Пора вернуться

      Мальчишка вертел головой так, что отросшие вихры хлестали его по щекам. Он непрестанно прикусывал большой палец и притопывал ногой, раздумывая, куда им идти. Серый видел немало провожатых через леса, а мальчишка ловко вторил их привычкам: хмурил брови, гладил деревья, будто искал на них метки, всматривался в лесную подстилку, тормоша её ногой, бормотал под нос извечное: «Вот-вот, от дуба прямо, да на пригорок, пока редкие сосны не встретятся, а там к холму, что на птицу похож, к вечеру доберёмся уже». Только говорил он это почти у каждого мало-мальски похожего на дуб дерева.       Серый бродил бы за мальцом хоть днями, пока бы тот не вспомнил, но его позвали слишком поздно. Сначала мать с отцом в тайне хранили, да сами по лесу мальца искали, зазывали, дорогу до дома пеплом выкладывали. И где только взяли такое? Но что хозяйке леса стоит развести их тропы, развеять пепел, отвлечь эхом? Потом деревней искали, но снежная сестра хозяйки леса, что говорится, в двух шагах была и не останавливалась на отдых. Оттого односельчане только отводили взгляды, да шушукались, что ушёл в лес, да и тишь с ним, не отдаст уже хозяйка, чего и тревожить её. Пока до Серого донеслись слухи, остались считаные дни, если не часы до момента, как уж в самом деле будет поздно тревожить лес, и впору копать пустую могилку.       Провожатый снова застыл у дерева, голые пятки, облепленные невесть откуда взявшимися тут хвоинками, озорно сверкали, пока малец тянулся на носочках, силясь увидеть что-то в пустой кроне совсем не дуба. Штаны да рубаха из грубой ткани, одна штанина короче другой, из заплаток можно складывать созвездия. Но что ворот, что рукава расшиты мелкими завитками — пожелание долгой беззаботной жизни, а как на поясок поистрепавшийся взглянешь — видно, что ждала мать сынка. «Разве не любили тебя, что так скоро позабыл дорогу домой?»       — А? Сказали что, тятенька?       — На клён больше похож, не думаешь? — Малец только почесал голову, с сомнением переводя взгляд с Серого на дерево и обратно. — А впрочем, кто их разберёт, когда листвы нет. Верно говорю, малец? Думается, передышка не помешала бы.       — Ну, если вы, тятенька, так устали сильно, то куда уж дальше идти. Стареньким надо отдыхать.       — И то верно.       Тепло от костра трусливо касалось протянутых ладоней, лизало их, как собачонка, но от неловкого движения убегало прочь. Мальчишка тормошил костерок палкой, радуясь искрам. Серый, смотря на него, вспоминал десятки таких детей, что на его памяти прибивались к лесным хозяйкам. Кого-то удавалось вывести, а иным лучше было остаться с духами. Вспоминал слёзы и проклятья тех, кому помочь не сумел, и благодарности тех, кому повезло больше. Все эти лица смешались, слились в гримасы, что во снах водили дурные хороводы вокруг него, но среди этих людей он не видел ни семьи, ни друзей, все остались далеко позади, давно позади.       — Сморите, тятенька, будете так сильно думать — замёрзнете.       С головы скользнули растревоженные детской рукой снежинки. Одни скользнули в пламя и сгинули, другие взвились в воздух. Множество схожих льдинок парили вокруг и медленно оседали на голые деревья и остывшую землю. От резких движений мальчишки, они кружились и танцевали, не спеша опадать, и совсем не таяли, касаясь бледной кожи. Нарезвившись, мальчишка завалился рядом прямо на совсем молодой сугроб и, открыв рот, ловил снежинки, которые щедро сыпались с неба.       — Тятенька, а откуда снежинки берутся-то? Ни летом, ни весной их нет. А тут как посыпятся, так не остановить.       — А это весной молодые облака рождаются, а к зиме подрастают и в путешествие отправляются, интересно им, чем наша земля от их неба отличается.       Мальчишка перестал ловить снежинки языком, даже сплюнул растаявший снег подальше, с усердием потирая язык ладошкой, под насмешливым взглядом Серого.       — Значит, их там не любят, — голос надорвался от обиды.       — Отчего же? — удивился Серый.       — Если бы любили, то облачка не сбегали бы, а дома с мамкой и папкой сидели. А раз уходят и не возвращаются, значит, дома их не ждут и не любят.       — Их очень ждут…       — Тогда почему не заберут? Зачем отпускают? Почему не держат крепко-крепко? Врёте вы мне или сами не знаете.       — Откуда ж мне знать, — вздохнул Серый. — Да только я так думаю: отпускают — потому что любят сильнее всего на свете и не могут в неволе держать, не забирают лишь от того, что не могут. Сам посуди, если и старые облака спустятся вниз, то кто же будет их звать домой? Как дорогу обратно найдут? Да и весной вот растают наши земные облака, солнце их поднимет высоко-высоко, а там мамки с папками зовут и направляют, так к лету и встретятся снова. А облачка, насмотревшись на мир, поймут, что дома лучше, и останутся там.       — А мен-ня н-не позову-у-ут.       — А ты прислушайся, Ванюша, может, зовут, а ты и не слышишь.       Ваня размазывал непослушные слёзы и хлюпал носом, дрожал от коловшего иголками холода впервые за всю их встречу.       — Укройся-ка, а то околеешь, — Ваня замотался в плащ, как одеяло, мелко подрагивая.       — Мне не… Слышите? Тятенька, слышите? — снова закрутил вихрастой головой на тонкой шее.       — Куда уж мне. Старый я, Ваня. А ты иди, посмотри, кто там зовёт.       Мальчишка закивал головой, так бежал, что только пятки и сверкали из-под плаща, а от бега изо рта вырывался пар. Оттаял.       Сидел Серый, пока мальчишка не превратился в точку и не исчез совсем, сидел и потом, пока не прогорел костёр, пока не укрылась вся земля без проплешин. Пока не почувствовал, как холодные руки легли на плечи.       — Невежливо без спроса заявляться и свои порядки наводить.       — Отчего ж свои. Всё как заведено: лишних выпроводить, нужных к вам проводить, тут помочь, там подсобить.       Минуты тишины тянулись невозможно долго. Серый помнил нрав хозяйки леса, не угадаешь, когда похвалят молчаливо, а когда и мутной водой окатят с ног до головы. Оттого змейка холодного воздуха, дёрнувшая за ворот так, что он затрещал, лишь развеселила.       — Раз так, нечего рассиживаться, принимайся за дела.       — Эх, дела-дела, даже дома не отдохнуть.