Поцелуи на соленой кожеце

Студия опустела, остались только они – Хосок и Чонгук. Зеркала, еще дрожащие от недавней энергии, отражали их усталые фигуры. Воздух был густым от пота и усилий последнего сложного пассажа. Чонгук, свалившись на прохладный линолеум, раскинулся звездой, грудь вздымалась часто и глубоко. "Хён... Воды..." – выдохнул он, даже не открывая глаз. Голос звучал хрипло и капризно. "Терпи, малыш, терпи," – Хосок, сам блестящий от пота, но все еще бодрый, как вечный двигатель, подошел к рюкзакам. Он достал две бутылки с водой, конденсат тут же выступил на пластике. "Держи." Чонгук с трудом приподнялся на локте, жадно схватил бутылку и начал пить большими глотками. Вода стекала по его подбородку, шее, впитываясь в мокрый вырез футболки. Он допил почти половину, тяжело вздохнул и снова плюхнулся на пол. "Аааах... Так жарко..." – заныл он, закрывая глаза рукой. – "Я растаю, честное слово. Весь мир – сауна. Ноги не слушаются. Руки... руки вообще отдельно существуют. Устал, смертельно устал, хён." Хосок, присев рядом на корточки, наблюдал за ним с нежностью и легкой усмешкой. Его собственные мышцы горели, но вид Чонгука – такого измотанного, такого искреннего в своем нытье – вызывал волну нежности. Он отпил из своей бутылки, поставил ее и скользнул взглядом по лицу младшего: влажные ресницы, блестящий лоб, капелька пота, застрявшая в ямочке над губой. И вдруг, без предупреждения, Хосок наклонился. Его губы коснулись мокрого виска Чонгука. Легко, быстро. Потом – уголка брови. Следующее прикосновение – к соленой щеке, прямо над скулой. Чонгук вздрогнул и открыл глаза, широкие от неожиданности. "Хён?!" – вырвалось у него. Хосок не остановился. Он продолжил свой 'обстрел': кончик носа, вторую щеку, подбородок – везде, где только мог найти теплую, влажную кожу. Каждый поцелуй был быстрым, как бабочка, но настойчивым. "Хосяяяя!" – Чонгук попытался отодвинуться, но сил хватило только на слабый протестующий жест. Лицо его покраснело еще сильнее. "Прекрати!... Я же весь вспотевший! Липкий! Противный! Нельзя целовать вспотевших людей! Это... Это антисанитария какая-то!.." Его нытье достигло нового, почти визгливого уровня. Он морщил нос, пытаясь увернуться от очередного поцелуя, но в его глазах, сквозь усталость и притворное отвращение, читалось что-то теплое и смущенно-радостное. Хосок наконец остановился, его глаза сверкали озорством и нежностью. Он поймал запястье Чонгука, не давая ему окончательно сбежать. "А что, по-твоему, я должен делать?" спросил он тихо, его голос был низким и теплым, как мед. "Смотреть на своего парня, который лежит тут такой милый, весь красный, носик морщит, и не целовать? Это выше моих сил, Чонгук-а." Он снова приблизился, но на этот раз его губы мягко прижались не к щеке, а к уголку рта Чонгука, игнорируя капли пота. "Мой вспотевший кролик самый сладкий. Соленый, горячий, уставший... но сладкий." Чонгук затих. Его протестный визг сменился смущенным бормотанием. Он больше не отстранялся. Щека все еще горела, но теперь не только от усталости. "Это нечестно..." пробормотал он, но его рука невольно потянулась к рукаву Хосока, цепляясь за мокрую ткань. "Ты используешь мою слабость." "Использую" беззастенчиво согласился Хосок, его пальцы нежно вплелись во влажные волосы на затылке Чонгука. "И буду использовать. Пока ты не перестанешь ныть и не согласишься, что поцелуи Хосока – лучшее лекарство от усталости." Он снова поцеловал его – уже в губы, коротко, но твердо, перекрыв любой возможный ответный ныть. Чонгук фыркнул, но уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку. "Ладно..." сдался он, прижимаясь лбом к плечу Хосока, игнорируя влажность ткани. "Но только если после этого мы пойдем домой. И кондиционер. На максимум." Хосок рассмеялся, его смех прозвенел в тишине студии, смешавшись с тяжелым, но уже более спокойным дыханием Чонгука. Он обнял его крепче, чувствуя, как горячее, потное тело младшего постепенно расслабляется в его объятиях. "Договорились, малыш. Домой. Кондиционер. И, может быть... еще несколько поцелуев. Несмотря на пот" – прошептал он ему в волосы. И Чонгук, уже не в силах ныть, лишь крякнул что-то невнятное, что на его языке означало: "Ладно уж, целуй, раз такой настырный." Соленость пота на его коже вдруг перестала иметь какое-либо значение.