Тень прошлого

      Лампы в палате горели приглушенно, отбрасывая теплые круги света на стерильные стены. За окном просыпалось утро, окрашивая небо в пепельно-лиловые тона. Миша вошел бесшумно, как тень, держа в руках не пакет, а мягкую, замшевую Катину сумку. Она пахла домом — едва уловимо духами, книжной пылью и чем-то неуловимо ее. Этот запах ударил ему в ноздри, такой знакомый и такой желанный после больничной стерильности.Катя лежала, полуприподнятая на подушках. Бледность еще не сошла с ее лица, но глаза, огромные и ясные в полумраке, уже не были затуманены болью или седативными. Они встретили его у двери — и в них плескался целый океан чувств: слабое облегчение, глубокая усталость и тревога, такая густая, что ее почти можно было потрогать.       — Миш… — ее голос был тише шепота, хрипловатый, но он услышал его всем существом.       Он был рядом в два шага, опускаясь на стул так, чтобы их глаза были на одном уровне. Его большая рука — теплая, твердая накрыла ее холодные пальцы, лежащие поверх одеяла. Он не просто взял — он окутал ее ладонь, согревая.       — Я здесь, солнышко, — прошептал он, поднося ее руку к губам. Его губы коснулись костяшек — не поцелуй, а скорее прикосновение, подтверждение реальности. Щетина колола ее кожу — знакомый, живой якорь. — Привез тебе твой свитер. Тот, синий. И щетку. И… — он замялся, и в уголках его глаз появились мягкие морщинки, — Люда впихнула пирожок. Говорит, «для Катенькиного аппетита». Но если не хочешь — я сам съем. Героически.       Слабый, едва уловимый лучик тронул ее губы.       — Обжора… — выдохнула она. Потом взгляд ее стал серьезным, влажным. Она потянулась другой рукой, коснувшись его щеки. — Ты… как? Совсем не спал? Глаза… как у панды.       Он прикрыл ее руку своей, прижимая ладонь к щеке.       — Спал. Прямо тут. В кресле. Под твои храпы, — он пошутил, зная, что она не храпит, просто чтобы увидеть, как она сморщит носик.       — Врун… — она слабо ткнула его пальцем, но тут же выражение лица сменилось. Тень легла в ее глаза. — Миш… Севка… Он… — Голос сорвался. Страх за брата, приглушенный физической слабостью, накатывал с новой силой. — Пока я тут… они… а он один… в темноте… — Слезы навернулись на ресницы, крупные, жемчужные.       Миша наклонился ближе. Его свободная рука легла ей на живот, поверх одеяла, широкой, защищающей ладонью. Не давя. Просто покрывая.       — Кать, слушай меня, — его голос стал тише, но обрел стальную плотность. Он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Смотри на меня. Вот так. — Он поймал ее испуганный взгляд. — Твоя война — здесь. С этой койкой. С этим покоем. С этим, — он легонько надавил ладонью, — нашим маленьким упрямиком. Ты — его крепость. Моя крепость. Все остальное — моя территория. Сева — мой брат теперь. Моя задача. Моя головная боль. — Он позволил себе слабую улыбку. — Эти твари, которые его держат? Они уже мои твари. Я их нашел. Знаю, где искать. И я вытащу его. Целого. Но для этого… — он сжал ее руку чуть сильнее, — мне нужно твое слово. Крепкое, как алмаз. Никаких мыслей о них. Никаких «а вдруг». Только ты. Только покой. Только вера в меня. Обещаешь? Обещаешь ему? — Он снова легонько коснулся живота.       Катя смотрела в его глаза. Видела не просто решимость. Видела знание. Он знал что-то новое. Что-то, что давало ему эту железную уверенность. Она медленно кивнула, еще одна слеза скатилась по виску. Но это была слеза не только страха, но и капитуляции перед его силой, перед его обещанием.       — Обещаю… — прошептала она, цепляясь за его руку, как за спасительную ветвь. — Но… Миш… пожалуйста… — ее голос дрогнул, — будь… осторожным. Не лезь на рожон. Просто… вернись. Оба. Ты и Севка. Я… я не переживу, если… — Она не договорила, сжав губы.       Он поцеловал ее в лоб, долго, впитывая запах ее кожи, смешанный с больничным, чувствуя под губами тонкий, живой пульс.       — Для тебя я буду самым осторожным парнем на свете, — прошептал он ей в кожу. — Обещаю. Как море — соленое.       Он отодвинулся, достал из сумки маленький термос. Не больничный, а их домашний, с надписью «Кофе — моя религия».       — Держи, — он осторожно вложил ей в свободную руку теплую кружку. — Не кофе. Ромашковый. С ложкой меда. Как ты любишь. — Он помог ей поднести кружку к губам, поддерживая снизу. — Пей. Маленькими глотками. Для бойца полезно.       Она послушно сделала глоток. Теплая сладость разлилась по горлу, согревая изнутри. Потом ее взгляд упала на его руку, все еще лежащую у нее на животе. Тревога в ее глазах сменилась на другую — робкую, смущенную.       — Миш… а… а он? — она тихо спросила, кивнув вниз. — Доктор… он сказал, что все… стабильно. Но… — Она замолчала, ища слова. — Это так… неожиданно. И… страшно. Всё сейчас… такое… — Она махнула слабой рукой, пытаясь охватить весь хаос: Севика, больницу, угрозы, — а тут… он. Маленький. Беззащитный. Как мы… как мы справимся? В этом доме? Со всем этим… — Она не договорила, но они оба поняли: со страхом, с тенью его отца, с нерешенными проблемами.       Миша наклонился еще ближе. Его лоб снова коснулся ее лба. Он смотрел в ее глаза с такой нежностью и такой непоколебимой уверенностью, что у нее перехватило дыхание.       — Мы справимся, Катенька, — прошептал он. Его голос был как теплый мед. — Потому что мы — мы. А этот дом… — Он сделал паузу, и в его глазах промелькнула решимость, созревшая в тишине больничного коридора после разговора с Машей. — Этот дом нам не нужен. Он слишком большой. Слишком холодный. Слишком… пропитанный старыми историями. — Он осторожно погладил ее живот через одеяло. — Я хочу, чтобы наш упрямик рос там, где пахнет морем. Или лесом. Где окна большие, и солнце заливает всю комнату. Где нет портретов с холодными глазами. Где наш сад — наш, а не музейный парк. — Он видел, как ее глаза расширяются, как в них загораются крошечные искорки чего-то, кроме страха — надежды? Мечты? — Мы уедем, солнышко. Далеко отсюда. Как только все утрясется. Как только Сева будет с нами. Я найду место. Тихое. Светлое. Наше. Обещаю.       Он говорил это не как фантазию, а как план. Как неизбежное будущее. Катя смотрела на него, и слезы на этот раз были другими — облегчения, благодарности, внезапной, острой любви к этому человеку, который в кромешном аду находил для нее островки света.       — У моря? — прошептала она, и в голосе ее впервые за долгие дни прозвучало что-то похожее на счастье.       — У самого синего, — он улыбнулся, по-настоящему, впервые за сутки. Поцеловал ее в кончик носа. — И котенка заведем. Беспородного. Наглого. Чтобы будил нас по утрам.       Она слабо рассмеялась — звук, похожий на журчание ручья. И потянулась к нему, обвивая шею слабыми руками. Он осторожно обнял ее, чувствуя, как ее хрупкое тело расслабляется в его объятиях, как тревога понемногу отступает, вытесняемая усталостью и его теплом. Его рука не убиралась с живота — живой щит, живое обещание.       «Спи, солнышко», — думал он, гладя ее по волосам, вдыхая запах ее шампуня. «Набирайся сил. Для него. Для меня. А я…» Его мысли, только что такие мягкие, как ворс ее свитера, резко закаменели. Внутри снова зазвучал ледяной ветер. Образ отца — холодного, неприступного, хранящего в себе ключи от всех кошмаров — встал перед ним.       Отец.       Сергей Валерьевич Воронцов. Источник яда. Человек, чья ложь тянулась годами, как черная нить, опутавшая Катю, Севу, Машу, едва не оборвавшая жизнь их ребенка. Человек, который знал. Всегда знал. И молчал. Прятался за дубовыми дверями, за властью, за деньгами. «Хватит», — пронеслось в голове Миши с режущей ясностью. «Игра в молчанку закончена. Хватит лжи. Хватит теней.» Он осторожно уложил заснувшую Катю на подушки, поправил одеяло, убедившись, что ей тепло. Ее дыхание было ровным, глубоким, лицо спокойным. Он посмотрел на нее — на хрупкое чудо, которое они едва уберегли, на будущее, которое он поклялся сделать светлым. На их «маленького упрямика», чье сердце билось под его ладонью.       «Я все решу», — поклялся он ей беззвучно, его взгляд стал тяжелым и неумолимым. «Сам. Начну с него. И вырву правду. Клещами. Если понадобится.»       Он бесшумно встал. Его лицо в полумраке палаты было похоже на маску воина: резкие тени, сжатые губы, глаза — два уголька холодного пламени. Он вышел из палаты, тихо прикрыв дверь. В коридоре, у самой двери, стоял крепко сложенный мужчина в темном костюме — не больничная охрана. Их взгляды встретились. Миша кивнул, коротко и четко. Мужчина ответил едва заметным наклоном головы. Щит поставлен. Миша достал телефон. Не домой. Прямой мобильный Сергея Валерьевича. Тот, что всегда при нем. Палец завис над кнопкой вызова. В глазах промелькнули Катя, ее слезы, ее просьба: «Будь осторожным». И ее мечта о море. Он сжал зубы. «Для тебя. Для него. Для Севы. Для нашего света.»       Нажал. Звонок прозвучал в тишине коридора, резкий и требовательный. Один гудок. Два…       «Бери трубку, отец», — подумал Миша, его пальцы сжали корпус телефона до хруста. «Пришло время правды. И заплатишь за нее ты. Всю. До последней капли.»

***

      Солнце, пробиваясь сквозь тяжелые портьеры, рисовало длинные полосы на полированном паркете кабинета Сергея Валерьевича Воронцова. Воздух был напоен запахом дорогой древесины, кожи и безмятежной власти. Он подписывал документы, каждый росчерк пера — утверждение его незыблемого мира. Горничная Тихомирова? Неприятный эпизод прошлого, аккуратно прибранный, не более. Его сын Михаил? Должен был усвоить урок о границах дозволенного. Дверь распахнулась с такой силой, что тяжелое полотно ударилось о стену, заставив содрогнуться хрустальную пресс-папье на столе. В проеме стоял Миша. Сергей Валерьевич поднял глаза, и его безупречное спокойствие дало первую микроскопическую трещину. Сын был неузнаваем. Лицо — пепельно-серое, будто вымытое болью, с глубокими тенями под запавшими, горящими лихорадочным огнем глазами. Щетина темной пеленой покрывала резко очерченные скулы. Рубашка мятая, одна манжета расстегнута, обнажая запястье с красными полосами — словно от чьих-то впившихся ногтей. Но больше всего поражала не физическая разруха, а нечеловеческая усталость, смешанная с такой концентрацией немой ярости, что воздух в кабинете словно сгустился.       — Миша? — Голос Сергея Валерьевича сохранил привычную ровность, но в нем появилась стальная нотка предупреждения. — Твое поведение неприемлемо. И вид… объясни немедленно. Почему вся прислуга шепчется о том, что вчера вечером ты выносил из дома окровавленную девушку? Это та самая Катя, да? Я же говорил, место горничной — в прислуге.       — Катя… — имя сорвалось с его губ хриплым шепотом, полным такой боли, что Сергею Валерьевичу стало физически неловко. — …в реанимации. Гинекология. Кровотечение. Они борются… за нее. За… ребенка. — Последнее слово он выдохнул, закрывая глаза, будто от удара.       Сергей Валерьевич замер. Его аналитический ум, привыкший к миллионам переменных, мгновенно обработал информацию: «Реанимация», «гинекология», «кровотечение», «ребенок». Сын + горничная = беременность. Критическое состояние. Ключевые точки уязвимости. Но почему сын здесь, в таком состоянии? Чрезмерная реакция даже на беременность служанки.       — Драматизируешь, — произнес он холодно, откидываясь в кресле. Пальцы сложились в привычный домик, символ контроля. — Истерика на почве стресса. Последствия ее нездорового любопытства к тому, что ее не касается. Она крепкая девчонка, выкарабкается. Да и какой ребёнок? Может он вообще не твой? — Взгляд его скользнул по ссадинам на руке Миши. — А твоя задача — успокоиться. И вспомнить о дистанции. Я не одобрял вашего… фамильярного общения. Тихомирова — прислуга. Не более.       Миша резко швырнул флешку на стол. Маленький предмет звякнул, подпрыгнул и замер перед Сергеем Валерьевичем, как обвинение.       — Фамильярного? — Голос Миши был тихим, но каждое слово падало, как камень, в звенящую тишину. — Ты называешь любовь фамильярностью? А ее родителей? Они тоже были «не более»? Как Громов? Как расходный материал в твоих играх? — Он наклонился чуть вперед, его горящий взгляд впивался в ледяные глаза отца. — Знаешь, что там? — кивок на флешку. — Правда. Вся. Как ты сбил их машиной. Как подставил нищего водилу. Как скупил свидетелей и судей. Как годами… — голос Миши сорвался.       Сергей Валерьевич не дрогнул. Но его безупречная маска дала вторую, более заметную трещину. Не от обвинений — от шока. Его ледяные глаза, всегда такие расчетливые, расширились на долю секунды, потеряв фокус. Пальцы, сложенные домиком, резко разжались, упав на столешницу.       — Ты… — он произнес слово с непривычной медлительностью, будто пробуя его на вкус и находя чужим, — …любишь ее? Серьезно? Горничную? Дочь тех… людей? — Голос, всегда безупречно контролируемый, дрогнул не от страха, а от полного, оглушительного непонимания. Он абсолютно не подозревал о глубине чувств сына. Катя Тихомирова была для него живым напоминанием о прошлом инциденте, удобным инструментом для сдерживания потенциального скандала, дешевой рабочей силой. Не объектом страсти наследника. И уж тем более не… матерью его внука. Это был слепой провал в его всевидящей системе. Тактическая катастрофа.       Миша увидел этот шок. Увидел, как рушатся отцовские представления о мире, где все — пешки на его шахматной доске. И в эту трещину он влил ледяную правду.       — Да, отец, — ответил он с убийственной четкостью. Голос его звучал устало, но без тени сомнения. — Люблю. Больше жизни. И ребенок в ней… наш. Твой внук. Который сейчас борется за каждый вздох. В больнице. Из-за шока. Из-за той «правды», что ты так тщательно скрывал. — Он выпрямился, наблюдая, как по лицу Сергея Валерьевича, всегда такого непроницаемом, пробегает тень чего-то, похожего на растерянность, быстро сменяющуюся ледяной яростью. Яростью не на сына, а на ситуацию, выскользнувшую из-под контроля. — Ты хотел дистанции? Теперь она будет. Неизмеримая. Ты убил не только ее родителей. Ты убил все, что могло быть между нами. Отца у меня больше нет. Есть только человек, который едва не убил мою жену и моего нерожденного ребенка.       Миша не стал угрожать. Он просто констатировал. Его опустошенность, его горе, его разочарование были страшнее любой угрозы. Он посмотрел на отца последним взглядом — взглядом человека, смотрящего на разбитое корыто своих иллюзий. Потом развернулся и пошел к выходу. Шаги его были тяжелыми, но не сломленными. Он шел не от бессилия, а от окончательного, бесповоротного решения. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Сергей Валерьевич Воронцов остался один в огромном кабинете. Тиканье напольных часов вдруг зазвучало оглушительно громко. Он сидел неподвижно, его лицо медленно застывало обратно в привычную маску, но в глазах бушевал хаос. Он смотрел на флешку, лежащую на идеально отполированной поверхности. Он видел не кусок пластика. Он видел бледное лицо Кати Тихомировой на больничной койке. Видел призрак ребенка — своего внука. Видел лицо сына, полное ненависти и боли. И видел свою собственную, роковую слепоту.       Он допустил чудовищную ошибку. Недооценил. Просчитался. Его безупречный мир, построенный на контроле и расчете, дал трещину из-за простой горничной и… чувств его собственного сына.       Он медленно поднял телефонную трубку с массивного аппарата. Его палец набрал номер с привычной точностью, но в движении чувствовалась новая, непривычная резкость.       — Петров? — Голос был ровным, но в нем вибрировала стальная струна предельной собранности. — Срочно. Два задания. Первое: немедленно выяснить, в какой больнице находится Катерина Тихомирова. Мне нужен точный диагноз, прогноз, имена лечащих врачей, особенно по гинекологии. Максимально подробно. Статус беременности — первостепенная важность. Второе: — он сделал едва заметную паузу, — подготовить досье на всех внешних исполнителей, задействованных в деле Всеволода Тихомирова. Полная информация: кто, где, контакты, уровень надежности. Быстро. — Он положил трубку, не дожидаясь ответа.       Его взгляд снова упал на флешку. Он не убрал ее в ящик. Она осталась лежать на столе, на самом видном месте. Напоминание. О слепоте. О цене ошибки. О том, что даже в самом прочном стеклянном доме один неосторожно брошенный камень (любовь, ненависть, жизнь нерожденного ребенка) может вызвать лавину разрушений.       Сергей Валерьевич Воронцов впервые за долгие годы не чувствовал себя полновластным хозяином положения. Он чувствовал начало войны на неизвестной ему территории. И первым выстрелом был не грохот оружия, а тихий стук маленькой флешки о полированный дуб его безупречного стола.

***

      Дубовая дверь кабинета отца захлопнулась за Мишей с глухим, окончательным стуком, словно гробовая крышка. Эхо этого звука еще вибрировало в его костях, смешиваясь с адреналиновой дрожью после разговора. Воздух в роскошном холле особняка казался спертым, пропитанным запахом лжи и старой власти. Миша сделал шаг, потом другой, его ноги были ватными, а в голове гудело – смесь ледяной ярости, опустошенности и жгучей тревоги за Катю. Он почти наткнулся на Васина, который, как тень, стоял чуть поодаль, его обычно спокойные глаза были напряжены, зорко сканируя Мишу.       — Михаил Сергеевич? — голос Васина был тише обычного, вопросительным.       Миша лишь мотнул головой, не в силах пока говорить. Сделано. Мост сожжен. Теперь только вперед. К Кате. К Севе. К войне. Он потянулся к внутреннему карману пиджака, где лежал телефон – единственная связь с больницей, с ее хрупким миром. В этот момент резкая, навязчивая вибрация разорвала тишину. Не его телефон.       Зазвенел мобильник Маши.       Она сидела на краю тяжелого бархатного кресла у стены, кутаясь в кардиган Васина, казалась маленькой и потерянной. Вибрация заставила ее вздрогнуть, как от удара током. Ее глаза, красные от недавних слез и бессонницы, расширились в панике. Она метнула взгляд на Васина, потом на Мишу, ее пальцы судорожно зарылись в карманы джинсов, нащупывая звенящий пластик.       — Не бери, — резко сказал Васин, делая шаг к ней.       Но Маша уже вытащила телефон. На экране горел незнакомый номер. Или… не совсем незнакомый? Тот же префикс. Тот же вид безликости. Они. Сердце у Маши упало куда-то в ледяную бездну, забилось так, что перехватило дыхание. Она подняла дрожащий взгляд на Мишу. В его глазах, еще секунду назад пустых от усталости, вспыхнул холодный, хищный огонь. Он молча кивнул. Бери.       Маша сглотнула ком в горле, провела влажной ладонью по джинсам и нажала на зеленую иконку, поднесла трубку к уху. Голос ее дрожал:       — А-алло?       — Машенька-а! — раздался в трубке знакомый, маслянисто-циничный голос Дани. В нем слышались довольство и злая усмешка. — Привет, солнышко! Ну что, как твои нервишки? Успокоилась? Или еще трясешься, как осиновый лист?       Маша не ответила. Она сжала трубку так, что пальцы побелели, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Васин подошел вплотную, его твердая рука легла ей на плечо, согревая и придавая опору. Миша замер, его взгляд приковался к Маше, ловя каждое изменение в ее лице.       — Молчишь? — продолжил Даня, и его голос стал жестче. — Зря. Мы тут оценили твою работу. Флешечка-то какая! Бомба! Настоящий фурор устроила, слышим! Старика Воронцова аж перекосило, да? А сыночек его… — Даня фыркнул. — Говорят, чуть не снес крышу особняка, бедную горничную в реанимацию отправил? Серьезно так, с кровью? Мо-лод-ца! — Он растянул слово с откровенным садистским удовольствием. — Эффект даже круче, чем мы планировали. Наш клиент доволен… пока.       Маша почувствовала, как ее тошнит. Они знают. Они знают про Катю, про кровь… Это было как нож в спину. Она прошептала, задыхаясь:       — Что… что вам надо?       — Чего надо? — Даня притворно удивился. — Да все того же, Маш! Торопим нашего дорогого Сергея Валерьевича. Видишь ли, он после твоей флешечки как-то… задумался. Замолчал. А время-то, понимаешь, деньги! Клиент нервничает. Обещанных движений нет. — Голос его стал низким, угрожающим. — Напоминаем: у нас тут твой братец сидит. Не в шелках, ясное дело. И если старик Воронцов не начнет шевелиться быстрее… ну, Димочке может стать еще менее комфортно. Понимаешь, о чем я? Может, и на свиданку к тебе не вернется. Совсем.       Маша вскрикнула, зажав ладонью рот, чтобы не разрыдаться. Глаза ее наполнились слезами ужаса. Васин сжал ее плечо, его лицо стало каменным. Миша подошел вплотную, его дыхание стало резким, поверхностным. Он протянул руку.       — Дай трубку, — прошипел он так тихо, что услышала только Маша, но с такой силой, что она безропотно протянула ему телефон.       Миша прижал трубку к уху. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным и смертельно опасным, как лезвие бритвы перед ударом.       — Даня. Это Воронцов. Младший. — В трубке на секунду повисло молчание, полное неожиданности. — Твои угрозы я слышал. Теперь слушай мои. Тронь еще хоть волос на голове Димы — и я найду тебя. Не для разговоров. Понял? Ты и твои шакалы. Теперь говори, что надо твоему «клиенту». Быстро.       Пауза затянулась. Слышно было тяжелое дыхание Дани на другом конце. Расчетливый хамыр явно не ожидал такого поворота.       — Воронцов-младший? — наконец процедил Даня, уже без прежней бравады, с ноткой настороженности. — Ну, дела… Сам в игру вступил? Похвально. За братика горой. — Он фальшиво кашлянул. — Клиенту нужны… гарантии от старшего. Конкретные шаги. Буквально вчера. А он тянет резину. Нам его… поторопить надо. И твоя девчонка, Машка, наш единственный канал связи. Через нее и будем работать. Пусть передает старику, что время вышло. Или Дима… ну, ты понял.       — Маша больше не ваша «девчонка» и не канал, — отрезал Миша. Каждое слово было как выстрел. — Она выходит из игры. Сейчас. Все вопросы — ко мне. Я разберусь с Воронцовым-старшим. Но на моих условиях. И без угроз Диме. Если с ним что-то случится, даже царапина — вы все умрете. Это не угроза. Это обещание. — Он резко положил трубку, не дав Дане ответить. В воздухе повисло напряженное молчание.       Маша смотрела на него, широко раскрыв глаза, слезы замерли на ресницах. Васин одобрительно кивнул, его рука все так же согревала ее плечо.       — Он… он поверит? — прошептала Маша. — Они же… они могут…       — Они поверят только силе, — холодно сказал Миша, суетя телефон в карман. Его мозг лихорадочно работал, переключаясь с ярости на тактику. — И только страху. Но одной бравады мало. Нужен рычаг. Настоящий. — Он провел рукой по лицу, стирая следы усталости. Его взгляд упал на Ваcина. — Сергей, ты остаешься с Машей. Ни на шаг. Если они позвонят снова, трубку берешь ты. Говоришь: все вопросы — лично ко мне. Никаких переговоров с Машей. Понятно?       — Понятно, Михаил Сергеевич, — Васин кивнул, его поза стала еще более собранной, защитной. — Будет сделано.       Миша достал свой телефон, листая контакты. Его палец завис над именем: «Детектив». Тот самый, кто раскопал правду о Громове-водителе и подставе. Человек со связями и без лишних сантиментов.       — А ты? — спросила Маша, вставая. — Куда ты? Не… не поедешь же ты туда? К ним? Сейчас? — В ее голосе звучал ужас.       — С пустыми руками? — Миша горько усмехнулся. — Нет, Маш. Это самоубийство. И Диме не поможет. Нужен козырь. — Он нажал на вызов и поднес телефон к уху. Глаза его горели холодным расчетом. — Николай Семенович? Воронцов. Срочно. Нужен компромат. Огромный. На банду. Пешка — Даниил Потёмкин. Главарь со шрамом через лоб, золотой зуб. Базируются на Старой пристани, деревянный склад. Нужно все: криминальные связи, незакрытые дела, долги, слабые места. Что угодно, за что можно прижать так, чтобы они забыли о дыхании. У меня… — он посмотрел на часы, его челюсть напряглась, — …очень мало времени. Цена не важна. Найдешь? ... Отлично. Жду звонка. Чем быстрее, тем лучше. — Он положил трубку, облегченно выдохнув. Хотя бы один союзник, который знает, как копать в грязи.       Он повернулся к Маше. Его взгляд смягчился, но оставался невероятно серьезным.       — Маша, слушай внимательно. Ты сделала больше, чем могла. Теперь твоя задача — быть здесь. В безопасности. И… — он сделал паузу, — пока я разбираюсь с этим адом… пригляди за Катей. В больнице охрана, но… — Он не договорил. Мысль о том, что Катя одна, слабая, с их едва держащимся ребенком внутри, в то время как он будет в эпицентре войны, терзала его. — Ты же с ней… она тебе доверяет. Просто будь рядом. Если что… сразу звони. Васин с тобой.       Маша кивнула, сжимая руки в кулаки, стараясь выглядеть сильнее, чем чувствовала.       — Я… я буду. С Катей. Обещаю. Только… — ее голос дрогнул, — только вытащи Диму. И… будь осторожен. Пожалуйста.       Миша коротко кивнул. Никаких пустых обещаний. Только действие. Он бросил последний взгляд на закрытую дверь кабинета отца. Там, за дубом, сидел человек, который начал эту войну. Теперь Мише предстояло вести ее на два фронта. И выиграть.       — Васин, машина, — бросил он, направляясь к выходу. — Больница. Быстро. — Ему нужно было увидеть Катю. Убедиться, что она держится. Зарядиться ее хрупкой силой перед тем, как нырнуть в самое пекло. Пока Громов копал компромат, у него были минуты. Минуты, чтобы прикоснуться к своему будущему, прежде чем идти на войну за него.       Он вышел в прохладное утро. Воздух не принес облегчения. Только тревожное ожидание боя. Звонок Дани, его наглый, жестокий голос, угроза Диме – все это звенья одной цепи. Цепи, которую он порвет. Любой ценой. Ради Кати. Ради их ребенка. Ради Севы. Ради Маши и ее брата. Ради света за морем, который он поклялся ей показать. Миша Воронцов больше не наследник. Он – гроза. И буря только начиналась