Реванш неумелого волкодава

Он сидит на ней и трётся промежностью об её ноги. Руками же играется с грудью, которая, будучи более не стеснённой тюремной робой, была полностью оголена и представлена ему в распоряжение. Мнёт, массирует, раздвигает, сводит обратно и жмёт друг к другу. Как ребёнок, впервые взявший в руки капитошки. Котоко тошно от его неподдельного веселья. Засранец радуется, чёрт возьми! Заимев невиданную ранее игрушку, пытается вынести из нового опыта максимум. Свой грязный рот использует, чтоб подавлять её недовольные возгласы. Пробирается языком по самое горло. Сейчас стошнит. Намордник, который бы помешал сему мерзкому действу случиться, увы, снят. Без понятия, какими уговорами у него вышло выпросить разрешение на всё это у Эса (или, может, всё рогатый кролик постарался?), но лучше бы его послали нахуй. Впервые опечалена тем, что её лицевые путы больше не при ней. С другой стороны, они служили защитой не для неё, а для других — так как та в прошлом слишком распоясалась. Так что стоило Котоко проявить настойчивость в отказе поцелуя, а не рассчитывать на спасательную копну металла и ремней, она ведь может. Но дело в том, что сколько бы та не кусала чужие губы, язык, нос, подбородок, да даже щёки, парень напротив упрямо продолжал лезть к ней за очередной порцией истязаний. Так что она в итоге просто сдалась. Её руки, что раньше были сцеплены спереди и покоились в относительно комфортном положении, сейчас жутко ныли — так как были заведены за спину и просунуты в прорезь между сидушкой и спинкой стула. Того самого стула, к которому этот мелкий ублюдок её привязал верёвкой. Наконец он отвлёкся от того, чтобы насиловать её рот, и принялся снова забавляться с грудью — в этот раз ещё и языком. Своим мерзким, грязным языком… он обводит один сосок, потом другой. Посасывает, покусывает, первый теребит рукой. Левой. А вот правой лезет к себе в штаны. Неужели наконец решил приступить к главному? Всё также сидит на ней, словно приросший к бусине на её округлостях, надрачивает в такт посасываниям. Потом медленно сползает с её ног, встаёт, стаскивает с неё ещё и нижний предмет одежды, приподнимает бёдра, кладёт голени себе на плечи. Удивлённо косится вниз и спрашивает самым обезоруживающим тоном: «А ты почему ещё не мокрая?». Действительно, почему… Правильный вопрос — а должна? Или эти неловкие потуги с её бюстом и устами были своеобразной прелюдией, призванной возбудить её? Какой смешной. Одной приподнятой брови и немого взгляда хватило, чтобы рыжее уёбище потупило смущённо голову. — Ну и ладно, справлюсь и так… — пробубнил он и грубо вошёл в её нутро наполовину. — Куда же ты, долбаёб, насухую?! — сопроводившие это действие впервые произнесённые ей за их сегодняшний уикенд слова. Позор позором, но позволять этому недоразумению порвать себя как-то не особо хотелось. Устало вздохнув она начала раздавать указания: «Растяни меня пальцами, предварительно смочив их слюнями. Это поможет и «намокнуть», и мышцы нормально к проникновению подготовит». — Как же ты заебала поучать… Амгх, ладно! — выпалил он в ответ. Вот только решил он воспользоваться не своим ртом и не своими слюнями, а её. Ну конечно, кто бы сомневался… Этому жалкому ничтожеству нужно было унизить её по полной программе. Как бы она хотела эти маленькие жилистые пальчики, что он тянет к ней в пасть, отгрызть к чертям собачьим, а потом затолкнуть ему самому в глотку. Впрочем, Котоко на данный момент не было особо смысла пререкаться. Он всё равно добьётся своего — ведь она всё ещё привязана корпусом к стулу. Не сбежишь и отпор нормально не дашь. Так что она просто открыла пошире рот и предоставила дальнейший выбор действий парню напротив. Фута сначала даже растерялся — ждал, наверное, хоть какого-то её участия, но сегодня он этого не дождётся. Так что ему пришлось самому проникнуть в полость между её приоткрытыми челюстями, неловко пошарить там, опечалиться, вытащить свою жалкую худощавую ручку и засунуть её уже в свой рот, облизать как следует пальцы — и поднести к нижнему входу нахальной «волчицы». Та, закончив наблюдать за всей этой нелепой сценой, лишь самодовольно хмыкнула, расплывшись в надменной улыбке. Но только она немного расслабилась, удовлетворившись наконец привычным видом этого чмырика напротив — неуверенным и смущённым, сменившим маску восторженности и маниакальной увлечённости, так, казалось бы, ему несвойственной, — он быстро заново собрался и резко вставил два хорошо смоченных пальца в её влагалище. Дьявол. Это произошло слишком внезапно — из-за чего она издала порывистый вздох, сдавленный тут же, как только вернулся контроль над собой. И над ситуацией тоже. Да, он всё ещё за ней. Потому что Фута — жалкий, никчёмный Фута — так и не смог оправиться после секундного позора. Даже будучи собравшимся, неуверенность мелькает в его глазах. Но тот всё равно упрямо продолжает пытки. Медленно, сосредоточенно растягивает её под руководством самой Котоко, вставляет уже немного опустившийся член, старается привыкнуть к ощущениям. Для него это впервые. Котоко даже жаль его немного. Как-будто не он — тот самый чокнутый религиозный фанатик, пришедший изнасиловать её на благо секты, чтобы та родила им какого-то «священного ребёнка». Это воспоминание невольно пробуждает в памяти предшествующую сему действу сцену. Фута вальяжно закатывается к ней в комнату, смотрит заносчиво, сообщает о данном ему от его религиозного лидера поручении, заявляет, что выбрал в качестве избранницы её. Пытается убедить, что это благое дело, честь, что Котоко вообще благодарна быть ему должна. А потом невзначай добавляет: «Хотя я тут и ради высокой цели — думаю, мы оба понимаем, что можно получить от данных обстоятельств и некоторое удовольствие, не так ли?» Говоря это, он будто подразумевал, что наслаждаться происходящим они будут вдвоём. Но теперь стало абсолютно ясно, что, кроме как удовлетворением своих желаний, ничем больше обременяться он не станет. В любом случае, возвращаясь к происходящему, да, даже в связанном положении, на убогом, чуждом ей члене, Котоко всё равно чувствует своё превосходство над этим никчёмным нытиком. Он тоже это чувствует — пытается перехватить контроль. Затыкает ей рот рукой, понемногу ускоряет темп. Сбивчивые, рваные, резкие движения. Ему ещё учиться и учиться. Сопляк. И неважно что они ровесники, Котоко этого совершенно не чувствует. Ох. Рука, закрывающая рот, протолкнулась внутрь. Мальчик опять решил поиграть с её языком. Очаровательно. Нет, всё же ей сложно воспринимать его серьёзно даже сейчас. Так пыжится, старается выжать из себя всё, на что способен. Толкается глубоко, движется быстро, издаёт какие-то отчаянные звуки, рискующие в скором времени перерасти в плач. Раскраснелся так, что Котоко всерьёз начала беспокоиться, что придётся его здесь откачивать. Какая бы была жалкая смерть. Умер, пытаясь восстановить своё ущемлённое эго. Котоко уверена, что дело не только в религиозных помыслах — он был оскорблён тем, как она его профистинговала своим кулаком перед вторым этапом суда над ними. Она помнит, как тот извивался в её руках, как пытался безуспешно отползти или ударить, и при этом всём он умудрялся стонать, как течная сука, словно от своих унижений получая некое подобие извращённого удовольствия. А ещё он рыдал. Очень много рыдал и звал всё время на помощь. Как будто до его ничтожного существа кому-то было дело. Из-за его припадков, правда, на долю секунды Котоко даже стало жаль этого бедолагу. Но она всё равно не прекратила его страдания, даже преумножала их по мере усиления потока слёз и причитаний, добавляя к внутренней пытке ещё и пытку внешнюю. Ударяя со всей силы локтём по спине в районе груди, например, покуда не услышит характерный хруст костей. Или пнув разворошённое, бессильно лежащее тело в голову — прямиком в сочащийся утихающими каплями глаз, — когда её оттаскивали сильные мужские руки от этого утырка. И на то всё была необходимость: она старалась показать всеми возможными способами, какое же он отребье и какое отношение заслуживает после совершённых им действий. Что же — он наверняка считает, что и сама Котоко всё это заслужила. Его дело, ей всё равно. В отличие от Футы, непоколебимая воительница не издаёт ни звука — только редкие вздохи, спокойные, умеренные. И лицо покраснело лишь немного. Держит себя в узде, показывать слабости перед этим жалким созданием она не собирается. Кажется, он на пределе. Как быстро. Котоко едва ли слегка возбудилась от его неумелых толчков. Что ж, придётся, видимо, помочь себе самой. Но это после. После того как она вышибет из него всю эту дурь. Она правда не представляет, как это сделает, учитывая её вердикт и то, что ни Эс, ни этот чёртов рогатый кролик больше свободно ей разгуливать не позволят. Но ладно — она придумает что-нибудь сама. Выбьет почву из-под ног у выблядка, когда тот закончит и попытается её вернуть в прежнее состояние. Он сейчас такой задохлик — больше, чем обычно. Она справится. Фута как раз заканчивает на этих её мыслях. Толкается особо глубоко, руками цепляется за её плечи, скулит как псина и впивается ей в шею. Паршивец. Щенок недоделанный. Вот бы эти его кривые уродливые зубики выбить все до единого. Какое-то время он пытается отдышаться — о том, чтобы довести до пика девушку под ним, даже не додумывается. Только сидит, тычется носом в шею, небось думает, как бы ещё пометить, да наглаживает плечи. Потом, оклемавшись, выходит, натягивает штаны и поглядывает краем глаза на учинённый беспорядок. Он… кончил в неё. Эта облезлая тупорылая шавка посмела кончить в неё, окропив её нутро своим гнилым семенем. Господи, она перегрызёт ему глотку, если сможет как-то избавиться от пут. А Фута стоит довольный — гордится своими незаурядными подвигами. — В принципе, чтоб зачать богоподобное дитя, принятой тобой спермы должно хватить, да же? Котоко ничего не ответила. Только сидела, испепеляла его ненавидящим взглядом. — Ну что ж, тогда от остального я могу помочь тебе избавиться. Не надо благодарности — ты мне тоже сегодня не хило услужила, — проговорил он, усмехнувшись. А потом, точно словив очередное помутнение рассудка, залился таким мерзким истеричным смехом, что Котоко чуть наизнанку не вывернуло. Потом встал коленями на пол, оказавшись головой на уровне её паха, и начал неспешно вылизывать промежность. Что это — естественная нужда в пресмыкании более сильному зверю, которая наконец проступила наружу, стоило пелене обиды спасть, или же, наоборот, попытка ещё больше её унизить, — Котоко не знала. Но поиски понимания смысла происходящего больше не занимали её голову так, как осознание представившейся возможности. Она может… Да, она может расквитаться с ним раз и навсегда. Да, куда более быстро и менее болезненно, чем она хотела бы всё для него устроить, — но, учитывая все имеющиеся обстоятельства, у неё нет права медлить. Так что, пока её бестолковый мучитель тщательно вымывал её изнутри, она приподняла ноги и стиснула их в крепком захвате на шее этого возомнившего о себе невесть что придурке. Он корчился и барахтался, но всё тщетно — всё тело Котоко сплошная натренированная мышца, не дающая и шанса на возможность избежать своей расплаты. Она слишком долго работала над тем, чтобы сделать из себя идеального несущего возмездие зверя, карающего таких падших, как Каджияма Фута. Так что всё, что ему оставалось, — обмякнуть и повиснуть торсом и головой на стуле. Теперь время Котоко отдышаться и прийти в себя. Но не успевает и одна мысль в её голове пролететь после случившегося, как она чувствует жгучую боль в районе живота. Опустив взгляд, она замечает лезвие, торчащее из её брюха. А на ухо тем временем стоящая позади фигура шепчет холодным, скребущим голосом, пронизывающим до костей: «Гнилое чрево не способно породить богоподобное дитя». Котоко понадобилось время, чтобы опомниться и узнать голос говорящего, так как тот сильно отличался от того, каким он был в их последнюю встречу. Амане… такое же ещё дитя, которому по-хорошему не следует думать о подобных вещах, — сильно изменилась. Милграм сломал её окончательно, когда довёл до идеи создания собственного культа. Теперь она тоже взяла на себя бремя карать неугодных, правда, руководствуясь принципами куда более бредовыми. По крайней мере, так считает Котоко. А о том, насколько спорные её собственные взгляды, конечно, вопрос даже не стоит. В любом случае, именно в соответствии с ними Амане и поступила. Покарала «злодея». Злодея в рамках её мироустройства. Покарала её за то, что она не справилась с возложенной на неё обязанностью. Теперь придётся искать ей замену. Как и своему верному последователю. Какая морока… А от этих двух не оправдавших ожидания тел нужно попросить избавиться их непутёвого надзирателя. У самой же Амане ещё много других дел — новый благочестивый мир сам себя не построит! И пока она размышляла над тем, кого ещё можно приспособить для сорвавшегося сегодня ритуала, под звук её медленно удаляющихся шагов постепенно утекала жизнь одного из тех самых «неугодных тел».