Между пеплом и лотосом

Гусу. Позднее утро того же дня Когда Цзян Чэн добрался до ворот Облачных Обителей, солнце уже поднялось над зубчатыми вершинами гор Гусу, заливая мир холодным, ясным светом. Он тяжело вздохнул, опускаясь на твердую землю у подножия каменных ступеней. Саньду с тихим щелчком вернулся в ножны. Каждая мышца горела от усталости, бессонная ночь и долгий перелет давали о себе знать свинцовой тяжестью в костях и пеленой в голове. Он замер, глядя на величественные ворота. Каменные столбы, резные облака на перекладине, безупречная чистота дорожек. Всё как пару месяцев назад. Но сам он был уже не тот. Что он скажет? Правду? Нет. Он не мог. Даже мысль об этом вызывала тошноту. Вывернуть всё это наружу, здесь. Нет. Это было бы всё равно что вылить ведро помоев на свежий снег. Соврать? Сказать, что просто решил навестить друга, что всё в порядке, что дома всё хорошо? Он представил, как будет произносить эти слова, глядя в золотые, внимательные глаза, и понял, что не сможет. Тот сразу увидит. Всегда видел. Даже когда Цзян Чэн молчал, Сичень каким-то образом знал. Может, зря он вообще прилетел? Эта мысль ударила под дых и за ней хлынули другие, как вода сквозь прорванную плотину. Он сбежал. Сбежал из дома, как мальчишка, как трус, даже не оставив записки. Сестра, наверное, уже ищет. Мать… Мать, скорее всего, в ярости. Или того хуже — ей всё равно. Отец — отцу сейчас не до него. А он просто взял и исчез. Как будто его отсутствие могло что-то исправить. Он перевёл дыхание, чувствуя, как горло сжимает знакомый спазм. Всю жизнь он старался быть лучше. Делать то, что должно. А теперь… Теперь он стоял у чужих ворот на рассвете, без предупреждения, без приглашения, и понятия не имел, с какими словами переступит порог. Я буду тебе рад, — всплыло в памяти. А что, если эти слова были лишь вежливостью? Что, если он сейчас войдёт, а Лань Сичень посмотрит на него с тем же вежливым недоумением, с каким смотрят на незваного гостя? Что, если он всё испортил — их дружбу, лёгкость, то немногое хорошее, что у него было? Цзян Чэн прижал пальцы к переносице, пытаясь унять гул в голове. Нужно было придумать хоть что-то. Хоть какое-то объяснение. Может, сказать, что он просто пролетал мимо? Глупо. Что у него дела в Гусу? Ещё глупее. Признаться, что не знает, зачем приехал? Совсем непохоже на него. Он стоял перед воротами и чувствовал, как решимость, которая гнала его через холод и ветер, вдруг отступила, оставив после себя только пустоту и усталость. Его измученные мысли прервал спокойный, знакомый голос: — Молодой господин Цзян? Цзян Чэн резко поднял голову. Из-за резных каменных ворот вышел Лань Цижэнь. Учитель был безупречен, как всегда, в белоснежных одеждах, его взгляд острый и проницательный даже в столь ранний час. Конечно, он узнал бы своего ученика, даже в темном плаще с глубоким капюшоном, натянутым почти на глаза. Поза, резкость движений, сама аура — все выдавало его. — Я не знал, что вы сегодня навестите Гусу, — произнес Лань Цижэнь, слегка наклонив голову в вежливом приветствии. Его тон был ровным, но в глазах читалось легкое удивление и… Настороженность. Цзян Чэн автоматически поклонился, движения его были чуть скованными от усталости и внутреннего напряжения. — Учитель Лань. Это… — он запнулся, голос звучал хрипло, — …было импульсивное решение. До сегодняшнего утра я и сам не знал, что приеду. Он не стал снимать капюшон, оставаясь частично скрытым в его тени. Но Лань Цижэнь видел достаточно. Видел пряди темных волос, выбившиеся из-под ткани и спадающие на лоб — у Цзян Ваньиня они всегда были аккуратно убраны в тугой пучок, дотошность и требовательность госпожи Юй к сыну не были для него секретом. Видел бледную, почти прозрачную кожу лица в прорези капюшона, резко контрастирующую с темными кругами под глазами. Видел легкую дрожь в руке, все еще сжимавшей рукоять Саньду. Старый учитель слегка нахмурился. — В Юньмэне… Все в порядке? — спросил он осторожно, но прямо. Его взгляд изучал ученика, словно пытаясь прочесть между строк. — Да, — ответил Цзян Чэн слишком быстро, голос неестественно ровным. Он отвел взгляд, уставившись на каменную плиту под ногами. — Все как всегда. —фраза прозвучала пустой. Лань Цижэнь краем глаза замечал за прошедшие месяцы, как его старший племянник, нашёл общий язык с наследником Цзян, так же, как Ванцзи, вопреки всем правилам и ожиданиям, сблизился с Вэй Усянем. Он догадывался, что ученик приехал именно к Сиченю. Но что-то в облике молодого человека — эта неестественная бледность, скрытность, тень глубокого потрясения в глазах, мелькнувшая, когда тот поднял голову, не давало учителю покоя. Это было непохоже на обычную усталость или каприз. Это было похоже на… Бегство. От чего-то очень тяжелого. Мгновение Лань Цижэнь колебался, его строгие принципы требовали спросить прямо, но что-то в сгорбленной фигуре ученика под плащом остановило его. Возможно, это была та же самая уязвимость, которую он иногда угадывал в Лань Сичене. Он смягчил выражение лица, насколько это было возможно. — Пройдемте, господин Цзян, — сказал он, делая шаг в сторону тенистого двора, ведущего к павильонам для гостей. — Вы как раз успели к завтраку. Позвольте угостить вас чаем. Составите мне компанию. Он сделал небольшую паузу, давая Цзян Чэну время осознать предложение, которое звучало не как допрос, а как акт гостеприимства. — Вы, верно, пришли навестить моего старшего племянника? Он подойдет чуть позже, после утренних занятий с младшими учениками. Цзян Чэн почувствовал, как камень с души немного сдвинулся. Чай. Компания. И главное — упоминание о Сичене, который подойдет позже. Это означало отсрочку. Не нужно сейчас объясняться. Ему давали передышку. Гавань, пусть и чужая, пусть и под пристальным взглядом Лань Цижэня, но все же гавань. Он снова поклонился, на сей раз чуть глубже, с искренней, хоть и усталой благодарностью. — Спасибо, учитель Лань. Я… Буду рад. И, все еще не снимая капюшона, словно это был его последний щит, Цзян Чэн последовал за учителем вглубь прохладных, упорядоченных садов Гусу Лань, оставив шум ветра в ушах и черные воды дома далеко позади. На какое-то время.

***

Тишина за столом в прохладном павильоне для гостей была густой, нарушаемой лишь тихим стуком фарфора и шагами слуг, расставлявших скромный завтрак. Лань Цижэнь наливал ароматный чай в тонкие фарфоровые чашки. Его проницательный взгляд скользнул по фигуре напротив. Цзян Чэн сидел, закутанный в плащ, капюшон все еще отбрасывал тень на его лицо. Он держался с неестественной скованностью, будто каждая мышца была натянута до предела. Неловкость висела в воздухе. Лань Цижэнь решил прервать тишину, пока слуги не ушли: — Вы приехали так рано… — начал он осторожно, поставив чайник. — Госпожа Юй не возражала? Чтобы добраться к нашему завтраку, вы должны были выйти еще до рассвета. Он намеренно не упомянул Цзян Фэнмяня. Старый учитель хорошо помнил холодную сдержанность главы Цзян, когда тот приезжал в Гусу разбираться, узнав о драке Вэй Усяня с Цзинь Цзысюанем. И хотя тогда все закончилось мирно — обоюдными извинениями двух юношей. Отношения между отцом и родным сыном показались Лань Цижэню… Отстраненными. Он сомневался, что Цзян Фэнмянь вообще заметил бы отсутствие сына на рассвете. Но госпожа Юй… Пусть строгая и требовательная, она явно болела душой за сына, хоть и по-своему. Ее отсутствие реакции было странным. Цзян Чэн принял чашку, пальцы слегка дрогнули от тепла фарфора. — Я уехал еще до того, как солнце встало, — ответил он глухо, не глядя на учителя. Ответ был уклончивым, но правдивым в своей буквальности. Лань Цижэнь поднял брови, тонкие, как лезвия. — Так ваши родители не знают, что вы здесь? — спросил он прямо, но без осуждения. — Я могу написать им… Успокоить. Сказать, что вы в безопасности под нашей крышей. — Не стоит, — ответил Цзян Чэн слишком быстро, почти резко. Он отпил глоток чая, используя чашку как щит. — Я не задержусь надолго. К тому же… У них сейчас много дел. Не думаю, что им до этого. Он поставил чашку на стол и в этот миг широкий рукав плаща соскользнул вниз, всего на пару пальцев. Но этого хватило. На запястье, там, где кожа была открыта, проступил багровый, уже темнеющий синяк. Пять отметин, расположенные полукругом, слишком отчётливые и слишком знакомые, чтобы их с чем-то спутать. След чужой хватки. След пальцев, сжимавших до боли. Цзян Чэн тут же одёрнул рукав, движение было быстрым, почти рефлекторным, и снова взялся за чашку. Но поздно. Лань Цижэнь, сидевший напротив, уже увидел. Он ничего не сказал. Не опустил взгляд к запястью повторно. Но в глазах его, на мгновение задержавшихся на крае стола, мелькнуло понимание. Чужой голос звучал плоским, лишенным эмоций, но в последней фразе прокралась горькая нотка. Дела. Дела важнее пропавшего на рассвете наследника? Или просто удобное оправдание, чтобы не искать его? Лань Цижэнь кивнул, скрывая обеспокоенность. Зная тяжелый характер госпожи Юй и ледяное безразличие Цзян Фэнмяня, он легко предположил громкую ссору между супругами, в эпицентр которой попали бы дети. Давить на юношу сейчас было бы жестоко. Он сменил тему, стараясь звучать естественно: — Раз уж вы здесь… Ванцзи переживал за молодого господина Вэя после происшествия с Черепахой-губительницей. Кажется, у них завязалась… Необычная дружба. Кто бы мог подумать. Старейшина позволил себе легкую усмешку в голосе, намекая на невозможность, казалось бы, такого союза. — У него все хорошо? Я бы передал племяннику. Чтобы не волновался. Цзян Чэн замер на мгновение. Упоминание шисюна, здесь и сейчас, ударило как ножом. Образ бледного, шокированного лица названного брата встал перед глазами. Горечь поднялась комом в горле. Он снова поднес чашку к губам, скрывая гримасу. —Прекрасно, — выдохнул он, и слово прозвучало как ледяная сосулька. Он отпил чай, глотая вместе с ним яд своих мыслей. — Пусть не переживает. Лекари Юньмэна знают свое дело. А суп Яньли… — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучал сломанный сарказм, — …и мертвого поднимет. Лань Цижэнь лишь тихо вздохнул. Ответ был ясен: тема закрыта. Вскоре принесли легкую рисовую кашу с овощами. Они ели в тягостном молчании, каждый погруженный в свои размышления. Лань Цижэнь размышлял о буре, принесшей этого юношу в Гусу на рассвете. Цзян Чэн пытался заглушить хаос в голове вкусом пресной каши, но мысли возвращались к пустым глазам матери. Поблагодарив за завтрак коротким, вежливым поклоном, Цзян Чэн быстро вышел. Он не пошел к гостевому павильону. Вместо этого его ноги сами понесли его к знакомому месту — к старому раскидистому дереву у небольшого пруда в тихом уголке сада. Это было его убежище во время учебы в Гусу, место, где он мог побыть один, когда шум Вэй Усяня и строгость правил становились невыносимы. Он опустился на прохладную траву в густой тени листвы, прислонился спиной к шершавому стволу, натянул капюшон поглубже… И почти мгновенно провалился в тяжелый, беспробудный сон, сраженный усталостью и опустошением. Его дыхание выровнялось, но лицо даже во сне оставалось напряженным, бледным.

***

Лань Сичень направлялся к своим покоям после утренних занятий с младшими учениками. Он чувствовал легкую усталость, но удовлетворение от работы. Его путь лежал мимо павильона, где дядя обычно завтракал. Увидев Лань Цижэня, выходящего оттуда, Лань Сичень почтительно поклонился: — Дядя. Доброго утра. Лань Цижэнь остановился, его острый взгляд оценил племянника. — Сичень. Ты хорошо справился с младшими сегодня, — заметил он, но в его голосе была какая-то задумчивость. Он слегка приподнял бровь, глядя на Лань Сиченя. — Я думал, ты после урока сразу пойдешь к своему гостю. Лань Сичень слегка нахмурился, озадаченный. — К гостю? — переспросил он. В Облачных Обителях редко бывали гости без предупреждения, а те, что приезжали по делам ордена, обычно не требовали его немедленного участия, если только дядя не хотел его чему-нибудь обучить. Увидев искреннее непонимание на лице племянника, Лань Цижэнь слегка удивился сам. — Молодой господин Цзян приехал в Гусу чуть больше часа назад. Мы позавтракали вместе. Он выглядел… Утомленным. Я предположил, он приехал к тебе. Лань Сичень замер. Его обычно бесстрастное лицо отразило настоящее потрясение. Приехал. Уже здесь. Мысль ударила с запозданием, на мгновение позже, чем следовало, потому что разум отказывался соединять услышанное с реальностью. Он отправил письмо вчера, поздней ночью, когда луна стояла высоко, а голубь растворился в темноте. Птица должна была добраться до Юньмэна глубоко за полночь. Значит, Ваньинь получил ответ, прочёл и вылетел немедленно? Без сна? Ночью, один? Что-то внутри сжалось. Он вспомнил резкие, почти рваные иероглифы письма, отсутствие приветствия, лихорадочную неровность строк. Всё это кричало об одном. Приехал так скоро. Слишком скоро для простого желания повидаться. Слишком скоро для дружеского визита. Тревога, острая и жгучая, сжала сердце. — Где он? — спросил Лань Сичень, его голос потерял обычную ровность, в нем прозвучала нехарактерная срочность. Все мысли об уроках и планах на день мгновенно испарились.

***

Лань Сичень шел по тропинке к пруду быстрыми, но бесшумными шагами. Сердце его стучало тревожным ритмом, заглушая пение птиц в утреннем лесу. Что случилось? Почему так внезапно? Вопросы бились в голове, но ответов не было, только холодное предчувствие беды. Он вышел на поляну. И увидел его. Ваньинь сидел, прислонившись спиной к старому клёну, под которым они недавно прощались. Фигура его сейчас казалась удивительно маленькой в тени раскидистых ветвей. Тёмный плащ, дорожный, непарадный, был накинут на плечи, капюшон съехал, больше не скрывая лица. Лань Сичень замер на краю поляны. Два месяца он не видел его, с того самого утра у ворот. Два месяца он вспоминал это лицо, резкие, изящные черты, серые глаза. Вспоминал и боялся, что память приукрашивает, сглаживает, делает образ более совершенным, чем он есть на самом деле. Память не приукрашивала. Но то, что он видел сейчас, было не тем лицом, которое он носил в сердце. Бледность — не аристократическая, а болезненная, почти прозрачная, как тонкий фарфор. Синяки под глазами, тёмные, глубокие, словно Ваньинь не спал не одну ночь. Губы сжаты даже во сне, будто боль не отпускала его даже во сне. Голова склонилась на грудь, длинные ресницы отбрасывали тени на впалые щёки. Дыхание было ровным, глубоким, он спал. Спал так крепко, будто не смыкал глаз несколько дней. Лань Сичень стоял и смотрел. Вся его тревога, все вопросы, что гнали его сюда через сад, — куда он шёл? зачем? что сказать? — на мгновение отступили, сменившись волной совсем иного. Нежность. Острая, щемящая, почти болезненная. Та самая, которую он два месяца носил в себе, никому не показывая, и которая сейчас, при виде этого беззащитного, спящего на голой земле юноши, поднялась к горлу и сдавила его так, что стало трудно дышать. Беспокойство. Что с тобой случилось? Кто посмел? Почему ты здесь, а не в покоях, не в безопасности, не в тепле? Почему спишь на земле? Он видел его разным за год учёбы: вспыльчивым, гордым, сосредоточенным, даже улыбающимся. Видел, как тот сражается, спорит, смеётся над Вэй Усянем. Но таким — истощённым, измученным, спящим на голой траве, как загнанный зверь, который пробежал слишком долго и рухнул, не добежав до укрытия, таким он его не видел никогда. Он не стал его будить. Будить сейчас было бы жестокостью. Этот сон был лекарством, единственным доступным ему убежищем сейчас. И Лань Сичень, который две луны ждал встречи, который столько раз представлял, как они снова заговорят, сейчас отодвинул всё это в сторону. Два месяца он ждал. Подождёт ещё. Лань Сичень, осторожно ступая по траве, подошел ближе. Он снял свой белый верхний халат из тонкой, но плотной ткани и так же осторожно укрыл им спящего, стараясь не коснуться его кожи. Потом отступил на несколько шагов и сел у края пруда, спиной к нему, чтобы не смущать его, если тот проснется. Он взял в руки сяо, но не стал играть. Вместо этого он просто сидел. Сторожем. Гаванью. Тихим стражем его покоя, пока солнце поднималось выше, а тень от дерева медленно ползла по траве. Он будет ждать. Столько, сколько понадобится.

***

В Пристани Лотоса утро наступило тяжёлое, пропитанное вчерашним горем. Ночь не принесла облегчения, она лишь приглушила звуки, оставив тишину, которая давила на плечи хуже любого крика. Яньли почти не спала. Она провела ночь без сна, прислушиваясь к тому, как дышит дом, непривычно тихо, настороженно, словно притаившись перед новой бурей. Под глазами у неё залегли тени, веки припухли от вчерашних слёз, но она не позволяла себе больше плакать. Сейчас нужно было не плакать. Сейчас нужно было собрать то, что осталось от семьи, хотя бы попытаться. Она умылась холодной водой, заплела волосы в простую прическу и пошла на кухню, не звать слуг, не тревожить лишними расспросами. В такое утро привычные домашние хлопоты казались единственным, что ещё имело смысл. Собственными руками замесила тесто, раскатала тонко, как учила когда-то кухарка, и приготовила любимое лотосовое печенье брата, с начинкой из сладкой бобовой пасты, которые он в детстве таскал с подноса вместе с А-Сянем, обжигая пальцы, и делал вид, что вовсе не он. Поставила на поднос две чашки горячего чая, разложила пирожные аккуратным веером, так, как он любил, и осторожно, стараясь не расплескать ни капли, пошла к его покоям. Вчерашний день оставил на ней свои отметины не только в лице. В каждом движении сквозила непривычная тяжесть, будто воздух вокруг сгустился и сопротивлялся каждому шагу. Она думала о матери, чьи глаза стали как замёрзшее озеро, ни проблеска, ни тепла. Об А-Сяне, который всегда смеялся, а вчера не проронил ни звука, глядя в одну точку. Об отце… О том, что отец сказал и не сказал ей самой. Она всегда знала, что его любовь к детям разная, но услышать это, увидеть, как рушится все… Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Сейчас не время. Надежда, что за ночь брат хоть немного остыл, что он откроет ей, была маленькой, но теплилась в груди. Она тихо постучалась. — А-Чэн?.. Я… Принесла завтрак. Открой, пожалуйста? Тишина. Она постучала чуть громче. — А-Чэн? Ты спишь? Опять тишина. Более гнетущая, чем вчерашняя. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Она осторожно приоткрыла дверь. Покои были пусты. Кровать не тронута. Воздух стоял спертый, холодный. На полу у стены снаружи была чашка чая, которую она приносила ночью, стояла нетронутой у порога, давно остывшая. Его нет дома. Паника, острая и холодная, ударила Яньли по ногам. Она поставила поднос на стол, руки дрожали. Куда? Почему? Она бросилась в покои Вэй Усяня. Тот сидел у окна, бледный и замкнутый, глядя в одну точку. Он вздрогнул, когда сестра ворвалась. — А-Сянь! Ты видел А-Чэна? Его нет в покоях! Вэй Усянь медленно перевел на нее взгляд, пустой и усталый. — Нет… — голос его был хриплым. — Не видел. С вечера … — он не договорил, но Яньли поняла и так. Она побежала к матери. Покои госпожи Юй встретили её тяжёлой, непривычной тишиной, не той строгой, что обычно царила здесь, а другой: вязкой, густой. Горничные Цзиньчжу и Иньчжу стояли за дверью, не решаясь войти, госпожа не позвала их этим утром, и они лишь растерянно поклонились молодой госпоже, не проронив ни слова. Юй Цзыюань сидела у окна, выходящего на озеро. Она не переоделась со вчерашнего вечера, те же пурпурные одежды. Волосы, всегда убранные в безупречную причёску, были распущены, она не позволила горничным войти, не позволила прикоснуться к себе. На подоконнике, у локтя матери, лежала шпилька. Та самая, искусной работы, подаренная отцом много лет назад, тяжёлое серебро с лотосами, вещь, которую Юй Цзыюань носила почти каждый день. Теперь она была небрежно брошена, словно ненужная, и холодный утренний свет играл на её гранях. Но пальцы матери не отрывались от кольца. Цзыдянь мерцал на свету, и она крутила его, не переставая, быстрым, нервным движением. Крутила, словно пыталась привести в действие, но не могла. Словно ярость, всегда готовая выплеснуться разрядом, сейчас ушла внутрь, замкнулась в этом бесконечном, монотонном касании. Она смотрела на озеро. Просто смотрела, не на лотосы, не на воду, а куда-то сквозь них, в ту точку, где небо смыкалось с гладью. Взгляд был неподвижен. Даже когда дочь вбежала, запыхавшись, даже когда голос Яньли разорвал тишину, мать не шевельнулась. — Матушка! А-Чэн… Его нигде нет! Он ушёл! Юй Цзыюань медленно повернула голову. Движение далось ей с усилием, словно каждое требовало преодоления невидимого сопротивления. Её взгляд скользнул по лицу дочери, искажённому паникой, но не задержался. Прошёл сквозь. Глаза её были пусты. Не гневные. Не презрительные. Просто пустые. — Ушёл? — её голос звучал ровно, без интонаций. — Пускай. Ему нужно остыть. — Но матушка! Он… Он мог уйти куда угодно! В таком состоянии… — Яньли едва сдерживала злые слёзы, рвущиеся наружу. — Он пропал! Его нет, возможно, с ночи! А вдруг с ним что-то… — Он — наследник ордена, — отрезала Юй Цзыюань, и лишь лёгкое движение брови, тень былой властности, выдало, что это говорит та самая женщина, которую боялись и уважали. — Вернётся. Когда надоест дуться. Она снова повернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Пальцы её, однако, ни на миг не остановились, шпилька мужа лежала забытая на подоконнике, а кольцо всё вращалось, быстро, нервно, без цели. Яньли стояла, глядя на эту шпильку, на эти бесконечно крутящие кольцо пальцы, на чужую, неузнаваемую прямую спину. Мать не была в ярости. Мать была… сломлена. И это пугало больше всего. Ее слова были как приговор. Закрытие темы. Она снова ушла в себя, в свою ледяную пустоту, оставив дочь одну с нарастающим ужасом. Не зная, что делать, пошла к отцу. Цзян Фэнмянь был в покоях главы ордена, разбирая бумаги. Его лицо было усталым, осунувшимся за ночь, но он делал вид, что занят важными делами ордена. Услышав о пропаже сына, он лишь вздохнул и потер переносицу. — А-Ли, не волнуйся. Он взрослый, умеет постоять за себя. Наверное, ушел в город. Или на тренировки подальше от дома. Даст себе выходной, вернется. В его глазах не было тревоги, только усталая покорность и, возможно, облегчение, что еще одного источника напряжения временно нет рядом. — Ему нужно время. — Но он не взял ничего! Ни вещей, ни… — начала было Яньли. — Дочь моя, — Цзян Фэнмянь прервал ее мягко, но твердо. — Оставь его в покое. У всех нас… Сейчас много на душе. Он снова взял бумагу, ясно давая понять, что разговор окончен. Яньли вышла из кабинета, чувствуя себя совершенно потерянной. Никто не волновался. Никто не искал. Она вернулась к Вэй Усяню. Он все так же сидел у окна, но теперь его взгляд был прикован к открытому пространству над озером. — Цзэ… — он произнес тихо, без обычной бравады. — Ты думаешь… Он мог… Уйти? Далеко? Яньли подошла к окну, следя за его взглядом. Пустое небо. Бескрайнее и безжалостное. — Куда, А-Сянь? — прошептала она, слезы наконец прорвав плотину и покатившись по щекам. — О Боги, куда же он мог пойти? Вэй Усянь молчал, сжав кулаки на коленях.

***

К полудню Вэй Усянь обыскал ближайший город: таверны, тренировочные площадки, даже их любимую забегаловку у пирса. Никто не видел молодого господина. Пустой и с еще более тяжелым сердцем, он шел по коридорам резиденции, когда наткнулся на Яньли. Она стояла у окна, подобно матери смотря на озеро, ее лицо было бледным от бессонницы и беспокойства. — Ничего? — спросила она тихо, уже зная ответ. Вэй Усянь отрицательно покачал головой. — Ни следа. Как сквозь землю провалился. — он провел рукой по лицу, ощущая песок под веками. — Но… — он замялся, мысль, крутившаяся в голове с утра, наконец оформилась. — …а вдруг он… Улетел в Гусу? Цзян Яньли резко повернулась к нему, глаза расширились от внезапной надежды. — В Гусу? Почему именно туда? — Потому что… — Вэй Усянь понизил голос, оглядываясь, нет ли поблизости слуг. — Потому что шиди, кажется, очень сдружился там с Лань Сиченем во время нашей учёбы. Настоящий друг, не как я… — в его голосе прозвучала горечь. — Они часто были вместе. Тихо, без шума. Лань Сичень… Он другой. Спокойный. Надежный. Если А-Чэн и полетел куда-то… То туда. Цзян Яньли схватилась за подоконник, ее костяшки побелели. Гусу. Это было далеко, но возможно. Но там он был бы в безопасности, под защитой ордена Лань. Надежда, слабая, но реальная, затеплилась в ее груди. — Нужно написать старейшине Лань. Узнать. Если он там… — А госпожа Юй? — тихо спросил Вэй Усянь, глядя на нее. — И… Дядя? Стоит ли им говорить? Цзян Яньли сжала губы. Она посмотрела в сторону покоев матери, где царила ледяная тишина, потом в сторону покоев отца, где кипела «важная работа». Написать в Гусу тайно? Рисковать гневом матери, если та узнает? Но оставить брата без вести?.. — Я… Я подумаю, — прошептала она, чувствуя себя в ловушке между долгом, страхом и любовью. — Просто… Знать, что брат в безопасности…

***

Гусу. Полдень того же дня Цзян Чэн проснулся от резкого щебета птицы, устроившейся на ветке прямо над головой. Солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь листву теплыми лучами. Он моргнул, на мгновение дезориентированный. Потом память вернулась — холод пола, пустота, письмо, ночной перелет… Гусу. Пруд. Дерево. Он потянулся, тело ныло от неудобной позы, но тяжесть в голове немного отступила. И тут он почувствовал тепло на плечах. И знакомый, чистый запах сандала и свежей травы. Он посмотрел вниз. На нем был накинут белоснежный верхний халат Лань, аккуратно укрывавший его. Сердце екнуло. Он резко поднял голову. Лань Сичень сидел у самой кромки воды, метрах в пяти от него, спиной к дереву. Он не играл на сяо, просто сидел неподвижно, созерцая гладь пруда, его поза была спокойной, но внимательной. Страж. Он знал, что Цзян Чэн проснулся — по изменению дыхания, по шевелению, но не оборачивался, давая ему время прийти в себя. Цзян Чэн сжал край мягкой ткани халата в кулаке. Тепло. Забота. Без лишних слов. Без вопросов. Он не знал, сколько Сичень просидел так рядом. Стыд смешался с невероятным облегчением. Он прижал ладонь к глазам, пытаясь собраться. Что он скажет? Как объяснит свой внезапный, полубезумный приезд? Свой внешний вид? Он глубоко вдохнул и медленно поднялся на ноги, сбрасывая сонное оцепенение. Халат сполз с плеч. Он аккуратно сложил его, подошел к Сиченю и молча протянул обратно. Лань Сичень наконец обернулся. Его взгляд встретился с взглядом Цзян Чэна. В нем не было навязчивого любопытства, только глубокая, тихая забота и… Понимание. Он видел остатки усталости на лице Ваньиня, тень боли в глазах, но видел и стальную решимость в сжатых губах. Решимость молчать. Лань Сичень принял халат. Он не стал спрашивать как он или что случилось. Не стал указывать на сбившиеся волосы или комментировать его бледность. Вместо этого он просто встал, его движения были плавными и ненавязчивыми. — Ты проголодался? — спросил он обыденным тоном, будто Цзян Чэн приехал в гости по расписанию. — Кухня ещё тёплая. Или… Просто посидим здесь? — он кивнул на плоский камень у воды, где они иногда сидели раньше. Цзян Чэн моргнул. Он всё ещё был там, в своей голове, среди лихорадочных обрывков фраз, которые готовил, пока просыпался. Он ждал вопроса. Ждал, что Сичень спросит, мягко, заботливо, но спросит. И тогда придётся либо соврать, либо сказать правду, либо выставить себя дураком, пробормотав что-то невнятное. Он готовился к этому. Выстраивал в уме ответ, короткий и ничего не объясняющий. А Сичень спросил, не голоден ли он. Это было… Так неожиданно буднично, что вся заготовленная защита на миг дала трещину. Цзян Чэн растерянно сморгнул, чувствуя, как напряжение, скрутившее плечи в тугой узел, чуть ослабло. Лань Сичень не вмешивался. Не требовал объяснений. Не давил. Он просто… Оставался рядом. Предлагал то, что нужно сейчас больше всего — нормальность. Тихое присутствие. Возможность просто быть, не разрываясь от боли и гнева. И за это — за эту ненавязчивую, ни к чему не обязывающую доброту — Цзян Чэн почувствовал внезапную, острую благодарность. Такую, от которой горло перехватывает, а слов не найти, потому что нужных слов он никогда не умел. — Посидим, — хрипло выдохнул он, опускаясь на камень. Плечи его слегка расслабились, впервые за много часов, а может, и дней. Лань Сичень кивнул и снова сел рядом, соблюдая небольшую дистанцию, но достаточно близко, чтобы его молчаливая поддержка была ощутима. Они сидели так, в тишине, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листьев. Никаких вопросов. Никаких ответов. Только двое людей и пространство между ними, наполненное невысказанной болью одного и безмолвной верностью другого. Иногда этого было достаточно. По крайней мере, сейчас.