Tell me, what's the perfect time?

Finishing eight or nine?

Ты заканчиваешь в восемь или в девять?

Tell me, what's the perfect time?

Скажи, какое время тебе подойдет?

I told you I'll be waiting

Я сказал тебе, что буду ждать,

Hiding from the rainfall

Спрятавшись от дождя.

So, tell me, what's the joy of giving if you're never pleased?

Скажи, какая радость давать, если ты вечно не довольна?

      Могильные плиты, выстроенные в неидеальный, кривой ряд следуя друг за другом, огибают земную поверхность. Укутанные снегом, они, словно наваливаясь друг на друга, утопают в непроглядном тумане. Дымка застилает все пространство перед глазами, не давая прочесть надписи на могильных плитах, не позволяя разглядеть что-либо дальше вытянутой руки. В округе тихо, ни единого звука. Не слышно даже колыхания ветвей в вышине, которые так же утопают в серой туманчатой дымке.              Ноги вязнут в снегу, однако он неистово продолжает идти.              Внезапно появившееся ощущение чужого присутствия заставляет остановится и оглядеться по сторонам. В радиусе видимости никого, лишь слабый ветер преследует его и подталкивает в спину. Ему не стоило сюда возвращаться, он сам это знал. И ощущение этого неприятно давило. Что он мог здесь забыть?              Тишину прорезает карканье ворона, слетевшего с дерева. Он зависает в воздухе, хлопает крыльями и подлетает ближе. Он оборачивается, застывший от резкого звука.              Несколько темных перьев падает на сугробы перед ним.              Ворон садится ему на плечо, заинтересованно пялясь ему в лицо маленькими глазками-пуговками. Он, не удерживаясь, чешет его пальцами, проводя рукой по черным перьям, в свете от снега переливающимися синим свечением.              — Наглец, — вырывается у него. Он ответно смотрит на ворона, который постоянно пропадает, скрывается из виду, но также быстро его находит, казалось, даже не теряя его местоположение и всегда кружа где-то рядом. И, каждый раз неожиданно ознаменуя свое возвращение, так требовательно смотрит на него, что начинает казаться, не только просит, чтобы его покормили, но и требует от него принятия какого-то важнейшего решения.              Шаткий, ржавый замок скрипит от легкого ветра, напоминая ему о том, где именно он находится. Не слишком уютное место для других, но именно ему оно всегда доставляло успокоение. Он дергается с места, и ворон вмиг подлетает, садясь на покачивающиеся ржавые ворота. Ворон склоняет голову, вопросительно рассматривая его. Выжидает, так же, как и он сам. Только вот ворон, скорее всего, знает, чего ожидает, чего не сказать о «хозяине».              Со временем он перестал ощущать на себе мрачную атмосферу сего места. Перестал боятся, упиваться своими страхами, словно их все забрал некто другой. На самом деле сам он боялся. Боялся встретить там все свои страхи, посмотреть им прямо в лицо, избавится от них. Со временем страхи просто забываются, развеиваются. Но некоторые могут преследовать всю сознательную жизнь. Этот страх должен был подстрекать на каждом углу, преследовать. Но будто отмер, избавил от самого себя и растворился. Так, будто сам этот страх не принадлежал ему. Со временем все ощущается по-другому, иначе.              Когда-то все было иначе. Когда-то он стоял ровно на этом же месте, смотря на эти же ворота невидящим взглядом, погруженный в отчаяние, состоящие из воспоминаний. Когда-то давно он приходил сюда очень много раз, и каждый раз для него заканчивался одинаково: он часами сидел у могильной плиты в отчаянии и полном непонимании о том, что ему дальше делать. Каждый раз он жалел, что его тело не лежит где-то рядом, что он не здесь, и что в отличии от всех, кто здесь похоронен, он все еще вынужден жить и бороться за каждую минуту существования. Но зачем? Что мешало ему перестать сражаться за то, что не нужно никому, включая его? Просто сдаться, так, словно ничего из этого никогда и не было ему нужно. Ощутить на себе то самое «ничего», которое приходит после смерти. А ведь когда-то давно он почти почувствовал это.              Когда-то от него не оставалось почти ничего, и сейчас он усмехается, просто усмехается прошлому. Так, словно еще тогда он не мечтал о смерти там, где она подстрекала на каждом шагу, и от нее было совсем негде спрятаться.              Снег, подхваченный ветром, хлестает его по щекам, заставляя ненадолго вырваться из воспоминаний. Ворон слетает с ворот, сбрасывая комок снега крыльями, каркая на лету.              Сейчас он понимает, что не испытывает ровным счетом ничего. Пустота. Будто и не было тех воспоминаний, что связывали его с этим местом, будто и не было ничего. Они стеснились другими воспоминаниями, не самыми приятными, совершенно не похожими на прежние, но их сполна хватило, чтобы навсегда утратить для себя значимость этого места. Он пришел за тем, чтобы попрощаться с ними раз и навсегда, но в этом не было никакого смысла, ведь пока определенные дни, события и лица не напоминают ему об этом, в этом просто нет необходимости.              Легче было просто скрыться под маской, которая всегда имеет одно и то же выражение, скрывая истинное лицо ото всех. Маска может сделать из него любого, кого он только пожелает: героя, призрака или местную угрозу. Может скрыть его настоящего, которому не принадлежит ни одно из этих званий. Ведь никому и не важно знать, что скрывается за этой маской. Всем важен только пустой облик защитника, который способен обеспечить им дальнейшую жизнь, предотвратить необратимую угрозу. Никто никогда не пытался узнать, что скрывается под маской. Скрываясь за маской, он давно потерял себя, утратив значимость этого собственного «Я». Перебирая и примеряя на себе эти образы он потерялся в них навсегда. И теперь, задаваясь вопросом, кто же он, на ум не приходило ни одного ответа. Где тот человек, который звался «Яном» постоянно шутил и относился к опасности так насмешливо, словно она при всех раскладах обходила его стороной? Где тот, в котором осталась хоть доля человечности?              Но он уж точно не герой. Ян никогда не был героем. Геройствовать в свою выгоду — не совсем схожая с героизмом вещь. С какой стороны не глянь, на героя он похож только если смотреть на красноречивую маску, которая может показать себя в геройском облике смазанная в крови отродий. Те, кто знал его давно посмеются в глаза тем, кто будет называть его героем. И ведь никто не посмеется — тех, кто знал его прежнего не существует. Их просто нет. Ему приходилось притворятся, скрываясь за невидимой маской еще с самого рождения; строить из себя примерного сына, покладистого подчиненного, местного «героя». Сейчас ему незачем было притворятся. Он остался один, и его больше не окружают люди или обстоятельства, под которые нужно подстраиваться. Он делает это уже из приевшейся привычки.              Сейчас он не может избавится от этой маски даже перед лицом прошлого. Но не ему себя за это упрекать.              Ворота лязгают, одна из дверей с противным, режущим слух скрипом отодвигается, впуская вечернего гостя, забредшего сюда, можно сказать, по нелепой случайности. Это место будто постарело на десятилетия, приобрело совершенно другую окраску в его сознании, но в то же время будто не изменилось и вовсе. Оно отблескивало трауром, которым само же и упивалось. Что-то до боли родное и близкое всегда крылось в этом месте, раньше заставляя проводить здесь часы. Здесь все казалось холодным и отчужденным, но наводящим на самые теплые воспоминания.              Еще одна горстка снега сыпется с ворот, распыляясь на ветру.              Ян делает уверенный шаг. Теперь все давно в прошлом. От прошлого Яна не осталось былых эмоций при виде этого место. Ничто так же не наводило траур и тоску, а от могильных плит исходило неясное успокоение. Он закрыл глаза, вбирая в грудь могильный, холодный воздух. Теперь он окончательно свободен от всего того, что тяготило его ранее; скорбь, тоска и разочарование. Кажется, они покинули сознание вместе с прошлой версией «Яна».              Плит здесь заметно прибавилось, они уходили вглубь, а он следовал за ними, доверившись воспоминаниям. Он шел медленно, временами притормаживая и прикасаясь к могильным плитам, которые казались смутно знакомыми. Чье-то чужое присутствие его не покидало. Он не верил своим же ощущением в этом месте, потому старался особо не сбиваться по пути и не обращать внимания на неприятное ощущение.              Остановившись у самого края, где-то посередине, он заметил размытый в тумане, темный силуэт. Нисколько не смутившись, продолжил идти тем же путем, огибая неровные ряды и чуть сворачивая в некоторых местах. Сбоку виднелся проволчатый забор, половина которого была скрыта от глаз метровым сугробом. Он понял: это и есть то самое место.              Фигура все приближалась, и, как он почувствовал, заметно напряглась, едва заметным движением достав ствол. Будто от чужих глаз, напротив, в нескольких метрах, не укрылось это движение. Но Ян продолжал идти также неспешно, перешагивая укрытые снегом возвышения. Он знал, как фигура напротив хочет обернуться, сразу обнаружив в нем все также, как и всегда до этого, потенциального врага.              Он поравнялся с высокой фигурой, едва ли выше его самого и уже двинулся вперед, как ему в затылок ткнулось дуло пистолета, плотно прижавшись.              Он усмехнулся. Смешок заглушила маска, плотно прилегающая к лицу, но он мог поспорить — человек сзади это услышал.              — Не признал, генерал? — спросил он, насмешливо протягивая последнее слово.              Тот ствол сразу не убрал, но голос, видимо, показался ему слишком знакомым. Невозможно было не узнать голос человека, с которым провел столько времени в прошлом бок о бок. Этот голос для этого человека был особенным среди множества других, его было невозможно спутать. Голос, который столько раз отпускал глумливые шутки в чужой адрес, смеялся над такими же, порой глупыми шутками и всегда находил для них повод. В нем никогда не слышалось серьезного тона, какая бы ситуация ни происходила с тем, кому он принадлежал. Могло казаться, что сам он относится к жизни как к одному длинному анекдоту.              — Тебе я больше не генерал, — отчеканил тот. Дуло медленно скользнуло по капюшону: мужчина наконец предпочел его убрать.              Яну внезапно захотелось ответить что-то едкое в ответ, но, все же не найдясь с ответом, тот замолк, медленно поворачиваясь в его сторону.              — Ну что же ты, генерал, — выпалил он, — доведи наконец дело до конца.              Ян стянул маску. Неожиданно даже для себя самого. Грустный мим, сопровождающий его все эти годы в этот раз остался в тех самых годах.              Пора бы уже взглянуть прошлому в глаза. Здесь и сейчас. И, хоть Ян и пришел сюда совершенно не за этим, ему претила возможность вдоволь насладится выражением лица Дмитрия, его дорогого генерала. Он вложил маску в карман, случайно коснувшись пальцами запасных ножей, которые были всегда там припрятаны.              «Нет» — вдруг остепенился он. — «Не здесь и не сейчас»              У него были немного иные планы и иные намерения. Конечно, прикончить его, и раз и навсегда расправится с еще одним воспоминанием было слишком хорошей перспективой, но в его планы не входила его быстрая смерть. У него совершенно иные методы.              Дмитрий бросил многозначительный взгляд в карман, в который Ян вложил маску, и он уже было подумал, что тот заметил ножи, как тот пренебрежительно нахмурился:              — Маска, серьезно? — он поднял взгляд, посмотрев тому в глаза. — Зачем нашему герою скрываться за маской? Или так боишься того, что подумают другие люди о твоем настоящем лице?              В словах генерала было столько неподдельной, острой ненависти, что Ян аж скривился, совсем забывшись, зачем он вообще сюда пришел.              — Не забывай, благодаря кому был оставлен этот шрам. — Ян подступился ближе, но не переходил невидимых границ, так, словно мог обжечься.              — Не бросай всю вину на меня. Это — уже не моих рук дело. — сурово выпалил он.              — Да? — казалось, каждое сказанное им слово вызывало в нем былые эмоции, заставляло ненависть вспыхивать с каждым разом все больше. Ян устал обжигаться этой ненавистью. Устал выплескивать ее всюду, куда только можно было — на борьбу с отродьями, на себя или на окружающий мир. Он давно уже понял, откуда исходила эта ненависть и на кого она была направлена. Только вот возможности выплеснуть эту ненависть не находилось.              Он внезапно отодвинулся. В голове единственный раз пронеслось «действительно ли следует это делать?». Но ненависть, захлестнувшая его разом полностью и целиком была сильнее здравых мыслей в голове. В итоге вытеснив их, та заставила поддаться и полностью заполнила рассудок.              Крайняя могила вмиг оказалась позади. Ян сам не помнил, как его рука сомкнулась на шее генерала, и, протащив его по снегу, впечатала в забор. В нем играло, опоясывая, только жгучее чувство ненависти. Ян ведь не собирался этого делать, он выше этого. Он сам никогда бы не повторил чужих ошибок.              — Его смерть — это тоже не твоих рук дело, блять? — вырвалось у него вместе с криком.              Он ненавидел, когда собственные эмоции брали над ним верх. Чертовски презирал людей, которые в порыве эмоций могли пойти на неоправданные поступки. Он никогда не станет тем, кого презирает и презирал долгое время.              Перепугавшийся резким криком, ворон слетел с огромного ветвистого дуба, приземлившись на плиту подле них, с удивлением стал рассматривать назревающую сцену.              В бледно-синих глазах заметно играла искра ненависти, ответно адресованная ему же.       Дмитрий прокашлявшись, когда хватка Яна ослабла, сплюнул вязкую слюну на снег. На его лице лишь на недолгое мгновение промелькнуло удивление, словно он увидел Яна в первый раз в жизни.              — Тогда тебе едва ли хватило бы силы приложить меня, — прищурившись, с презрением заметил он.              — Времена меняются. — выплюнул Ян, резко отпустив генерала, едва ли осознавая, что только что произошло.              Однако, не успел он убрать руку и на сантиметр от его лица, как ее резко перехватила крепкая рука генерала, сжав настолько, что самому Яну было трудно вырваться из хватки.              Внезапно руку прострельнула боль, прошедшаяся по предплечья.              «Блять.» — мысленно выругался Ян, стискивая зубы чуть ли не до слышимого скрипа. — «Как всегда, вовремя»              Он вновь попытался выдернуть руку, но тщетная попытка принесла ему только еще большую боль — зашитая совсем недавно рана на руке разошлась полностью.              Наблюдая за выражением его лица, которое оставалось прежним, нисколько не выдавая боли, ему все же удалось разглядеть ее. После стольких лет проведенных буквально бок о бок, как было не разглядеть? Тут Ян просчитался. Чертова наблюдательность всегда сыграет генералу на руку. Нельзя было недооценивать его опыт. На секунду Яну даже показалось в глазах Дмитрия что-то кроме ненависти, но он так и не успел разглядеть, что конкретно это было.              — Покажи руку. — внезапно скомандовал он.              — Пф, тебе это зачем? — Ян посмотрел на него недоверчиво, скептически относясь к его действиям.              Но тот без спроса отбил другую руку Яна, которой он пытался помешать ему, и сам вздернул рукав пальто.              — Кожа отродий? — он переводил недоверчивый взгляд с заплаток на бледной, почти белой коже на его лицо, будто не веря увиденному и пытаясь найти подтверждение в его глазах. Но взгляд Яна оставался все таким же холодным и непроницаемым.              Дмитрий, все еще удерживая его руку, дотронулся до своеобразной заплатки, обводя большим пальцем место швов. Сколько бы Ян ни пытался вырвать руку, генерал удерживал крепко. Он столько раз обдумывал их первую встречу после всего произошедшего. Каждый его день с момента того происшествия был похож на пытку в новом мире апокалипсиса и обдумывания так называемого «плана мести». Бесконечное количество раз Ян представлял, как отплатит Дмитрию той же монетой — отомстит за друга, у которого никогда уже не будет этой возможности. Представлял, как сомкнет руки на шее бывшего генерала и убьет с особой удовлетворенностью и эйфорией. Сожмет его глотку до предела, перед этим выплюнув все, что только думал о нем все эти три года. Со временем все это стало ему просто не нужно. Не нужна была и месть. И он не подумал бы никогда до этого, что когда-нибудь ноги сами приведут его к этому месту. Что он все же найдет его, выскажет пару ласковых и обязательно заставит его вновь вспомнить, что случилось на той базе.       — Так и думал. — разочарованно добавил он.              Ян фыркнул. Ему чертовски хотелось добавить что-то едкое, что напомнит Дмитрию о всех прошлых ошибках, но он стоял с бесстрастным выражением лица, рассматривая разошедшиеся швы. Мысль о том, что их в скором времени придется зашивать вновь, нисколько не прельщала: он ненавидел иглы с того самого момента, когда в них появилась необходимость. Зашивание ран стало для него рутиной, но с каждым прожитым днем он ненавидел это занятие все больше — швы часто расходились, что было не очень-то приятно, а кожа отродий ощущалась такой же, как и в первые разы: отвратительно мягкой, тягучей и упругой, словно гнилая плоть. Если отпираться от ассоциаций, привыкнуть, конечно же, будет сложнее, потому каждый раз, когда он делал это, старался концентрировать внимание на других, более незначительных вещах.              Дмитрий остался стоять у ограждения. Ян тоже не спешил уходить, сейчас это было ему ни к чему. Он оставался здесь даже не из желания позлить бывшего генерала, а потому что ему самому, если так подумать, некуда было идти. Он пришел сюда лишь бы скоротать время, найти упоение в давно забытом прошлом. Вспомнить.              Придвинувшись к сетке на расстоянии вытянутой руки от генерала, Ян нащупал в кармане пачку и, вынув одну тонкую сигарету, поднес ко рту, зажав губами. Боковым зрением заметив, что Дмитрий пялится на пачку и на него самого. Стоило быть слишком глупым или никогда с ним не знакомым, чтобы не понять немой просьбы. Ян, не успев убрать пачку в карман, полез в нее за следующей. Протянув генералу такую же тонкую сигарету, поднес зажигалку сначала ко рту, потом небрежно бросил Дмитрию, безошибочно доверясь его реакции — тот просто не мог не среагировать.              — Я думал, ты бросил, генерал. — усмехнувшись, покачал головой Ян.              — Прекрати называть меня так. — ответил тот, подкуривая и вперив пустой взгляд в ряд могильных плит, расположившийся перед ними.              Ян уставился в ту же точку, что и он.              — Генерал? — позвал его тот, игриво ухмыляясь.              Зажатая губами сигарета дотлевала до фильтра — еще немного и ему обожжет губу. Но он не обращал на это внимания. Его взгляд был прикован к появившейся внезапно грузной фигуре, которая свысока смотрела на него с укором. И он уже догадывался, какой поток наставлений ожидает его. От Дмитрия никогда не ускользало любое его действие, которое тот считал неприемлемым. И хоть он и был всего лишь генералом, ненамного старше его самого, отчитывал его так, будто нашкодившего пасынка. Ян угрозы никогда всерьез не воспринимал, только сводил все к очередным шуткам.              Сигареты здесь были не редкостью — их передавали родственники, друзья, запихивая глубже в коробки с передачками. Солдаты умело прятали их, да и руководство не так сильно наседало по поводу этого — все равно бесполезно.              — Кто постоянно подкидывает тебе эту дрянь? — вместо упреков спросил он, кивнув на сигарету в его губах.              — Есть связи.              Поняв, что ничего, кроме очередного пафоса он не дождется, тот вздохнул, скрестив руки в излюбленном жесте.              Ян, стоя около задней стены здания, у запасного входа в раздевалки, выливал из сапог стекшую в них дождевую воду — после обеда ливень хлестал нещадно. Сейчас же после него осталось только небольшое скопление туч на горизонте. Стоя одной ногой на кирпиче около здания, казалось, специально для таких случаев сюда придвинутого, он поочередно тряс ими в воздухе, пытаясь как можно тщательнее избавить военные сапоги от воды.              Пронаблюдав за ним еще с полминуты, генерал подошел, резким движением выхватив сигарету из его губ, поднесся к своим и уверенно затянувшись.              — Пакость редкостная, — прокомментировал он, выдохнув дым и отбросив сигарету куда-то в стену позади них.              — А ты у нас прямо профессионал, — закатил глаза Ян, — Так и знал, что тебе понравится.              С каждой пролетающей перед глазами снежинкой, он все думал, какой бы найти повод спровадить Дмитрия. Или хотя бы уйти в противоположную часть кладбища.              Он ненавидел воспоминания, как либо, даже не напрямую, связанные с ним и всегда пытался их избежать, как избежать и самого его отряда. Он старался обходить все места, напоминающие о совместном времяпровождении, старался как можно реже выходить на Ротков, в котором, по слухам, и расположился его элитный отряд. Он делал все, чтобы навсегда вычеркнуть его из памяти. Но теперь, когда воспоминание само встретило его, будто ожило и восстало из тех забытых, деться было уже некуда. Только смиренно ждать, принимая его, как случившееся.              Докуривая сигарету, он лишь думал о том, могло ли быть по-другому? Воспринимал бы его сейчас Дмитрий не как отродье в человеческом теле, а как бывшего лучшего друга? Получилось бы спустя этих три чертовых года вновь вернуть все, как было раньше? Может, даже Павла бы удалось спасти, и он стоял рядом, живой, без единой выступившей черной вены на теле. Может, все воспринималось бы так же, как и раньше.              Возможно, он бы сам не был тем, кем является сейчас. Возможно, ему бы не пришлось склеивать себя самого, пользуясь только кожей отродий. Не пришлось бы стараться избавится от всех тех воспоминаний, которые все время нещадно преследовали его на каждом углу. Не пришлось бы воспринимать прошлого друга, как потенциального врага, к которому осталось только угасшее чувство ненависти. Не пришлось бы сторонится его и отряда, а может, даже и примкнуть к ним. Где-то в параллельной вселенной, может, все так бы и случилось. А может, не было бы и самого апокалипсиса и они бы даже не встретились. Но в любой другой вселенной их дружбу ждал бы определенно лучший исход, нежели в этой.              — Зачем ты пришел сюда? — безразлично спросил генерал, будто просто из-за возникшего молчания, нарушаемого только скрипом ржавых ворот.              «Знать бы самому, генерал» — пронеслось в голове.              Ян просто пожал плечами:              — К тебе такой же вопрос.              Дмитрий промолчал, и Ян уже подумал, что тот не нашел нужным отвечать, как он тихо пробубнил:              — Попрощаться.              Безразлично, словно эта встреча для него ничего и не значила, как и его нахождение здесь.              «Попрощаться»              Для Яна это отнюдь не причина: он давно простился.              Простился во время такой же холодной, суровой зимы.              Тогда он скитался по заброшенным домам, уцелевшим и еще не тронутым погодными аномалиями. Места, куда можно пойти не было. Ему некуда было идти. Однако об этом он старался не задумываться, иначе ценность самой собственной жизни тут же угасала прямо на глазах. Раз некуда пойти — значит, и в этом мире в тебе нет нужды, как и нет нужды в твоем прибывании где-либо. Снег лупил по крышам домов вместе с градом.              Он и не хотел бы возвращаться, будь у него этот «дом».              Шатаясь не от ветра, а больше из-за усталости от недавней битвы с отродьями, на его глаза попался открытый частный дом на окраине. Он посмотрел на шатающуюся, готовую вот-вот слететь с петель дверь безразлично, хотя любой другой бы смотрел на нее как на необычайную удачу. Дверь, подхваченная ветром, почти приветливо отворилась для него.              Выбора у него не было, как и другого места, куда бы он мог податься.              То был самый обычный дом, который попался ему первым после крушения базы. После первой драки с отродьями вручную, когда он только начал чувствовать силу, подбирающуюся к нему и постепенно осваиваемую мышцами тела. После смерти лучшего друга по вине одного человека. После железных тисков.              Непримечательный двухэтажный дом, в котором все вещи были раскиданы по углам. Видимо, прошлые жильцы покидали дом в спешке. Среди вещей, раскиданных около большого деревянного шкафа, он подобрал маску мима, рассматривая ее с усмешкой. Тогда он подумал, видимо, жильцы были актерами.              Примерив белую маску с черными вкрапинами у глаз около треснувшего пыльного зеркала, он понял, что так не может продолжаться бесконечно. Он не может бесконечно бродить по домам, драться с отродьями в бесконечных попытках заглушить боль. Нужно что-то менять. Но он едва ли еще тогда был готов к переменам.              Маска села на лицо, обрамленное с одной стороны шрамом на щеке, как влитая. И именно в тот момент он подумал: что, если и ему самому стать актером? Актерам всегда легко подстраиваться под обстоятельства. Что, если начать отыгрывать роль, ему не присущую? Что, если навсегда оставить все, связанное с прошлой, настоящей версией себя в прошлом? Замкнуть воспоминания о настоящих чувствах на замок, воспользовавшись новыми, которые будут применены им же в любой ситуации. Ведь воспоминания и слабость перед ними всегда тянут нас на дно. Однако сам он уже был на самом дне, остается только пробить его.              Так он и сделал.              В том двухэтажном доме со слетевшей с петель дверью остались все его воспоминания: о прошлых чувствах, о прошлом себе и о базе, от которой в его сознании теперь остались лишь одни обломки.              — Ты не можешь просто так взять, и забыть о том, что сделал. — строго покачал головой Ян, не смея даже поднять взгляд и взглянуть в лицо генерала. Он чувствовал, как от воспоминаний внутри закипает злость. Давно забытые, запертые на замок эмоции вновь возвращаются с двойной силой при всех воспоминаниях, вернувшихся при встрече с ним. Он невидящим взглядом смотрел в режущую глаза белизну снежного сугроба, завалившего крайнюю могилу.              — Я никогда и не забывал, Ян. — генерал поднял голову, сделав последнюю затяжку и щелчком отправив сигарету в близлежащий сугроб.              Он обращался к Яну не как к подчиненному, врагу или монстру, коим, как думал Ян, он всегда являлся в его глазах. Он обращался к нему как к человеку, который мог его понять. От таких, похожих на искренность, слов генерала, внутри него что-то пошатнулось. Что-то давно уже забытое, запертое. Все это время он успешно избегал всех тех воспоминаний, преследовавших на каждом углу. Но встретившись со всеми ними случайно, в открытую, они вновь разом обрушились на него.              Ян сделал последнюю, едкую затяжку, вероятно, обжег пальцы. Однако ничего не почувствовал, как в принципе и всегда.              Встретившись взглядом с Дмитрием, пристально за ним наблюдавшим, он попытался понять, лжет ли он. А тот определенно ему врал. Он забыл. Не мог помнить сделанное в прошлом и жить дальше, как ни в чем не бывало. Он отпустил, оставив все в прошлом, у него получилось сделать то, для чего Ян предпринимал попытки ежедневно. Просто так взял, и отпустил. Будто ни в чем не бывало. Только сейчас, встретившись с собственным воспоминанием в лицо он вспомнил. И соврал.              — Нет, ты забыл об этом. — сжимая потухающий фильтр в руках, процедил он. — Ты забыл, и пытаешься сделать вид, что помнишь и не отпустил. Тебе все всегда давалось легко, генерал. Как и просто взять и забыть о его смерти. Только вот я ни на секунду с того момента об этом не забывал. Протягивал эти воспоминания с собой через года. Они ежедневно и еженощно давали о себе знать. Затягивали в те самые тиски, в которых ты оставил своего друга умирать.              Друга. Как самонадеянно это прозвучало.              Возвращаясь с задания он только и думал о том, как бы скоротать часы где-то за перекуром, сбежав от мамочки-генерала. Все разошлись по своим корпусам, а этот, самый маленький и последний корпус почти всегда пустовал. Неплохо было бы прихватить с собой Павла, отсидеться в тени и потом найти генерала, доложить обо всех успехах так, словно они самые отважные и правильные во всем училище. Перспектива не самая плохая.              Встречаться с кем-то больше не хотелось, и он направился в пустующий корпус, избегая лишних глаз. Именно там сейчас и должен был находиться Павел. Он всегда приходил раньше всех, нигде не засиживался и всегда следовал расписанию, не говоря о самом Яне. Тот хоть и не любил отлынивать, строгие порядки не хотел соблюдать.              Так и не встретившись ни с кем по пути, он продолжил путь в корпус, оглядываясь по дороге, чтобы никто, в частности генерал, не проследил за тем, куда он направлялся.              Распахнув тяжелые двери в корпус, он почти столкнулся с генералом. Дмитрий вопросительно-недовольно на него посмотрел.              — Где ты уже шлялся?              В его голосе не прозвучало злости, просто шуточный упрек. Тот и так знал, что он просто отсиживался где-то в свободное время. Везде, но только не там, где положено.              Ян почти перебил его:              — Генерал, какая встреча! Что ж, следовало бы доложить Вам о наших успехах…              — Не утруждайся, — вздохнул он.              Ян знал — сейчас в голове генерал перебирает все ругательства, покрывая ими его взбалмошенный характер.              — Мне уже доложили. — продолжил он.              Так и так. Ян уже разворачивался, и собирался было идти в корпус, наконец отыскать порядочного Павла и рассказать ему о неожиданном столкновении с генералом в дверях, своих геройских отмазках о том, почему его все это время не было в корпусе, как генерал, выставив руку и преградив путь, окликнул его:              — Ян.              — А? — переспросил он недовольно, надеясь услышать в ответ очередное поручение или же наставление, для которых, как он подумал, генерал как раз-таки подыскал подходящее время.              — Вы молодцы.              Ян, совершенно не ожидавший, что генерал расщедрится на подобную мелкую похвалу, застыл, удивленно прохлопав глазами. Дмитрий же, увидев на его лице замешательство, потрепал того по волосам, взъерошив их. И впервые за долгое время на его лице заиграла улыбка. Улыбался генерал крайне редко, видимо по всему думая, что остальным генералам это было не присуще. Но здесь Ян полностью опешил, разглядывая эту улыбку.              Недолго помявшись, бросил неуверенное:              — Ага.              И скрылся в дверях длинного коридора, на что Дмитрий, хмыкнув, удалился в противоположном направлении.              Как можно остаться незнакомцами после столького, пережитого вместе, втроем? Пожалуй, на этот вопрос ему никогда не найти ответа. Даже после стольких жалких, отчаянных попыток. Ян никогда не понимал предательства, но множество раз чувствовал его, в особенности от самых близких ему людей. После такого кажется, словно весь мир предал тебя. Но он постоянно убеждал себя в том, что ему плевать. Пусть предают, сколько душе угодно, теперь он узнал что это, почувствовал предательство собственной шкурой, адаптировался к нему. Теперь он точно знал, что так близко к себе не подпустит ни одного человека более. Но каждый раз просчитывался, и сейчас, стоя по голень в снегу, думал, где он за все это время, за все эти прожитые в одиночку три года, мог просчитаться.              — Ты не можешь знать, что я чувствовал все эти чертовы три года. — со слышимой в голосе злостью начал Дмитрий. — Ты не мог знать, как я винил себя все это время, как я им дорожил…              — Если бы ты действительно дорожил им, ты бы не выстрелил тогда! — вскричал он.              Ян, смотря на него с огнем ярости в глазах, подойдя, схватил его за грудки.              — Хоть ты и не выстрелил в меня тогда, ненависть в твоих глазах ощущалась как медленно вонзаемый нож в спину. — Ян, удерживая холодный взгляд на лице Дмитрия, продолжил говорить медленно, словно разжевывая каждое слово, которые все это время, все эти три года оставались невысказанными. — Ты думал, я не пытался понять твоего поступка? Пытался. Но каждый раз все мысли сводились к одной: как же я тебя ненавижу.              — Сейчас твои чувства взаимны, — отрезал он. — И именно ты из нас двоих сейчас зашиваешь раны плотью отродий. Ты ничуть не изменился.              Ян почувствовал, как дернулась рука генерала. Он, вытянув руку, сцепил пальцы на его горле.              — Как и ты, генерал. — прохрипел он.              Хватка становилась сильнее: Ян чувствовал, как в горле встал ком из слов ненависти к нему, но не одно из них так и не вырвалось наружу. Дмитрий смотрел на него испытующе — пытался выцепить на его лице хоть какую-то эмоцию или, скорее, понять, кто перед ним: бывший друг или все же потенциальная угроза. Но на его лице за все это время не проскользнуло ни одной настоящей эмоции. Ян и сам уже давно не знал, кто он на самом деле.              Хватка ослабла, но рука Дмитрия так и осталась на его шее.              Он продолжал всматриваться в его лицо. Голубые глаза пытались выцепить в нем хоть один намек на его человечность. Но то, что он искал, в Яне давно уже было утрачено. Ян ненавидел тот факт, что этот человек знал его еще три года назад. За эти три года от него настоящего осталась только оболочка — тело, которое все еще имеет черты лица того Яна, которого он встретил на базе в первый раз. Которое имеет те же привычки и, возможно, с виду, то же телосложение. Но за этой оболочкой кроется иное лицо. Маска будто приросла к его лицу и стала неотъемлемой частью его составляющей. Она срослась с ним. Для него вошло в привычку нацеплять ее, никогда больше не показывать настоящие эмоций, которые крылись за ней. Для него вошло в привычку просто существовать. Дмитрий был тем, кто знал его еще живым. Человеком. Который может выражать свои чувства и эмоции, несмотря на то, каким должен быть порядочный военный во всеобщем представлении, он шутил, смущался, говорил и делал то, что думает. Сейчас перед ним нечто, что всем отличается от того Яна. Он сам это понимает, потому и опасается, не в силах подступится ближе.              На секунду в его взгляде опять промелькнуло нечто, не похожее на ненависть. Будто в вечно холодных голубых глазах треснул лед. Но они смотрели так же опасливо и осторожно, словно каждое его действие могло повлечь за собой необратимые последствия, превратится в то, за что он будет винить себя до конца дней. Дмитрий опасался повторения прошлых событий. Того, что чувство долга и собственные предрассудки могут превратиться в необратимые последствия. Ян это видел, но не придавал особого значения. Будто Ян в его глазах представал сразу в двух обличиях: в лице бывшего лучшего друга, с которым, может, и не все может быть потеряно, и в лице монстра, давно поглотившего его бывшего друга. Ян и сам не знал, кто Дмитрий для него сейчас: враг, которому хочется отомстить или бывший друг, который и сам видит в нем кого-то кроме монстра.              Ян, сведя брови к переносице, ждал следующих его действий. Но он, видимо, ответно ждал действий от него же и пытался их предугадать. Невозможно было прочесть эмоции на лице Яна, которые глухо заиграли внутри, наполняя его с каждой проведенной здесь минутой все ощутимее.              Ворон все так же следил за каждым их действием, не сводя глаз. Но они оба замерли, словно каменные изваяния. Их лица оказались на расстоянии ближе, чем могло бы показаться на первый взгляд. Еще немного и горячее дыхание опалило бы покрасневшую то ли от холода, то ли от такого расстояния между телами щеку. На секунду Яну показалось, что все перед ним — нереально. Дмитрия здесь нет. Воспаленный уставший мозг, совсем оледенев от такого холода, просто нарисовал его образ. Это просто его галлюцинация, силуэт, нарисованный сознанием по памяти. Мозг решил напомнить ему о таком человеке, как Дмитрий, и все это время он находился на кладбище в одиночестве, ведь вряд ли еще кто-то посмелится прийти сюда в такой мороз. Но рука, легшая на его шею, обхватившая и застывшая на том самом месте теплила кожу, человеческое тепло на расстоянии полуметра давало о себе знать и расползалось, словно окутывая, только сейчас Ян осознал, на каком расстоянии от своей «галлюцинации» находился. Однако для правды все складывалось слишком сладко.              Ян, несмотря на то, что мозг всячески отговаривал его делать это, сократил расстояние между ними, окинув генерала перед собой цепким взглядом с ног до головы, дабы убедится в том, что он реален. Но перед глазами четко прорисовывался каждый сантиметр его тела. Его вопросительный взгляд, каштановые волосы, голубые глаза, смотрящие на него вопрошающе и пытливо пытающиеся выцепить каждую, проскользнувшую на его лице эмоцию, даже его едва заметный шрам на верхней губе. Он реален, перед ним тот самый Дмитрий, которого он знал три года назад. Сейчас же Ян не знал о нем ровным счетом ничего, как и Дмитрий о нем.              — Ты ничего обо мне не знаешь. Теперь. — высказал он.              — А ты даже и не позволяешь узнать. Вечно скрываешься за этой дурацкой маской. — его взгляд опустился ниже, он кивнул на карман его пальто, из которого выглядывала маска охотника.              — Знаешь, я тебя ненавижу. — вдруг сказал Ян, заставляя Дмитрия поднять взгляд. — Ненавижу даже сейчас. В эту самую минуту.              Но перед тем, как Дмитрий собирался сказать что-то еще, в конце концов, скорее всего, ответить взаимностью, Ян мазнул взглядом по его губам, которые так давно ему улыбались. Вспомнил руку, которая так сжимала его шею особо не надавливая, но будто в любой момент готовая вновь стиснуть или прижать, не давая возможности вырваться из хватки. И которая так же легко трепала его по волосам несколько долгих лет назад, крепкая но, казалось, всегда теплая. Его рука была другая, и ощущалась, скорее всего, совсем иначе. Потому как пальцами он не чувствовал ничего, а она будто оледенела. Покрылась инеем и в нем же утонула, неспособная чувствовать тепло своими руками.              За грудки Ян притянул его ближе, сокращая оставшееся расстояние между ними. Дмитрий сжал руку, подумав, что тот опять предпримет попытку напасть на него как-либо или выплюнуть прямо в лицо все то дерьмо, что копилось в его сторону годами. Однако его ожиданий Ян не оправдал и не собирался оправдывать.              Голубые глаза сверкнули в немом ожидании.              — Я забыл тебя. — прошептал Ян ему в губы.              «Забыл и ни секунды не хотел вспоминать о тебе. А мысли и вовсе укрепляли мою ненависть»              Ян последний раз посмотрел в его глаза, прежде чем притянуть к себе и прижаться губами к его губам. В ту минуту он не увидел в них ни единого намека на былые чувства, о которых так трепался генерал: ненависти, недоверчивости или отвращения. В них будто отражался белеющий снег, скапливающийся под их ногами. Отражался и угасал, возвращая фокус на фигуру перед собой. В тот же момент Ян подумал: что тот мог успеть выцепить в его лице, в его глазах? Какие эмоции могли отразится в нем же?              Поцелуй вышел жадным. Таким, словно Ян им пытался почувствовать нечто, что все это время было недоступно для него, под запретом. За всю свою жизнь он целовал не столько уж многих людей. Но мог поверить, что будь на месте генерала любой другой, поцелуй получился бы совершенно не таким. Они никогда и не целовались до этого, но Ян скучал по его губам так, словно много раз пробовал их на вкус. А он правда скучал, каждый день не замечая за собой этого. Он не замечал того, как ненавидел его. Ненавидел и любил одновременно. Он скучал не только по этим губам, но и по всему генералу. По его строгому взгляду, крепким теплым рукам и столь мягким волосам. Сейчас, прижимаясь своими губами к его так, словно изголодался по этим ощущениям, он подумал, что никогда не знал, какими на самом деле являются его волосы. Вторая рука поднялась ближе, пройдясь по мокрому от снега пальто, вцепилась в затылок, трогая волосы. И правда такие, как он себе представлял — мягкие и редкие, прямые.              Он был готов ко всякой реакции Дмитрия, к тому, что тот оттолкнет его, ударит или и вовсе назовет «ненормальным», но тот прижимался к нему в ответ. Прижимался теперь даже сильнее его самого. Ян не успел удивится его реакции. Он толком не успел подумать, что в принципе собирался делать. Не успел обдумать ни последствий, ни реакции собственного организма на эти действия. Не успел обдумать, почему он вообще решился на это? Но мозг не хотел думать, сопротивлялся самому себе же, выталкивая в этот момент все вопросы, которые возникали. Ян полностью поддался ощущением, желая запомнить как можно больше, ведь такой шанс не может выпадать каждый день.              Дмитрий целовал напористо, будто разделяя его желания. Ян, согласовавшись с ним мысленно, чуть отстранившись, но не давая отстранится ему самому, вновь прильнул к нему, облизнув языком его нижнюю губу и дотронувшись своими губами до едва заметного шрама над верхней. Тот, видимо, также как и Ян не осознавая, что делает, доверился ему. И позволял делать все, что он хочет. Вернувшись к нижней губе и чуть оттянув ее зубами, попробовав на вкус, Ян протолкнул язык глубже, желая узнать все, что до этого момента было для него недоступно. Его самого словно обдало жаром, а все остальные ощущения сместились, уступая место новым, более приятным и таким желанным. Он перестал чувствовать холод и колючий снег под ногами. Перестал чувствовать все лишнее, кроме тела напротив.              Дмитрий повторял его действия, нежно проводя пальцами по его шее, притягивая таким образом к себе ближе. И с каждой пройденной минутой Ян убеждался, что все больше теряется в ощущениях. Нахлынувшие чувства было не передать словами, но в этот момент Яну это было и не нужно. Он скучал по этим прикосновениями и жаждал их только от одного человека, стоящего напротив и прижимающегося к нему всем телом. Эти прикосновения ощущались как глоток воздуха, хоть в сию минуту его же было не совсем достаточно. Ощущались как нечто новое, совершенно незнакомое, но столь родное, что хотелось теряться в них, этих нежных прикосновениях, которые на первый взгляд не были доступны человеку напротив него. Ян и подумать не мог, что он может быть таким аккуратным и нежным. Эти два слова совершенно разнятся с образом генерала.              Они то отодвигались друг от друга, набирая в грудь побольше воздуха, то вновь льнули друг к другу, словно не могли надышаться друг другом. И это действительно было так: каждый из них осязаемо чувствовал это.              Они не замечали ничего вокруг себя, даже минуты бежали с бешенной скоростью, однако время — последнее, что сейчас было важно для них. Казалось, в этом месте время специально остановилось для них, уступая место ощущениям. Каждую минуту они оба растягивали как могли, становясь невластными над своими телами. Они не могли до конца узнать друг друга этими поцелуями, но оба знали — этого сейчас было достаточно. Всякие слова здесь были лишними, они отошли на второй план. Ими можно будет воспользоваться и потом, но возможность вновь прочувствовать друг друга не будет подворачиваться им каждый день, а возможно, больше никогда и не подвернется. Никто из них не знал, что будет дальше и чем закончится этот день. Чем закончатся их действия и их совместное время, отведенное для них обстоятельствами или судьбой.              Вдруг отстранившись от Яна, Дмитрий, посмотрев тому в глаза, на выдохе проговорил:              - Прости меня.              Эта фраза вырвалась у него почти случайно, Ян знал. Сам он тогда, разгоряченный и вряд ли соображающий едва ли придавал своим словам обширное значение.              Рука Яна сползла с его волос, на долгое время запоминая эти чувства при прикосновении к ним.              В вышине над ними пролетел ворон, давно уже вспорхнувшись с могильной плиты. Ян поймал кружащееся и медленно опускающееся в воздухе иссиня-черное перо, повертев его в руке. Присев на ограждение ворон каркнул, давая о себе знать.              — Ты так и не понял, перед кем извиняешься. — хмыкнул Ян, разглядывая его раскрасневшееся лицо. — Мне ни к чему твои извинения.              Ян знал, что запомнит этот момент. Запомнит всего Дмитрия и всегда после будет скучать по этим прикосновениям, которые станут для него новым воспоминанием о генерале. Эти прикосновения в принципе станут для него чем-то новым. Чем-то роскошным, чем-то, что, возможно, он больше никогда не сможет себе позволить. Он знал, что и Дмитрий тоже запомнит и будет хотеть от них избавится, но они будут преследовать его даже самыми темными ночами. Ян знал о том, что он будет скучать.              На его лице в последний раз заиграла полу-ухмылка. Нацепив маску вновь и развернувшись, он оставил тихое кладбище позади, за спиной. Он сделал то, зачем пришел. Он вспомнил. И для него этого было более чем достаточно.              Дмитрий, наблюдая за его спиной, удаляющейся в снежной дымке знал, что он вернется. Они пересекутся, как пересеклись бы в тысячах других вселенных. После всего вспомненного не могло быть иначе.