких альковов, кровать, тоже использовав подушки, разделили на четыре уютных подобия кресел, а стол превратили в сцену, установив на нём свои музыкальные инструменты. Повсюду появились вазы со свежими цветами, тумбочку и комод укрыли белые вязаные салфетки, тут и там пристроились разнокалиберные фарфоровые статуэтки, на окне вместо тяжёлых шоколадных портьер колыхался на летнем вечернем ветерке кремовый тюль. А самой забавной деталью, больше всего говорящей о нестандартности новых жильцов, оказалось то, что к слишком высоким для их роста предметам зупики выстроили лесенки из книг. — Чтобы не карабкаться и не прыгать, как какие-нибудь животные, — объяснил, морща аккуратную лисью морду, Лась. А потом, видимо, заметив, как Соук хмурится, испуганно сжал лапами красную ткань комбинезона на груди. — Вы только будьте уверены, мы ни за что не попортим эти солидные вместилища знаний! Не поцарапаем когтями и не испачкаем, они сохранятся в первозданном виде! — Ничуть не сомневаюсь, — улыбнулась Соук. — Я только переживаю, что конструкции неустойчивые, как бы вы не попадали. Надо будет мне подумать, как укрепить. А ещё вот эта громадина, — она кивнула на стоящее в углу у кровати, обитое синим плюшем кресло с массивными деревянными ножками и подлокотниками. — Этого здесь раньше не было, вы же его явно откуда-то из другой комнаты притащили… — Ох! — не дав ей договорить, в ужасе замер одетый в болотно-зелёное Носырка, до этого старательно разливавший по чашкам чай. — Ай-яй! — Яц, самый маленький из зупиков, прикрыл кошачий нос цветастым веером, а морду втянул в пёстрый ушастый капюшон, который Фина, скорее всего, именно для таких вот улиточных пряток связала чуть великоватым. Лась просто молча зажмурился и ухватился за голову, а Цунья, как главный спикер, пылко прояснил всеобщую ажитацию: — Неужели мы посягнули на запретное?! Простите нас! Но госпожа Финагирин сказала, что новая хозяйка великодушно разрешила нам брать то, что понадобится, и мы взяли это кресло исключительно для неё! Для вас, хозяйка, чтобы беседовать и слушать музыку! Если мы позволили себе лишнее, то… — Да я снова вовсе не то имела в виду! — на этот раз перебила Соук, недоумённо смеясь. Присела на край этого самого кресла, склонилась и аккуратно взяла в ладонь лапу дрожащего Цуньи, внутренне млея от того, какая она маленькая и тёплая. Обвела убедительным взглядом остальных. — Можете брать здесь всё, что хотите, не спрашивая — этот дом такой же ваш, как и мой. Просто если нужно что-то тяжёлое, то не таскайте больше сами, вы же совсем крошки, позовите меня, и я помогу. На этом инцидент был исчерпан, и дальше всё вроде бы шло как по маслу. Они пили умопомрачительно вкусный и ароматный чай, вели очень светскую, но при этом очень тёплую беседу, Цунья сыграл на клавесине, Носырка на арфе, Яц и Лась спели несколько песен на совершенно незнакомом Соук, странном, но мелодичном языке. И все, казалось, остались весьма довольны собой и друг другом. А на прощание, уже после взаимных пожеланий спокойной ночи, Яц, не только самый маленький, но и самый застенчиво молчаливый, вдруг заявил, слегка заикаясь и печально глядя в ночную тень за окном: — С вашего позволения скажу, что вы никоим образом не походите на своего уважаемого предка. Вздохнул тяжело и прикрыл честные янтарные глаза. И тут опростоволосилась, подумала Соук. Очень, конечно, тянуло спросить, в чём же она так уж разительно уступает этому самому предку, но не хотелось ни себе, ни зупикам портить настроение перед сном. Если что, спрошу в другой раз, прямо вот, может быть, завтра и спрошу, подумала Соук. А назавтра они пошли знакомиться с Космическим конём. — Погода самая подходящая, — объяснила Фина, кутаясь в уютную, накинутую поверх летнего сарафана, лиловую шаль, когда они с Элиасом и Соук под вечер выбрались в необъятный, живописно запущенный парко-сад за домом. — Наш Космический друг солнечный разлив не ценит, ему туман да загадочность подавай. В какой-то мере, Соук могла его понять. Она-то как раз солнце любила очень, но в таких вот белёсых влажных сумерках определённо имелась своя прелесть. Листья и трава обрели голубоватый оттенок, обострились головокружительно свежие, почти ночные уже запахи, в безветрии даже деревья особо не шумели, только что-то где-то тихо плескалось да ухала глухо сова, ну или не сова, утверждать Соук не стала бы. Заросшие плющом и розами декоративные каменные арки, благодаря дымной завесе, выглядели как порталы в другие миры. Лесенки, мозаичные тропинки, покрытые мхом статуи, кованые и резные скамьи, уютные беседки — всё это, то и дело выныривая из оплетенных туманом зарослей, казалось до предела живым и мистическим, идеально настраивая на предстоящую встречу. Правда, коварная шаль, сползая то с одного нежно-точёного плеча Фины, то с другого, всё время уводила мысли немножко не туда, но Соук очень старалась держать их в узде. — Такие как мы на свет появляются крайне редко, — важно и таинственно сообщил Элиас, гордо задрав подбородок. — Раз в несколько столетий, может, и то не всегда. — Кони с рогами? — уточнила Соук, ещё не зная, что у Космического коня никаких рогов нет. Но увидев обиженно-возмущённую гримасу на лошадиной морде, тут же добавила: — Не дуйся, пожалуйста, я ведь с ино-существами до вас сталкивалась всего пару-тройку раз — в больших городах их не так уж много. А в Странных землях вообще впервые оказалась, так что разбираюсь в этом во всём позорно плохо. Обязательно просвещусь, уже присмотрела себе в библиотеке стопку книг по теме, но пока вам придётся меня, безграмотную, инструктировать. На момент вступления во владение наследством, большую часть информации о нём она почерпнула из спонтанной пылкой лекции, прочитанной при вручении документов прадедовским адвокатом, упитанным лысоватым мужичком с хитрым бегающим взглядом. «Не понимаю, — в искреннем недоумении разводил он пухлыми короткопалыми ладонями, — какие чудаки могут добровольно жить в этой глуши? Само собой, кроме таких уважаемых людей, как ваш досточтимый родственник, отринувших мирскую суету ради того, чтобы творить в покое. А остальные? Ну только подумайте: ино-фон такой, что, кажется, кожу щиплет, но главное, что из-за него там не работают практически никакие машины, для личных встреч мне приходилось от самой железнодорожной станции целый час трястись до своего дорогого клиента на двуколке, а однажды даже, страшно вспомнить, на деревенской телеге! И тварей этих жутких в два раза больше, чем где бы то ни было. А в доставшемся вам Имении они, представьте себе, ещё и болтают! Вот почти нигде в мире такого не бывает, и даже у ваших непосредственных соседей всё в меру прилично, а у вас там они уже сразу появляются с мозгами вроде человеческих! И даже обычные животные — вы только подумайте, совершенно обычные! — некоторые из них тоже цепляют эту напасть, и по роду потом передают, чтоб мало не показалось. А вот ино-растений — единственного, чем Странные земли бывают полезны, и на чём можно неплохо зарабатывать — в вашем Имении, увы, ни кустика, ни травинки нет. Так что, мой вам совет, избавьтесь от этого никчемного места побыстрее, пока вас там до смерти не заболтали. У меня как раз есть подходящие покупатели, чокнутые любители экзотики, готовые выложить кругленькую сумму...» Соук очень не любила, когда кто-то так убедительно путает её выгоду со своей, так что от предложения адвоката, равно как и от его дальнейших услуг, она вежливо отказалась. И теперь, прожив несколько дней в «никчемном месте» и пообщавшись с «жуткими тварями», страстно жалела, что вежливо. — Да вы на практике быстро разберётесь, у нас тут такой богатый набор, что мало не покажется, — усмехнулась Фина, погладив слегка, но не совсем оттаявшего Элиаса по спине. — Нету, пожалуй, только ино-видов, которые получаются из мыслей и эмоций, чересчур густо собравшихся в небольшом каком-нибудь месте. И таких нету, кто плетётся из копящихся годами воспоминаний и событий в древних домах. — А этих-то почему? — удивилась Соук. — Лет дому явно немало. — Не знаю, — пожала плечами Фина. — Может, потому, что хозяева всё время разные были? Кто тут только не жил: артисты, аристократы, отставные солдаты, художники, моряки — слишком непохожие воспоминания, слишком пёстрые события. А может, и не поэтому, конечно, инаковость на то и инаковость, что никто толком не знает, что это и как именно оно работает. Зато вот почти все остальные ино-категории у нас хоть понемногу, но о себе заявили. Например те, что вырастают из потерянной или специально положенной в подходящую почву вещи, которая была кому-то дорога. Или те, кто получается из прозрачных всяких штук, росы там, стекла, драгоценных камней или древесной смолы, если кто-то искренне ими восхитился. — А зупики? — Соук улыбнулась, вспомнив, как охотно они сегодня утром согласились вместе позавтракать и как ловко орудовали своими мини-ножами и вилками, восседая за столом на горках подушек, специально для них уложенных на стулья. — Зупики — это грибочки! — радостно просветил Элиас, забыв, наконец, что на что-то там вроде обижался. — Нет, правда! Их подвид лепится, в основном, из опят и лисичек. А вообще их братики и сеструльки получаются из разных чувствительных к ино-энергетике растений, возле которых кто-нибудь слишком вдохновенно спел, сыграл или станцевал. Сила искусства в действии! — И всё это может произойти где угодно, — кивнув, подытожила Фина, — просто в наших краях из-за сильного ино-фона — чаще, быстрее и проще. А вот такие как Элиас и Космический конь появляются только в Странных землях и только тогда, когда между землёй и её хозяином устанавливается исключительная, безусловная и непререкаемая связь. — Мы — плод истинной любви, — на морде Элиаса снова проступила торжественная гордость. — У нас глазки особенные, синие-синие, как поздневечернее небо, и там звёздочки мерцают иногда. У Космического коня вообще звёздная россыпь, его, может, и назвали так из-за этого, уже не помнит никто, он тут самый древненький. А я вот наоборот, молоденький совсем, но у меня тоже заметно, если присмотреться, — он остановился и приблизил к лицу Соук голову, ткнувшись выпуклой щекой ей в нос. — Видишь? Соук видела. И от этого что-то больно и чудесно сжималось в груди, и то ли плакать хотелось, то ли смеяться. Вместо этого она поцеловала Элиаса в веко и легко подтолкнула его идти дальше. — Говорят, чаще такие уникумы появляются в неотъёмных Имениях, — продолжила с улыбкой глядевшая на них всё это время Фина. — Оно и понятно, связи там, можно сказать, врождённые: наследование идёт сугубо по роду, Имение не продашь и не подаришь, а меченый хозяин под угрозой гибели земли не может выезжать за её пределы. Но вот — у нас тоже случилось. Аж трижды за время существования. — Ты помнишь, кто был твоим… родителем? — спросила Соук, глядя на Элиаса. Вместо ответа он вдруг снова остановился, или даже нет, скорее застыл, наткнувшись на невидимую стену. Запрокинул голову, словно стараясь в просветах ветвей разглядеть небо сквозь затянувшие его облака. А затем издал болезненный, полный надрывного горя всхлип — и сорвался с места, в секунды скрывшись в густых древесных тенях. — Не надо, — Фина поймала за руку испуганно дёрнувшуюся было следом за ним Соук. — Вы не виноваты, и он не обиделся. Просто никогда не спрашивайте у них про людей, благодаря которым они появились. Эта любовь настолько сильная, что они выживают, только не думая о ней большую часть времени. Соук с тех пор и не спрашивала. Помня этот страшный всхлип, на всякий случай не спрашивала ни у кого. Терпеливо сносила все эти постоянные сравнения, не возмущаясь и ничего не уточняя. Только внутри всё крепло желание закопать проклятую пухлую книжку с мемуарами где-нибудь за пределами Имения. Чтобы не было мазохистского соблазна всё-таки сунуть туда нос и узнать в подробностях, каким её предшественник был замечательным. Она дико устала от соревновательного духа, пока зарабатывала медали, изводила себя многочасовыми тренировками и страшно желала доказать всем, что лучшая в своём деле. Она и от идеи направить энергию на тренерство отказалась именно поэтому — даже опосредованной связи со всей этой бесконечной гонкой больше не хотелось. Хотелось наконец спокойно, без всякой спешки и напряжения делать только то, к чему лежит душа, и здесь именно так у неё и выходило. Только вот избавиться от ощущения, что она соревнуется с собственным прадедом, оказалось попросту невозможно. Например, Соук каждый день ходила в лес кормить кройдлей. И они ни разу не отказались: шумной стайкой высыпали на свою излюбленную поляну и с завидным аппетитом исправно жевали принесенные ею обрезки ткани и ниток, перемешанные с толчёной яичной скорлупой. И ластились они тоже исправно, позволяли чесать себя за гладкими, кажущимися эфемерными, ушами, тёрлись о руки и ноги прозрачными боками и лбами, кряхтели и покудахтывали от удовольствия. Но в какой-то момент вдруг взвизгивали хором и улетали, наперебой повторяя: — Нет-нет, не такая! — Совсем не такая! — Никак не такая! Ещё Соук частенько терпеливо сидела на берегу устланного кувшинками паркового пруда, очень старательно изображая задумчивую беспечность. По пятнадцать, двадцать минут сидела, а то и по пол часа, пока фрапуга наконец не выпрыгивала с угрожающим воплем и не плюхалась ей на макушку, обхватывая перепончатыми холодными лапами виски. Соук каждый раз очень-очень старательно изображала испуг, охала и подхватывалась на ноги, разбрызгивая с волос воду. А потом умилённо смотрела, как соскочившая в траву фрапуга радостно скрипуче хохочет, сотрясаясь всем своим толстеньким лягушачьим телом и потирая янтарный, обрамлённый серебром медальон во лбу. Но отсмеявшись, она всё время грустнела, косила на Соук выпученными оранжевыми глазами и, упрыгивая назад в пруд, на ходу через плечо бросала: — Он был совсе-е-ем други-и-им. В выстроенное посреди леса маленькое здание с красной черепичной крышей в конце лета приходили на кладку тИгори. Очень уж им нравились, по словам Фины, темень и сырость, специально для них там созданные, и, конечно же, два здоровенных аквариума, которые она для них наполняла речной водой. Этим летом Соук, само собой, напросилась ей в помощницы, таскать вёдра с реки, менять траву в гнёздах, сбрызгивать симпатичные салатовые яйца кипячёной водой с полынью от злобных яичных клещей. А потом вылупились и поселились в одном из аквариумов детёныши, молниеносно и бескомпромиссно запав в душу. Они походили на топорно слепленных из мягкого теста тучных ящериц с огромными тёмными глазами, полными бесконечной ласки и преданности. Извлечённые из воды, они моментально высыхали и теплели, и Соук могла часами сидеть на неудобной каменной лавке у их аквариума, нянча то одного, то другого. Уложив к себе на колени, кормила их сыром и кусочками трухлявого дерева, грела им ладонями вечно холодные подмышки, гладила надбровные дуги, заставляя улыбаться от уха до уха, таяла от совершенно детского их агуканья и иногда, чего уж греха таить, безоглядно сюсюкала. В стоящем на ступеньку выше аквариуме, всплыв и держась за его край лапами, покрытыми бордовой чешуёй, выстраивались в ряд и наблюдали тигори старшие. Они не гнали Соук, ничего ей не запрещали, но по их светлым глазам с продолговатыми зрачками совершенно невозможно было прочесть, что они о ней думают. Пока, ни капли не стесняясь её присутствия, кто-нибудь один не говорил: — А вы уверены, что она его родственница? На что остальные неопределённо вздыхали и ухали. Соук молча проглатывала обиду и страстно надеялась, что уж вот это-то новое, взлелеянное ею самой поколение не станет её ни с кем сравнивать. Только вот проверить эту теорию пока не представлялось возможным — проходить следующий этап взросления детёнышей забрали в родное озеро. И озеро это, по словам Фины, пряталось так глубоко в лесу, что сложно было не заметить намёка на отношение тигори к непрошеным гостям. Оставалось только терпеливо ждать следующего лета. А ещё была река. Дивная, манящая река с водой, прозрачной до видных на дне камней и водорослей, с поросшими ароматной травой берегами, играющая солнечными бликами и бесподобно пахнущая свежестью. Она неспешно текла чуть ниже главного дома по холмистой, утыканной рощицами равнине, бежала через парк, терялась глубоко в лесной чаще — в общем, недвусмысленно звала залезть в неё и часами не вылезать. Только вот познакомиться с ней оказалось даже сложнее, чем с прадедовской комнатой. Приехав в Имение в первых числах июля, Соук до его середины смотрела на реку, хоть и каждый день, но только издалека. До ломоты в мышцах желая ощутить привычное сопротивление и поддержку воды, толком не понимая, то ли удерживает себя подальше от неё усилием воли, то ли усилием воли пытается заставить себя попробовать в неё войти. Слишком сильно и плотно смешались злость на собственное тело, в двадцать восемь, как и у большинства, уже не желающее выдерживать нагрузки соревновательного уровня, и облегчение от того, что это стало достойной официальной причиной наконец уйти из опостылевшего большого спорта, считай, на пике славы. Самым же гадким было гложущее ощущение, что этим уходом, этим облегчением она предала себя, предала дело, которым занималась почти всю сознательную жизнь, а главное — предала воду. Но неповторимая атмосфера Имения потихоньку, исподволь, но неуклонно разжимала в ней какую-то внутреннюю пружину, и одним тёплым солнечным утром Соук, надев купальник, всё-таки отправилась взглянуть в лицо своим страхам. А заодно нежданно познакомиться с самыми общительными речными обитателями — ино-изменённым сёстрами-щуками ТопАну и РевАну. Они нарисовались максимально эффектно, стоило ей сделать несколько осторожных шагов от берега вглубь. Синхронно выпрыгнули из воды, демонстрируя сногсшибательные полутораметровые тела, блестящие на солнце жёлто-зелёной в оливковые пятна чешуёй. Плюхнувшись назад, с ног до головы окатили Соук прохладными брызгами, кокетливо похихикивая, представились и, без всяких предисловий, в один голос предложили: — Давай наперрегонки, давай? — Докуда? — уточнила Соук, оценивающе оглядывая водные просторы в одну и в другую сторону. — А какая рразница? — в унисон удивились щуки и, не дожидаясь возражений, нырнули и гибко заскользили прочь. И Соук, совершенно не задумываясь, повинуясь многолетнему инстинкту, нырнула следом. И поплыла, готовая по привычке догонять и обгонять. Однако оказалось, это лишнее. «Соперницы» то отставали, то вырывались вперёд, а вырвавшись, тут же возвращались и начинали юрко шнырять вокруг плывущей Соук, описывая круги и восьмёрки. Потом внезапно выныривали и начинали что-нибудь увлечённо рассказывать, нередко для этого и вовсе останавливаясь, настойчиво тыкаясь в Соук гладкими сильными телами, чтобы она тоже остановилась и слушала внимательно. Так она успела узнать, что живут они где-то дальше по течению, там, где много камыша, рогоза и прочей водной и подводной растительности. «Удобное мелководье, чтобы неррреститься, — счастливо скалясь множеством тонких острых зубов, журчаще порыкивая на каждой букве «р», говорили они, то по очереди, то хором. — Мы уже взррослые, тррёхлетние мы уже, готовы мы! Там у нас самцы такие, аж плавники тррепещут как глянешь! Весной, только лёд сойдёт, ка-а-ак занерррестимся! И будет икрра у нас непрростая, хоть самцы-то молчаливые, все прриплыли не пойми откуда, а наши все, болтливые, уплывают мирр смотрреть, неймётся им в рродных местах, пррям утки перрелётные, а не ррыбы! А мы вот не такие, мы остались, и деток хоть паррочку не отпустим, станем создавать свой щучий мозговитый клан. Здоррово будет, да, здорррово!» В общем, к вероятной победе или поражению Топану и Ревану испытывали полное, просто-таки тотальное равнодушие, беззаботно наслаждаясь процессом. И делали они это так легко и непринуждённо, так заразительно, что в какой-то момент, без труда сметая все внутренние блоки, наслаждение с головой захлестнуло и Соук. Чистое, незамутнённое, безусловное удовольствие от похожего на полёт движения и контакта с водой. А ещё внезапное понимание, да такое до мурашек чёткое, словно Соук слышит слова — эта чудесно прохладная, скользящая по телу упругими потоками вода тоже рада их контакту. И ей совершенно всё равно, что Соук бросила и от чего отказалась, совершенно вот без разницы, как быстро Соук плывёт и зачем она это делает. От этих мыслей, от этих ощущений, от чувства свободы, лёгкости и безграничного счастья, от того, что мнимое предательство в итоге вернуло её к истинной, позабытой в глубоком детстве сути плавания, Соук расхохоталась. И щуки звонко хохотали вместе с ней, просто потому что вообще любили смеяться. А потом оказалось, что на берегу стоит Фина и с любопытством за ними наблюдает. Увлёкшись своим экзистенциальным заплывом, Соук не заметила, как они со щуками добрались аккурат до маленького, утопающего в пышных высоких кустах сирени и жасмина коттеджа у самой воды. Его крыша и каминная труба отлично просматривались от главного дома, давно заставляя изнывать от любопытства и желания узнать, как в этом, предназначенном для экономок и управляющих домике обустроилась Фина. Поэтому теперь, когда Соук радушно позвали зайти, обсохнуть и выпить кофе, она, само собой, отказываться не стала. Только помахала на прощание щукам, услышала в ответ обрамлённое хихиканьем, дружное «Пока-пока, непррадедова икрринка!», и, на фоне шикарных откровений последнего часа, даже не слишком расстроилась по этому поводу. За дверью, как и ожидалось, царили порядок и уют. Слева от неё расположилась небольшая светлая гостиная с диваном, креслами и камином, справа — отделённая от общего пространства барной стойкой, маленькая светлая кухня. На втором этаже, вероятно, находилась такая же маленькая спальня, куда Фина сходила за полотенцами и сменкой, затем отправив Соук переодеваться в совсем уж крошечную, сверху донизу мастерски расписанную подводной растительностью, ванную. Однако, её размеры ничуть не помешали оценить своё отражение в высоком зеркале и удивиться, насколько впору пришлось длинное чернильно-синее платье из тонкой, но приятно тяжёлой ткани с невероятной цветочной вышивкой по краю и в большом круге на спине. Фина макушкой едва доходила Соук до плеча и была ощутимо тоньше в кости, поэтому логичным показалось предположить, что одежда — собственность её предшественницы. И попасть в точку. — Вы в нём великолепны… — отчего-то немного растерянно выдохнула Фина, когда Соук, расплетя мокрую короткую косу и на ходу вытирая волосы полотенцем, вновь объявилась в гостиной. — Столько раз видела его на бабушке, но на вас оно будто совсем другое… Сложно было придумать более подходящий момент, чтобы в ответ сказать, насколько самой Фине идёт лёгкое светло-аквамариновое платье, почти точно повторяющее цвет её глаз. Насколько тонко оно подчёркивает необычный оттенок волос, который столичные модницы с придыханием зовут клубничным. Сказать, какой невесомой, сотканной из солнца и лета выглядит Фина в плавном покачивании золотистых водных бликов, плывущих от реки сквозь большие угловые окна… Но Соук, чувствуя как под восхищённым взглядом замершей посреди кухни с двумя фарфоровыми синими чашками в руках Фины полыхают щёки, слишком уж разволновалась. Как и несколько минут назад, когда под таким же взглядом поднималась из воды по узкой каменной лестнице ступеней в десять к выложенному булыжником дворику перед коттеджем. Соук, привычная расхаживать в купальнике перед толпами незнакомого народу и объективами камер, Соук, которой высокое, стройное, тренированное тело никогда не давало поводов себя стыдиться и которая уверенно держалась в любых компаниях — от внимания Фины она нервничала, как самый настоящий, мучительно застенчивый подросток. — Кофе пахнет просто волшебно, — невпопад констатировала она, крутя в пальцах одну из бронзовых пуговиц на груди, выполненных в виде маленьких лилий. — Спортсменам же вроде нельзя, — наконец отмерев, усмехнулась Фина. Приглашающим жестом усадив Соук на один из удобных, обитых бархатом высоких стульев у барной стойки, разлила ароматную дымящуюся жидкость по чашкам и устроилась напротив. — Извините, я бы и раньше вам к завтраку предложила, но как-то автоматически решила что вы кофе не пьёте. — Пока была спортсменом, я и не пила, — кивнула Соук. Подмигнула и сделала первый, обжёгший удовольствием глоток. — Бонусы пенсии. — Не понимаю я этого, — нахмурилась Фина. — Вы же так красиво плаваете! Легко и быстро, сильно. Спорт жесток и даже, я бы сказала, глуп, отправляя в такой форме на покой. Именно после этого возмущённо-пылкого комплимента Соук, раньше, видимо, слишком занятая собственными переживаниями, наконец вдруг заметила, точнее, осознала, что не она одна тут то и дело краснеет. И это, уравняв положение, неожиданно позволило полностью расслабиться. — Спасибо, — она польщённо улыбнулась. — Но вот насчёт спорта, мне кажется, что наоборот. Он просто даёт возможность в расцвете лет выяснить, к чему ещё ты можешь себя приложить. — Есть идеи на этот счёт? — Фина заинтересованно склонила голову. — Да сперва я хочу вроде как в полной мере отряхнуться от прошлого, что ли, — Соук задумчиво зачесала пальцами назад подсохшие, скользящие по лицу пряди. — Просто дать себе волю, отдохнуть, вообще ничем серьёзным не заниматься и ни о чём особо не беспокоиться. Если не раскидываться деньгами, наследства, конечно, хватит, чтобы бить баклуши довольно долго, но, боюсь, для этого я слишком деятельна и слишком люблю ощущение, что я чего-то добилась сама. Так что поболтаюсь так, может, с годик, а за это время, надеюсь, оформятся какие-нибудь перспективы. — Чего-чего, а перспектив тут хоть отбавляй, было бы желание их развивать! — глаза Фины загорелись так, словно ей предложили рассказать про дело всей жизни. Она даже привстала и подалась вперёд, но тут же смешалась, сдвинула брови, поджала губы, явно сердясь на саму себя. Однако после недолгой внутренней борьбы всё-таки с робкой надеждой продолжила: — Позволите рассказать? Понимаю, экономка должна решать как разумно тратить деньги, а не советовать как их зарабатывать, но… — Конечно, расскажите! — теперь вперёд, едва не расплескав кофе, подалась Соук. — Я ведь всё время говорю, что ничего ни в чём здесь не понимаю и буду рада любым советам! От широкой открытой улыбки Фины у Соук появилось тёплое ощущение, что ей удалось сказать что-то очень правильное. — Ну вот для начала то, что с краю лежит, — Фина деловито провела ребром ладони по лакированной деревянной столешнице, словно «то» лежало прямо там. — Можно позвать киношников. Они регулярно просятся. За колоритный антураж, а главное, за участие в фильме наших ино-ребят они готовы неплохо платить, при этом разрешая выставлять любые условия и ограничения. — А сами-то ино-ребята к этому как? — озаботилась Соук. — А вы как думаете? — Фина хитро улыбнулась, а потом прижала ладонь к груди, прикрыла веки и мечтательно, очень точно передавая интонации, произнесла: — С такой-то гривонькой, с таким-то хвостиком я же быстро стану примадонной, да? Я буду дарить миру красоту и талант, а фанаты станут слать мне цветочки, конфетки и всяких мягких заек-мишек, в любовных открытоньках живописуя мне как я прекрасен! — Убедили! — рассмеялась Соук. — Киношников берём на заметку. — Потом, можно пускать туристов, — продолжила Фина, удовлетворённо кивнув. — Не много за раз, конечно, только по предварительной договорённости и тоже с кучей условий, но почему нет? Тут неподалёку в рощице есть заброшенный домик, небольшой, на четыре комнаты плюс общая гостиная и кухня. Придётся, конечно, вложиться в ремонт, но если привести его в порядок и дать объявление в газете, поверьте, найдётся немало желающих пожить тут пару недель. Есть ещё кое-что… — она замялась. — Но оно не про деньги, зря я, наверное, всё в одну кучу... — Так мы, в принципе, и не прямо только про деньги, — пожала плечами Соук, которой на самом деле было хоть и предельно интересно, но не особо важно, о чём беседа, главное, чтобы этот тет-а-тет подольше не заканчивался. — Мне тут написала одна женщина, — печально глядя в свою чашку, Фина обхватила её ладонями, заставив взгляд Соук прикипеть к длинным изящным пальцам. — Недавно она потеряла мужа и теперь очень хочет посадить у нас его карманные часы — вырастить себе как-то связанного с любимым человеком компаньона, с которым можно будет вести разговоры. Думаю, таких историй тоже немало. Вообще, бабушка рассказывала мне, что когда-то давно, ещё до неё, была и такая практика: сюда приезжали немного пожить одинокие люди, и даже без всякого высаживания вещей обязательно находилось ино-существо, с которым они сближались настолько, что по обоюдному согласию уезжали потом вместе. Но брать за такое плату как-то… — Абсолютно аморально, — уверенно закончила за неё Соук. — Пригласите, пожалуйста, погостить эту женщину с часами. Пока они вырастут, выделим ей комнату в главном доме, места же полно. — Прямо сегодня и напишу, спасибо! — просиявшая Фина в сердцах сжала запястье Соук, но почти сразу, красноречиво смутившись, убрала руку. На секунду потупилась, но тут же снова вскинула азартно блеснувший взгляд. — А вот на чём мы с вами сможем совершенно беззастенчиво зарабатывать, так это на шИсве! У нас немаленькая такая роща в лесу, ну, вы знаете. В этом году, правда, урожай собрать уже не выйдет, потому что иньсы без связи с хозяином Имения, несмотря на весь свой интеллект, совсем дикие и ужасно больно кусаются, — Фина с явной обидой на лице автоматически потёрла предплечье. — И хорошенькие же, похожи на маленьких изумрудных змеек, но характер — будто они не просто животная ино-пара шисвы, а её верные стражники или... — Погодите… Шисва? — изумлённо встряла Соук, вспомнив, что значит показавшееся знакомым слово. — Та самая шисва, из которой делают фиолетовый такой, дорогущий психоделический ликёр, от которого всякие там просветления случаются, погружения в воспоминания, предвидения… — Вещие сны, ага, и сверхъяркие фантазии, и всё это без капли токсичности, без привыкания и потери контроля, — нетерпеливо кивнула Фина. — Нам, главное, весной, когда снег начнёт таять, не опоздать с импринтингом — иньсы каждый раз при пробуждении от зимней спячки словно заново рождаются, а детёнышей своих они потом уже сами научат, кто им друг... — То есть, у нас, — не унималась Соук, — прямо вот в нашем лесу, прямо вот который тут, за парком — целая роща той самой шисвы? — Ну да, и небольшая винокурня возле неё, и она даже почти готова к работе, совсем немного надо подправить и кое-какое оборудование докупить. Наймём пару человек в помощь, привлечём нашего гениального травника Носырку и, в нагрузку к сверхъестественным свойствам, создадим ещё и линейку неповторимых вкусов! — Надо же, соврал-таки, скотина! — Соук не смогла бы ответить, возмущения в её смехе больше или восхищения. — Вот в лицо же, зараза, врал и не морщился! — Вы о чём? — подняла брови Фина. — Да уверяли меня тут недавно, что в Имении ино-растений нет. — А-а, догадываюсь, о ком вы, — Фина хмыкнула и понимающе кивнула. — Так вас тогда, между прочим, дважды обманули. Но про остальное я потом расскажу, а пока, может, вы подумаете, и хоть что-нибудь из этого… — Я беру всё, — кивнула Соук, чувствуя, как внутри подрагивает, плещется искристый, полный предвкушения энтузиазм. — Мне даже год не нужен, за осень-зиму я достаточно освоюсь, а с весны, с импринтинга, и начнём. Хотя, нет, ремонт нашего будущего мини-отеля, думаю, стоит потихоньку затевать уже сейчас, это ведь дело долгое. — Я знаю в городе отличных мастеров, — радостно подхватила Фина. — Можем на днях съездить, договориться. — Ещё нужно заранее подумать, кто нам потом понадобится для присмотра за постояльцами, — щёлкнула пальцами Соук. — Обязательно кухарка! — Фина закивала. — Сама я на два дома не справлюсь. А ещё горничная! И они принялись с жаром, смеясь и то перебивая, то дополняя друг друга, набирать членов в несуществующую ещё команду. Додумались до того, кто станет возить гостей с вокзала и обратно, до экскурсовода, до совершенно необходимого, с учётом наплыва чужаков, охранника, который и «для нашего бизнеса с шисвой тоже потом пригодится». В итоге Фина пообещала, что её городские родственники, осчастливленные возможностью сунуть нос в дела Имения, наверняка организуют для них шикарный смотр кандидатов. Она совершенно очаровательно разрумянилась, прямо-таки сияя воодушевлением, готовностью вот хоть сейчас бежать выполнять всё задуманное, и Соук ни секунды не сомневалась, что выглядит приблизительно так же. Они словно думали одну цепочку мыслей на двоих, едва успевая её озвучивать. И на волне этой общности, этого упоительного совместного горения Соук, повинуясь спонтанному порыву, решилась предложить: — Может, перейдём на «ты»? Собственно, Фина была всего на два года её младше, общение у них установилось явно неформальное, с самого начала скорее приятельское, чем деловое, так почему бы и нет? — Ох… — от того как Фина в мгновенье замерла, широко распахнув глаза, в груди у Соук что-то оборвалось. Но ни неловкости, ни охлаждения не последовало. Фина просто виновато улыбнулась и, на этот раз без всякого стеснения, накрыла её руку своей. — Простите меня и не поймите неправильно. Это своего рода осторожность, наверное. Я с удовольствием, но дайте мне немного привыкнуть, поближе вас узнать, хорошо? «Пока в вас не заметно никакого родственного сходства, но, может, со временем оно хоть как-нибудь проявится», — практически услышала оставшееся недосказанным Соук, глядя, как по лицу Фины пробегает тень. Но не успела определить, грусть это, разочарование или что-то иное — Фина снова улыбнулась, теперь ободряюще, и унесла незаметно опустевшие за время разговора чашки. Соук приняла отказ с достоинством, ничем не выдав, насколько болезненным для неё оказалось то, что даже для крошечного шажка к сближению ей не хватает хотя бы капли мистического прадедовского обаяния. С того дня она больше об этом с Финой не заговаривала, не из-за раненной гордости, вовсе нет, просто считала любое давление неприемлемым и от всей души надеялась, что положительный ответ постепенно созреет сам и совершенно искренне. Ви объявился только в августе. То ли отлучался куда-то по своим делам, то ли наблюдал тайно и думал, стоит ли почтить новую хозяйку Имения своим присутствием. Без всяких предупреждений, он просто в один из дней ждал Соук в полюбившемся ей местечке на стыке парка и леса, где под раскидистой ивой среди пёстрых кустов притаилась удобная деревянная скамья и круглый каменный столик. Соук нравилось приходить туда, чтобы почитать, подумать или понаблюдать за разноцветными птицами, купающимися в небольшом фонтане, похожем на здоровенное медное блюдо на длинной ножке. Издалека Соук показалось, что на нижней ветке ивы за время её отсутствия то ли гигантский цветок расцвёл, то ли кто-то зачем-то развесил небольшой коврик, ну или вовсю сияет неизвестно откуда взявшийся фонарь — огненный, красно-оранжевый цвет был настолько ярким, что сначала казался свечением. И только подойдя ближе, Соук поняла, что это шерсть. Изумительная, роскошная шерсть, вьющаяся спиралями сантиметров по десять длиной. И шерстью этой густо покрыт некто, оседлавший нижнюю ветку ивы, обмотавший её длинным лохматым хвостом и болтающий нижней из трёх пар лохматых лап. Размером некто был с крупную овцу, рога имел внушительные и растопыренные, как у какого-нибудь буйвола, а короткошёрстная красная и очень симпатичная морда походила на собачью и медвежью одновременно. Средние лапы некто сложил на животе, сцепив пальцы и забавно перебирая большими, словно нитку на них наматывал. А вот в пальцах верхних он умело, ловко, да что там — просто виртуозно тасовал колоду карт. — Эй, подруга! — позвал он хриплым низким басом, едва заметив Соук и сильно оживившись. — Раскинем партейку? И залихватски подмигнул сначала одним, а потом и вторым пронзительно-синим глазом, в каждом из которых заметно мерцали серебристые огоньки. Словно специально подмигнул, констатируя, что Элиас и Космический конь оба кони и оба белые не по некоему незыблемому правилу, а по чистой воды совпадению. Партейку они раскинули. И повадились раскидывать регулярно, по вторникам и пятницам, по очереди проигрывая друг другу жёлуди, землянику, необычные камешки — любые мелочи, какие можно было нарвать или собрать вкруг их личного «казино». В остальное же время Ви почти постоянно теперь тёрся в главном доме или возле него. Как заправский кот, цеплял когтями у Фины из корзины с вязанием клубки и упоённо гонял их по полу. С лаем распугивал голубей во дворе и там же играл в догонялки с хохочущим Элиасом, делая вид, что вот-вот куснёт его за одну из изящных щиколоток. Катал на спине зупиков, когда они изъявляли желание, а Носырку периодически ещё и возил в лес за сырьём для его чайных экспериментов. Вечерами с утробным урчанием дремал, устроив голову на коленях у читающей и почёсывающей его за ухом Соук. Когда Фина что-нибудь пекла на кухне, наполняя дом волшебными ароматами, Ви считал делом чести таскать у неё из-под носа пироги и плюшки вместо того, чтобы потом спокойно поесть за столом вместе с остальными. Впрочем, потом с остальными он тоже ел. Также впрочем, начинку для пирогов часто он и приносил — будучи главным знатоком не особо многочисленных плодовых деревьев в парке, неутомимо набивал рюкзаки и авоськи яблоками, грушами и поздними персиками. Для ночёвок Ви облюбовал чердак. Вежливо попросил «каких-нибудь тряпиц для обустройства берлоги», получил ворох подушек, пледов и покрывал, и любовно выложил из них настоящее комфортабельное гнездо под круглым слуховым окном, среди коробок и сундуков с раритетами, в которых у Соук всё никак не доходили руки покопаться. Изредка по ночам она просыпалась от того, что он, такой неизменно весёлый и бодрый днём, тихо, глухо, безысходно скулит. Поднявшись, Соук каждый раз обнаруживала прижатую к красной морде лапами, чтобы никого не беспокоить, подушку, аккуратно её отнимала и сидела с Ви в обнимку столько, сколько ему требовалось. Но даже он, даже в такие моменты, уже успокоившись и засыпая, по-детски трогательно сжимая её ладонь или один какой-нибудь палец, иногда всё равно бормотал что-то вроде: — Наверное, бабка твоя приёмная была. Ну где это видано, чтобы прадед получился — одно, а правнучка, тудыть-растудыть, — совсем вообще не то. Пожалуй, только Космический конь ей такого не говорил. Может, потому что он, собственно, не говорил практически совсем. Лишь в самый первый раз, соткавшись перед Соук прямо из туманного воздуха и глядя с трёхметровой высоты невероятными, полными звёздного сияния глазами, он, не раскрывая рта, произнёс тихим обволакивающим голосом: — Здравствуйте. Тогда, испытывая что-то вроде благоговейного экстаза, Соук смогла лишь кивнуть и, когда конь нагнул к ней голову, положить ладонь на его прохладный, мерцающий в сумерках молочной белизной нос. После этого они часто гуляли по парку в подходящую погоду. Специально встречались, или он просто вдруг материализовывался за очередным поворотом во время её вечерней пробежки. И они неспешно, молча шли рядом в траве среди кустов и деревьев или по заросшей плитке дорожек, иногда обменивались взглядами и вздохами, иногда стояли и любовались прудом или рекой. Они ничего не обсуждали, ничего друг у друга не спрашивали, но Соук неизменно чувствовала умиротворяющее единение на каком-то особенном, не совсем понятном ей самой уровне. На самом деле, это единение, это обволакивающее сочетание покоя и перманентного приключения она испытывала здесь постоянно. Испытывала, когда, например, обновляла обитель для неизвестных пока гостей, пиля доски, штукатуря и кладя камни с двумя молчаливыми мастерами. Или когда завороженно наблюдала за тем, как кройдли, наевшись лоскутков и ниток, переливаются калейдоскопом поглощённых цветов и попискивают от внутренней щекотки. Или когда погружалась в небольшой, изобилующий пузырьками тёплый ино-источник возле дома, очищающий тело и ткань без всякого там мыла, шампуня или порошка для стирки. Неважно, что и с кем Соук делала, абсолютно всё здесь дышало новым и неизведанным — и вместе с тем было щемяще родным и близким. Всё, и самое необычное, и самое простое — всё было на своих местах, всё было как надо, и всё до сих пор иногда вызывало недоверчивое изумление, что ей вообще как-то посчастливилось сюда попасть, что так вообще может быть. Соук никогда раньше не просыпалась каждое утро с таким предвкушением. И уж точно ни в каком другом месте ей так сладко не засыпалось. Под тихие звуки клавесина и арфы, под далёкое уютное кваканье фрапуги, под знание, что где-то там, в ночном парке, возможно, бродит неизбывно печальный и бесконечно прекрасный Космический конь. Соук практически до слёз трогало, что во время редких ночных гроз на её пороге обязательно оказываются испуганные младшие зупики Яц и Лась, не без оснований рассчитывающие укрыться у неё под боком вздыхающими доверчивыми клубками. Её умиляло и смешило то, что Элиас педантично определил каждому место за обеденным столом, и если кто-то вдруг ненароком занимал его собственное, справа от Соук, он молча, сосредоточенно и с громким скрипом отодвигал его стул копытом и гордо влезал в зазор белоснежной грудью. Она таяла от привычки Ви притаскивать со своих дальних прогулок строго по одному, но всегда разному цветку, аккуратно заталкивать его ей за ухо и вслух размышлять, какой красивее всех сочетается с чёрными волосами и карими глазами. Соук дарило ощущение непередаваемого уюта и вкусной какой-то гордости то, что всем домочадцам нравится слушать, как она читает вслух. Спонтанно, в разном составе они подтягивались к ней в библиотеку и каждый по-своему сообщал о слушательском голоде: Элиас чётко и прямолинейно, развалившись на любимом лежбище, Ви пристраивался за её плечом на спинку дивана или кресла и начинал невнятно бормотать строчки, зупики приходили с чаем, чинно усаживались в ряд на невысокую банкетку и скромно, но выжидательно смотрели. Фина обычно присоединялась к процессу, когда кто-нибудь уже его запускал, тихо входила в комнату, часто со своей вязальной корзиной, усаживалась рядом на диван и негромко стучала спицами. Соук грело душу, что каким-то шестым чувством Топану и Ревану всегда определяли, когда она собирается поплавать, и неизменно объявлялись составить ей компанию. Ей нравилось плыть с ними до самого леса, пока перед аркой небольшого каменного мостика они каждый раз не заявляли, что «в дебрри мы ни плавником, мы же не медведи какие-нибудь дрремучие, не лоси и не зайцы мы». Дальше Соук плыла сама, а когда тело наконец уставало, она переворачивалась на спину, расслаблялась и, медитативно наблюдая как солнечные лучи проникают в просветы между листьями вверху, позволяла реке нежно, бережно нести её обратно. Соук, в отличие от адвоката-пустобрёха, находила особую прелесть в том, чтобы добираться до города исключительно на велосипеде или в маленькой двуколке, запряжённой немолодой уже, но крепкой лошадью Пчёлкой, в обычность которой, несмотря на заверения Фины, так до конца поверить и не вышло — слишком уж хитрая у кобылы была морда. Природа здесь обладала настолько яркой, богатой, живописной красотой, что Соук и во время поездок, и на простых прогулках могла любоваться ею бесконечно. И не только любоваться. Иногда, неспешно бредя, например, по древнему лесу среди толстых светлых стволов, папоротников и колышущихся теней, или гуляя по холмистой равнине, покрытой высокой, шелестящей на ветру травой, Соук вдруг испытывала непреодолимое, но никак не связанное со слабостью, желание лечь. На густой, похожий на малахитовый бархат мох, в мелкие и яркие полевые цветы, на теплый песок или гальку у воды. Лечь и лежать до тех пор, пока не начинала чувствовать себя гармоничной частью пейзажа, пока на грани дремоты не начинала слышать как глубоко, мерно дышит земля, ощущать, как мощно и вместе с тем спокойно пульсирует в ней сила. Соук бескомпромиссно очаровало здешнее лето, с солнечным разливом и мягким теплом, с многообразием зелени и изумительной возможностью ходить везде босиком, с посиделками у дома Фины на закате, под тихий плеск воды и пение сверчков. Её точно так же теперь очаровывала здешняя осень, с походами за грибами и ягодами, с ароматом печёной тыквы и по-особенному острым запахом палой листвы, с частыми туманами и тихим потрескиванием дров в камине, который приходилось растапливать уже дважды особенно холодными вечерами. Она не сомневалась, что зима и весна очаруют её не меньше, раскрыв множество новых чудесных деталей этого места. И о-о-о, насколько же очаровывала её Фина! Она оказалась головокружительным, сказочным воплощением всего, что когда-либо привлекало Соук. Спокойствие и пылкая увлечённость. Красота, ум и естественное обаяние без капли кокетства. Серьёзность и отменное чувство юмора. Та самая, мягкая, но неоспоримая сила во взгляде. Лишённая высокомерия гордость в осанке. Переливчатый смех и едва трогающая губы улыбка, словно бы говорящая о каком-то тайном знании, но этим не ставящая никого на уровень ниже, а влекущая бесконечно познавать вместе. Соук и познавала, как только могла, упоённо, ненасытно — и вместе с Финой, и её саму. Всегда в шаге от того, чтобы вызвать подозрения, старалась побольше, почаще, подольше находиться рядом. Напрашивалась в попутчики, куда бы Фина ни отправлялась, исследовала под её руководством Имение, вела с ней беседы об искусстве, болтала о бытовых мелочах, засыпАла вопросами про Странные земли, инаковость и прежних жильцов, а потом, затаив дыхание, слушала красочные истории в ответ. И, неистово полыхая изнутри, любовалась, любовалась, любовалась. Тем, как Фина, думая, что никто не видит, танцует по кухне под понравившуюся мелодию, льющуюся из маленького приёмника. Как, работая, она с изящной небрежностью закалывает волосы на макушке тем, что под руку попадётся: спицами, карандашами и даже ножницами. Как тихо, искристо радуется очередной яркой, залепленной марками открытке от бабушки, которая, переложив на внучку обязанности, ринулась безудержно путешествовать. Как, идя по лесу, ухитряется практически не шелестеть травой и листьями, не хрустеть сухими палочками, то и дело попадающимися под ноги. Как по-свойски и одновременно уважительно, ласково обращается с ино-обитателями Имения, как быстро и ловко создаёт для них в преддверии первого снега комбинезоны, шапки, шарфики и свитера. Как, задумавшись, смотрит иногда на Соук из-под полуприкрытых век, долго, жгуче, даря безумную по силе надежду. И вечерами, когда Фина, пожелав всем спокойной ночи, уходила в свой коттедж, Соук, с тоской глядя ей в след, страстно мечтала, чтобы она осталась. И чтобы осталась не просто в главном доме, а прямо вот в её, Соук, спальне. Чтобы можно было наконец не только смотреть, но и… — О чём задумались? Плеча едва ощутимо коснулись, заставляя сердце привычно пуститься вскачь, а щеки вспыхнуть. Не то, чтобы Фина впервые вот так застала Соук врасплох за не совсем приличными мыслями, но горячо и неловко от этого бывало каждый раз. — Что, уже пора кушать? — радостно подхватился на своём диване Элиас, давая Соук возможность перестроиться. — То-то чую я жареную картошечку! И тушёный перчик! И мясо в приправках, да? Хоть я его и не ем, а слюнки всё равно текут! — Три раза в точку, гурман ты наш, — улыбаясь, Фина развязала и сняла белоснежный фартук. — Всё уже готово. Сейчас накрою на стол и можно садиться. — Пойду поищу Ви! — Элиас легко соскочил на пол и, гарцуя, направился к выходу. — А то любит он отправиться гулять перед едой, и жди его, пока вкусненькое остывает. Фина благодарно кивнула и провела тыльной стороной ладони по лбу, оставляя на коже светлую полосу муки. Сердце сжалось от того, каким этот жест выглядел усталым. В своём стремлении помочь и сблизиться Соук, стоически и непоколебимо преодолев сопротивление, разделяла с Финой практически всю домашнюю работу. Она развешивала-гладила вместе с Финой бельё, мыла посуду и наводила порядок в финансах. Вместе с Финой помогала жизнерадостной кругленькой Исе, раз в неделю приходящей делать уборку и заодно рассказывать городские новости. Ездила с Финой за хозяйственными покупками, заботилась под её руководством о животных и существах, которые требовали особого ухода. Только на кухню во время готовки Соук со своей помощью не совалась. Тогда, летом, после разговора о персонале для отеля, она предложила нанять кухарку и в главный дом. «Вам не нравится моя стряпня?» — неожиданно расстроилась в ответ Фина, заставив Соук панически извиняться и яро переубеждать. Так и стало понятно, что готовит Фина, как и вяжет — вовсе не по работе, а по любви, что умениями своими она гордится, и чужие попытки вмешаться в эти дела её скорее раздражают, чем радуют. Но в такие вот дни, когда она с раннего утра впрягалась, чтобы на несколько дней обеспечить деликатесами всю их немаленькую ораву, Соук неизменно чувствовала себя лентяйкой и мучилась чувством вины. — Отдохните немного, а? — просяще глядя на Фину снизу вверх, она похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Посидите хоть пару минут, а я пока сама накрою. Уж как-нибудь в тарелках не запутаюсь и мясо в приправках, несмотря на зверский аппетит, обещаю по ходу не надкусывать. Несколько мгновений Фина молча смотрела на неё странным, совершенно нечитаемым взглядом. А затем тряхнула головой и коротко рассмеялась. — Всё, я сдаюсь. Ты — это только ты, — сообщила она, надломив брови и растерянно улыбаясь. Но прежде, чем Соук успела испытать восторг от этого долгожданного «ты», расшифровала: — Ни за что не поверю, что в тебе когда-нибудь было, сейчас есть или способно нарисоваться в будущем хоть что-нибудь от твоего прадеда. — Ого, ты всё ещё о таком думала? — удивлённо остановился возле неё Элиас. — А я вот прозорливенький, я давно уже понял, что это попросту невозможно. От чёткого ощущения, что ей только что наотмашь влепили две хлёстких, звонких, обдирающих кожу пощёчины, у Соук загудела голова. А затем, когда гул стих, в одно мгновенье пришло страшное, перечеркнувшее все наивные радужные иллюзии осознание. Всё бесполезно. Да, совершенно невозможно. Безнадёжно. Что бы она ни чувствовала, как бы ни старалась, сколько бы ни закрывала глаза на жестокую, невыносимую правду… — Я продам Имение. Она сказала это вслух. То, о чём ещё минуту назад не осмелилась бы даже подумать. Сказала, и слова, колючей проволокой ковырнув по горлу, повисли в моментально воцарившейся мёртвой тишине. Соук тяжело подняла с дивана ставшее совершенно свинцовым тело, повернулась и так же тяжело подняла взгляд на Фину и Элиаса. Они, застыв мраморными изваяниями, смотрели в ответ широко распахнутыми глазами. Фина, и без того белокожая, всё бледнела и бледнела, пока не стала отливать некоторой даже голубизной, а Элиас, выдержав секунд десять этих немых гляделок, вдруг совершенно по-собачьи плюхнулся на зад и принялся забористо икать. Какое-то время самозабвенно предавался этому занятию, пока не смог, наконец, жалко выговорить: — Ты что, нас совсем… вот совсем-совсем… прямо вот ни капельки не любишь? — Я?! — Соук надломила брови, чувствуя, как к горлу подступают то ли злые бессильные рыдания, то ли истерический смех. — Это я вас не люблю?! Да я вас обожаю просто! Никогда и никого так не любила, как вас, всех вместе и каждого по отдельности! Как люблю это место, дом, лес, парк, реку, да вообще всё вокруг, как будто я всегда здесь была, потом потерялась, а теперь нашлась!… — она захлебнулась воздухом и замолкла на несколько мгновений, прикрыв глаза, до боли закусив нижнюю губу. А потом постаралась говорить спокойнее. — И именно поэтому я должна всё это продать. Потому что не могу вынести, что вы со мной несчастны. А я хочу, чтобы вам было хорошо, любой ценой. Вы сами выберете покупателя, того, кто вам понравится, мы пригласим каждого, вы посмотрите, пообщаетесь и… — Погодите, — вернувшись к официальному обращению, перебила вдруг Фина охрипшим, севшим голосом. Прокашлялась, нахмурилась, выставила вперёд раскрытую ладонь. Обескураженно глянула на Элиаса, ответившего ей таким же обескураженным взглядом. Снова посмотрела на Соук. — Стоп, погодите. Так. Я чего-то не понимаю. Почему вы решили, что мы с вами несчастны? — Потому что вы ясно дали мне это понять, — Соук сжала переносицу, снова стараясь хоть немного успокоиться, чтобы не кричать, но, оказалось, это невозможно — слишком долго всё копилось внутри, успело забродить, и теперь, прорвавшись на волю, хотело бить только бурным фонтаном. — Да понимаю я, отлично уже усвоила, что не похожа, что не дотягиваю! И оттого постоянно чувствую себя виноватой, просто в том, что я — не мой во всех отношениях замечательный, выдающийся прадед! На лице Фины отразилась витиеватая смесь гнева, смятения и подозрительности. — Так вы считаете его выдающимся? Прямо вот даже замечательным? — Нет! — Соук яростно топнула ногой. — Это вы все его таким считаете! И эта планка настолько высока, что меня, даже со всей этой моей любовью, вы принять никак не можете. Всё говорите, всё повторяете и повторяете, что я не такая как он! Но что, что я могу с этим сделать?! Сомневаюсь, что даже чтение пресловутых мемуаров поможет мне хоть как-то вписаться в мерки этого вашего идеала, которые вы, кажется, просто не можете ко мне не прикладывать! А я… Она осеклась и замолкла. Потому что, переставшая в какой-то момент её речи хмуриться Фина, бледность которой на глазах сменялась ярким, болезненным румянцем, издала странный громкий звук, похожий на стон. Крепко зажмурилась. Отчаянно скривилась, вроде у неё резко разболелся зуб или во рту откуда-то взялся кусок беспощадно кислого лимона. А потом, хлопнув себя ладонью по лбу, длинно и отчаянно неприлично выругалась. — Невероятно! — шумно, с некоторым даже рычанием выдохнув, покачала она головой. — Это ж надо, чтобы всё в такую дурацкую ерунду запуталось! Мы ведь, наверное, и правда, на разные лады твердили и твердили это, как заведенные… Слушайте, ну а вы? — она вперила возмущённо-недоумённый взгляд в Соук, для верности ткнув в её сторону пальцем. — Мы вот боялись оскорбить ваши родственные чувства и только поэтому подробностей, я так понимаю, избегали все как один. Но вы-то, неужели вы ни разу ни у кого и ничего не додумались уточнить? — А зачем? Чтобы в подробностях послушать, что со мной не так? — горько усмехнулась Соук. — Чтобы кого-нибудь ещё ранить своими расспросами, как Элиаса? Мало ли, кого ещё прадед мог тут создать. — А? — от удивления Элиас даже перестал икать. — Ты предположила, что… Так мне сто двадцать один год, рыбонька. Как бы твой предок сподобился? — Сто… — огорошенно пробормотала Соук. — Но ты разве не говорил, что молоденький? — Ну так Ви вот триста с хвостиком, — слегка укоризненно, словно вещал известную всем истину, заметил Элиас. — А у зупиков день рождения через месяц, у всех сразу, они ж ровесники, хоть из разного размера грибочков и деланы — по сто пятьдесят им, прям кругленькая такая дата будет. Ну, а Космический конь молчун, не то что про год, даже про день рождения скрывает, подарочков, глупый, не хочет. Но, боюсь, пара-тройка тысяч ему уже где-то там стукнула, если не больше. Так разве я не юн? Он вопросительно-кокетливо глянул из-под длинных ресниц, знакомо давая понять, что тут должен последовать комплимент, но Соук было не до того. Она было ужаснулась, что кроме прочего, не додумалась ни разу и ни у кого, кроме Фины, спросить про возраст, слишком уж все тут были необычными, чтобы подходить к ним с привычными мерками. Но тут же упорно тряхнула головой. — Что это меняет? Ясно же, что для вас дурацкий этот дед в любом случае был особенным! — О-о-о да! — с недоброй ухмылкой протянула Фина. — Особенным, не то слово. И мы до полуобморока боялись, что вы, как честная кровная родственница, окажетесь такой же… особенной. И знаете, что мы настолько бестолково и несуразно выражали этими попугайскими своими замечаниями? Облегчение, Соук. А ещё изумление — архисложно после всех этих невыносимо долгих лет оказалось по-настоящему поверить, что нам наконец-то так повезло. — Повезло?.. — Соук тряхнула головой, мысли в которой, сбитые вдруг со стройного трагичного ритма, начали бестолково толкаться и наскакивать друг на друга. — В чём повезло? С чем? — Ваш прадед, он, понимаете… — Фина, морщась, покрутила в воздухе ладонями, в одной из которых по-прежнему сжимала фартук. — Как бы так сказать, чтобы не грубо… Вообще-то нет, он не то чтобы был каким-то особенно даже плохим. Его здесь просто как будто бы и не было, в каком-то смысле. Думаю, когда он покупал это место, он просто хотел тихий уголок для погружения в научно-писательское самолюбование. Но вот к уголку, какая досада, прилагались все мы. И мы ему только мешали. Отвлекали и раздражали. Так что он или нас игнорировал, или бесился, даже не знаю, что было хуже. — Фина пожала плечами, печально вздохнула и задумчиво пристроила фартук на подлокотник дивана. — Фрапугу вот, когда она поначалу пыталась на него прыгать, пинал всё время, однажды шкурку ей порвал, долго лечили. Про тех, кто живёт в лесу или в реке, он вообще, кажется, даже не догадывался, а здесь всем, каждому существу важно, чтобы на него хоть иногда обращали внимание. Даже вот взрослые тигори, например. С ними, в отличие от взрослых иньсов, ты особо уже не сблизишься, но… — В отличие от иньсов? Тигори что… — продолжающие скакать мысли охотно зацепились за более мелкую, чем основная тема разговора, и, соответственно, более простую для понимания странность. — Они что, ино-пара?! — Так обычные ино-существа не дают ведь потомства, — усмехнулась Фина. — Я и не сомневалась, что среди обилия информации ты… то есть вы упустили этот факт. И тем приятнее было наблюдать, как вы устанавливаете с тигори-малышами импринтинг без всякой задней мысли. Не планируя наперёд, что они станут доставать для тебя… для вас со дна своего озера ино-водоросли. Филерия, вы её наверняка видели на ком-нибудь: она затвердевает на воздухе и из неё делают украшения, дико красивые и дико полезные для здоровья. — Она немного помолчала, ожидая реакции, но Соук, не в силах эту реакцию сейчас сформулировать, могла только, хмурясь, открывать и закрывать рот. Так что Фина, мягко улыбнувшись, продолжила: — Так вот, взрослые тигори, хоть и могут казаться демонстративно безразличными, поверь, они ценят, что благодаря твоей заботе, то есть — заботе хозяина, выжили все детёныши, а не двое-трое из кладки. — Раньше остальные… умирали? — при одной мысли о маленьких мёртвых тигори в груди Соук сжалось и похолодело. Как до этого от мысли о раненой Фрапуге. Фина грустно кивнула. — Внимание, Соук, им всем нужно внимание. С момента покупки твой родственник прожил здесь двадцать лет. И всё это время местные обитатели были как… как… — Сиротинушки, — со вздохом констатировал Элиас. — Мало того, что он сам ни в какую не хотел замечать, какие мы заиньки, так ему и чужих восторгов было для нас жаль. Только раз вот дяденек и тётенек кино снимать пустил, а они ведь настоящие ценители красоты! — Пустил, ага, — фыркнула Фина, — думал, они именно его хотят снимать. А как понял, что планируется сказочная короткометражка, сильно пожалел. Всю неделю, что они тут толклись, я боялась, он вот-вот взорвётся и выгонит их взашей, но страх за своё публичное реноме ему не позволил. — Он вот только к Космическому коню иногда ходил! — осенило вдруг Элиаса. — Точно! — с выражением явного скепсиса на лице, Фина всплеснула ладонями. — Вспоминал о нём, в среднем, аж где-то пару раз в пол года. Чесал ему щёки и лоб, декламировал какие-то высокопарные стихи с драматичными интонациями, рассуждал о вечном, о смысле бытия там, о тщетности мирской суеты, о стремлении к звёздам… В общем, с собой, кажется, разговаривал, не с конём, который после его визитов только ещё грустнее становился. Кстати, конь к нему толком и не выходил ни разу. Торчал головой из кустов и терпеливо пережидал это спорадическое «общение». — Ты так говоришь, словно сама это видела. Соук внутренне передёрнуло от того, насколько ядовито прозвучали её собственные слова. Но всё, что она сейчас слышала, казалось настолько неожиданным, каким-то даже фантастическим, настолько не укладывалось в сложившуюся, практически цементом уже схватившуюся картину, что сознание на автомате попыталось поймать кого-то на лжи. — Так я и видела, — Фина смущённо потёрла затылок. — После истории с фрапугой боялась, что он ещё кому-нибудь навредит, так что, считай, с детства за ним следила, когда он погулять выходил. Я же торчала постоянно у бабушки, в городе с родителями почти не жила, так мне здесь нравилось. Болталась по окрестностям с утра до вечера, заглядывала везде, со всеми болтала. Изучала всё на собственном опыте, ну и бабушка просвещала, конечно: понимала, что я её когда-нибудь сменю и гордилась этим. Иногда, знаешь, мне вообще кажется, что я и сама ино-существо, настолько больше я с ними общалась, чем с людьми. Поэтому, — она приподняла руку словно собиралась шагнуть вперёд и положить её Соук на плечо. Но не решилась, опустила, сжав ладонь в кулак, и просто решительно, проникновенно посмотрела в глаза. — Хоть мы ненароком, по глупости и обижали тебя всё это время, но поверь мне, со всем этим моим опытом: никто, слышишь, никто при твоём прадеде не был тут так счастлив, как счастлив сейчас, с тобой. — Фина вот не дала мне эти его враки сжевать, — Элиас экспрессивно кивнул на пюпитр с мемуарами, — сказала, вдруг ты расстроишься, а у меня аж зубоньки чесались, так я хотел! Он же мне ни разу, только подумай — вообще ни одного малю-у-усенького разу не сказал, что я симпатичный! — затихшая было икота вернулась к нему с новой силой. — Думаешь, он мне рог полировал или гривоньку расчёсывал? Или как мы вот с тобой позавчера косичек мне таких красивых наплели, и я был прям как королевка в бантах? — А я была для него обычной прислугой, — Фина демонстративно потыкала пальцем в фартук. — Приготовь да принеси, даже имени моего не помнил. Представь вот как мне после такого твои «Давай, я сумки понесу» или «Вместо тебя простыни, давай, поглажу» или уж тем более «А давай детские мечты твои воплощать про Имение, здорово ты как всё придумала!» — А мы?! – послышался снизу тонкий дрожащий голос, и, опустив глаза, Соук увидела Цунью и жмущихся к нему остальных зупиков. Она не заметила, когда они прибежали на шум, но, судя по перепуганным мордам, слышали достаточно. — Он нами брезговал! Так кривился, даже когда просто видел издалека! — И речи не шло, чтобы пустить нас в дом! — подхватил Носырка, отчаянно взмахнув кружевным носовым платком с вышитой на уголке «Н». — Не то что комнату целую подарить, да даже просто вот хоть дать посмотреть на диванчики и красивые лампы, позволить просто погладить бархат подушек или пощупать изысканный шёлк покрывал! — Он… — едва начав, Лась на секунду замолк и оттопырил опасно дрожащую нижнюю губу, но всё-таки закончил: — Он звал нас мерзкими лысыми крысами, а ты… ты всё время говоришь, что мы миленькие, ты… — Не броса-а-ай нас! На последнем слове Яц всё-таки сорвался в рыдания, тут же вызвав цепную реакцию у остальных. И словно мало было этого ревущего и икающего хора, в комнату вдруг на полном скаку влетел Ви. У порога упал на лохматое пузо, проехал по полу прямо под ноги Соук и обхватил их всеми конечностями, безжалостно отшвырнув зажатый в верхней лапе большой фиолетовый цветок. Почти до боли крепко прижался и отчаянно пробасил на всю комнату: — Не пущу! Вяжите её, ребята! Хватайте! Запрём её на чердаке! Не будем кормить пирогами, пока не одумается! И узнал ведь откуда-то. Соук давно подозревала, что ласточки, свившие у окна библиотеки гнездо, только притворяются обычными птицами. Тоже, наверное, испугались, тоже хотели помешать, вот и нашли его, позвали на помощь. Как будто самые преданные болельщики сбились в команду, чтобы помочь своему любимому спортсмену победить. И почему-то именно эта, слегка нелепая, пафосная, наивная ассоциация, всплывшая из прошлой, оставленной позади, кажется, уже столетия назад, жизни, заставила наконец ясно, трезво осознать, сложить мозаику всего только что услышанного. Заставила в него окончательно поверить, сбрасывая морок искажённого понимания. Заставила испытать ощущение, сродни тому, что бывает, когда наконец-то вытрясешь из очень удобного ботинка очень мешавшие тебе камешки. Только сильнее. В десятки, в сотни раз сильнее. Чувствуя как из груди по всему, до этого словно бы на морозе закоченевшему телу разливается мягкое, приятно покалывающее тепло, Соук присела. Подобрала цветок, вставила себе в волосы. Ласково провела ладонью между рогов Ви, погладила его по мягким вьющимся прядям на макушке. Почесала за ухом, легко потянула за его кончик. — Эй, — тихо позвала. — Отпускай уже. Я никуда не ухожу. Не разжимая хватки, Ви приоткрыл один глаз и недоверчиво на неё глянул. — Врёшь ведь? — Она покачала головой в ответ, и он открыл второй глаз. Сел, положил передние лапы ей на правое колено, испытующе склонил голову набок и с фонящим обидой вызовом потребовал: — Тогда клянись давай. Соук послушно ему кивнула и обвела взглядом остальную притихшую компанию. Всех и каждого: заплаканных, сбившихся в кучку зупиков, бессильно привалившегося плечом к резному книжному шкафу Элиаса, несмело, бледно улыбающуюся Фину, зажавшую в кулаках подол своего свитера. — Клянусь, — Соук тоже улыбнулась и положила руку на сердце, — что никогда вас не брошу по собственной воле. Что буду делать всё, чтобы вас защитить. Что всегда буду вас слушать и исполнять ваши желания, — она улыбнулась шире, — в разумных пределах, конечно. — А в город нас с собой будешь брать? — с надеждой спросил Элиас, напоследок тихонько икнув и красноречиво шмыгнув носом, хоть, в отличие от зупиков, вроде и не плакал. — На ярмарке мороженого, может, покушать? Или красивые витринки поразглядывать, а? — И в театр? — добавил Яц, выныривая из капюшона и глядя на Соук влажными от слёз, но уже полными недоверчивого восторга глазами. — А можно?! — изумилась Соук. Все часто закивали, и она изумилась ещё больше. — Так почему же вы раньше… — Она запнулась и округлила глаза. — Дайте-ка угадаю: вы боялись, что я в своём гипотетическом сходстве с вашим личным деспотом на такую просьбу разозлюсь? Все снова закивали, а Ви, не глядя на неё и ковыряя когтем маленькую ямку от сучка в деревянном полу, добавил: — Мы боялись, ты будешь нас стыдиться. — Ну что ж. — Соук улыбнулась и села. Прямо на пол, удобно вытянув ноги. — Тогда этим пока клятву и закончим: обещаю брать вас с собой куда захотите, если вы пообещаете не стыдиться и, в конце-то концов, ни с кем больше не сравнивать меня. И «враки» эти, если вы не против, давайте, не жевать, конечно, но городскому архиву потом как-нибудь подарим, просто чтобы глаза не мозолили. А вот прямо сейчас, — она приглашающе раскинула руки, — идите сюда. В правую подмышку ей тут же уткнулся урчащий Ви, а в объятие слева, побросав мокрые платки, ринулись зупики. Прильнули к груди, повозились на коленях, устраиваясь удобнее, и затихли. Элиас подошёл и лег за спиной, позволив Соук откинуться, положил голову ей на плечо. На втором, усевшись рядом и взяв её под руку, щекой пристроилась Фина. — Насчёт того, что ты говорила, — прошептала она в самое ухо, щекоча шею волосами, позволяя наконец в полной мере оценить и насладиться тем, насколько легко и надёжно успели они смести опостылевший барьер из «вы». — Ну, по поводу любви там, и обожания. Уверена, что каждый здесь может признаться тебе в том же. Но сейчас я скажу лично за себя: это взаимно. Соук зажмурилась. Последний камешек выпал из ботинка — и это запустило на полную мощность какой-то внутренний механизм, до этого работавший в пол силы, со сбоями. Закручиваясь вихрями, вздымаясь искристыми языками пламени, взаимность пела, гудела, плескалась в ней и вокруг неё. Глубоко, широко, далеко. Всё шире, всё глубже, всё дальше и дальше. Зарождаясь в солнечном сплетении, с ног до головы осыпая огненными мурашками, по телу и по сознанию одна за другой прокатывались колоссальной силы волны острого, концентрированного единства со всеми и со всем на много миль вокруг. И обнималась Соук сейчас не только с горячо любимыми существами в комнате. На том же уровне, на котором общалась она с Космическим конём, обнимала она теперь всю эту землю — а земля обнимала её. Крепко, ласково, заботливо прижимала к своему огромному сердцу, гулко, ритмично бьющемуся в унисон с сердцем Соук и ещё множеством других, поменьше и побольше. Земля тянулась к ней ветвями деревьев, гладила потоками ветра и струями воды, щекотала травой, рассматривала солнечным небом и мириадами звёзд. Без слов и даже без музыки баюкала её нежной, утешающей песней. Рассказывала, что она навсегда теперь — неотъемлемая часть Соук, а Соук — точно такая же часть её… Наверху, прямо над головой что-то громко стукнуло. Что-то увесистое, но не так чтобы слишком тяжёлое упало на пол на втором этаже, там, где располагалась хозяйская спальня. Соук распахнула глаза. До лёгкого головокружения резко выныривая с неподвластной времени и пространству глубины в настоящий момент. Ощутила, как вместе с ней вздрогнули все остальные. — Ой… — выдохнул, вскинув голову, Яц. И вдруг удивлённо, звонко и счастливо рассмеялся. — Я чувствую! Я… Это же… Это же оно! Он резво спрыгнул с колен Соук и первым кинулся к виднеющейся через дверь лестнице, даже не подумав поправить свалившийся с головы ушастый капюшон. Все зупики, обычно такие церемонные и неспешные, совершенно не солидно горохом ссыпались на пол и тоже устремились наверх. Следующим подхватился Элиас, едва не заставив завалиться на спину всё ещё не до конца пришедшую в себя Соук. — Стойте! Меня подождите! Я тоже чувствую, но… Почему-то вообщешечки не понимаю, что это! — А потому, что в прошлый раз это был ты, а не при тебе! — басисто захохотал Ви, и тоже вскочил, игриво боднув Соук в бедро. — Дождались, подруга! Вот это ты мощь! И они с Элиасом наперегонки зацокали когтями и застучали копытами по лестнице. — Они в таких вещах не ошибаются. Идём, посмотрим? Фина встала и, глядя на Соук сияющими глазами, протянула ей руку. На полу спальни лежала книга по виноделию, дочитанная Соук накануне. С утра, застелив кровать, она оставила эту книгу поверх покрывала, собираясь позже вернуть в библиотеку. Но так и осталась она лежать там, забытая, пока её случайно не сбросило самое восхитительное из всех виденных Соук в жизни существо. Не обращая никакого внимания на столпившихся вокруг и жадно его изучающих зрителей, существо безмятежно спало посреди кровати. Телосложением похожее на игуану, но в разы изящнее и даже в неподвижности прямо-таки излучающее шустрость и ловкость. От увенчанной маленькими ветвистыми рогами макушки и до кончика клиновидного хвоста покрытое дымчато-серебристой мягкой шерстью, чуть более светлой на львиной мордочке, по краю круглых львиных ушей и на сгибах таких же львиных лап. Передние из них существо подложило под голову, а задние растопырило, смешно и, как принято у совсем маленьких детей, на вид неудобно. А в том, что это совсем маленький ребёнок, сомнений почему-то не возникало, несмотря на размеры, ненамного уступающие размерам Ви. — Лапоньки… — шумно выдохнув, сообщил Элиас полным восторженного умиления шёпотом. — Это же самые милые лапоньки на свете, правда? И Соук, сильнее сжимая ладонь Фины и чувствуя как горло перехватывает от совершенно особенной, щемящей, пронизывающей сердце сотнями сладостных игл нежности, смогла только согласно кивнуть. А обладатель самых милых лапонек вдруг заворочался, перевернулся на спину, забавно вытянул эти свои лапоньки вниз и на пару секунд задрожал всем телом. Потом сладко широко зевнул, демонстрируя розовую пасть и белые зубы с острыми маленькими клыками. А потом распахнул большущие миндалевидные глаза, с любопытством обвёл всех пронзительно-синим, полным мягких звёздных сполохов взглядом. И доверчиво улыбнулся.