Между пеплом и лотосом

Пограничные земли Юньмэн Цзян. Лагерь Вэнь. Несколько часов спустя Вэнь Сюй закончил одним глубоким, резким толчком с влажным, отвратительным звуком, и замер, излившись внутрь уже не сопротивляющегося тела. Он не вышел сразу, а обмяк, придавив Цзян Чэна всей тяжестью своего тела к холодному каменному полу. Несколько долгих секунд он оставался в этом положении, пережидая волны удовольствия, что прокатывались по его телу от паха к груди и обратно, затухая где-то в бёдрах. Тяжёлое, рваное, с присвистом дыхание заполняло комнату, заглушая все остальные звуки. Горячий, влажный воздух касался открытой шеи. Цзян Чэн чувствовал всё. Тяжесть чужого тела, всё ещё вдавливающего его в камень, стала теперь иной, давящей, распластанной. Грудь, покрытая испариной, прижималась к его израненной спине, и каждое движение отдавалось новой вспышкой боли в свежих ранах от кнута. Пот, горячий и липкий, смешивался с запёкшейся кровью и сукровицей на его коже. Запах, кислый, мускусный, казалось, въедался в самые поры. Эта наполненность, чужеродное присутствие в самой глубине его тела вызывало тошноту, подкатывающую к горлу. Горячее семя растекалось внутри, и он чувствовал, как оно медленно вытекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с кровью из ссадин и остывая на коже, стоит Вэнь Сюю чуть сместиться. Чужое сердце колотилось где-то над грудью Цзян Чэна, быстрые, тяжёлые удары, которые тот ощущал спиной. Постепенно они замедлялись, становились размереннее. Вэнь Сюй перевёл дух и издал низкий, довольный смешок, передававшийся телу под ним. Он слегка приподнялся на локтях, чтобы видеть лицо напротив. Остекленевшие, широко раскрытые глаза смотрели в потолок. Ни единого движения, ни единого звука, кроме свистящего дыхания, но Вэнь Сюй знал, что он всё слышит. — Чувствуешь меня? — продолжил он почти интимно, перенося вес тела на одну руку, а второй проводя по щеке, где засохла слёзная дорожка. — Чувствуешь, как я всё ещё внутри? Это останется там надолго. Будешь вспоминать меня каждый раз, когда попытаешься сесть. Он снова опустился ниже, прижимаясь щекой к виску. Капли пота с его лба стекали на бледное, избитое лицо. Грубые пальцы скользнули в короткие, неровно обрезанные волосы, сжали их в кулак. — Ты был хорош, — выдохнул он. — Лучше, чем я ожидал. Из тебя вышла бы отличная шлюха, жаль, что отец не разрешил брать пленных. Он разжал пальцы, отпуская волосы, и медленно, почти лениво, наконец отстранился. Движение было неспешным, но всё равно вызвало новый спазм боли, отозвавшийся в бёдрах и внизу живота. Он поднялся на колени, окидывая взглядом картину перед собой. Вытер лоб тыльной стороной ладони, стряхнул пот и, всё ещё тяжело дыша, начал поправлять одежду. На губах его играла холодная, полная жестокого удовлетворения улыбка. Ощущение полной власти всё ещё пульсировало в его жилах, как вторая кровь, и оно было пьянящим. Цзян Чэн лежал неподвижно, тело, ещё недавно сотрясаемое ритмичными толчками, теперь замерло. Он наклонился в последний раз, не удержавшись, и Цзян Чэн почувствовал резкую боль в груди, там, где кожа и без того была разодрана кнутом. Губы Вэнь Сюя сомкнулись на воспалённой плоти, зубы впились в край раны, и боль вспыхнула с новой силой. Тело слабо дёрнулось, этот жалкий спазм был не протестом, лишь остаточным рефлексом, на который ушла последняя капля сил. Вэнь Сюй выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони, на губах остался металлический привкус крови. — Вот теперь всё, — произнёс он почти буднично, поправляя одежду. Движения его были неспешными, полными ленивого довольства. Он не торопился. Спешить было некуда. Глаза, широко открытые и остекленевшие, смотрели в потолок, не видя ничего. Мир за пределами его неподвижного тела, звуки, свет, движения — всё это существовало где-то далеко, за толщей мутной, вязкой воды, в которую превратилось сознание. Даже эта последняя боль не пробила пелену. Она просто добавилась ко всему остальному, как ещё один слой грязи на и без того погребённом под завалами теле. Где-то на периферии он слышал голос Вэнь Сюя. Тот говорил что-то, но смысл не долетал. Только интонация. Смех, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Звук плевка, что-то ударилось о каменный пол рядом с его головой. Брызги попали на щёку, но он не почувствовал. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Каждый отдавался вибрацией в полу, в спине, в затылке. Ближе к двери. Ещё ближе. Скрип дерева. Хлопок. И тишина. Оглушительная, звенящая, абсолютная. Ни дыхания, ни шагов, ни голосов. Только он. Его тело. Его боль. И медленно остывающее, липкое тепло внутри. За дверью, в нескольких шагах от сарая, Вэнь Сюй вышел на свет. Воздух после спёртой вони казался почти сладким. Он потянулся, разминая плечи, всё ещё чувствуя приятную истому в мышцах, и крикнул своим людям: — Собираемся! Пора возвращаться в Цишань Вэнь с победой. Его встретили радостные восклицания. Солдаты, уставшие от многодневного рейда, оживились при мысли о скором возвращении домой. Они не знали, что именно их командир делал в том сарае последние часы, да и не хотели знать. Им хватало слухов. Им хватало того, что Вэнь Сюй, ещё вчера мрачный, как грозовая туча, после потери руки, сегодня сиял, как начищенный медяк. Позор отрубленной руки был смыт, не кровью врага на поле боя, а кое-чем погрязнее. Но для него это не имело значения. Месть есть месть. И она была сладка.

***

Окраина разрушенной деревни, пару часов спустя Лань Сичень шел по пыльной дороге, его темный плащ сливался с тенями разрушенных домов. Дни казались мучительной чередой неудачных поисков, но отчаяться он себе не позволял. Каждый шаг, каждый поворот — надежда увидеть знакомый силуэт, услышать резкий голос. Внезапно он замер, услышав гомон рядом. По дороге впереди двигалась колонна — багровые ханьфу, знакомые знамена, и человек, уничтоживший Гусу и Юньмэн, во главе. Лань Сичень мгновенно шмыгнул за полуразрушенную стену, прижавшись к холодным камням, движение, ставшее за эти дни почти рефлекторным, как у загнанного зверя, выучившего, что единственный способ выжить — это не попадаться на глаза. Ярость, чёрная и всепоглощающая, вскипела в груди, она поднялась мгновенно, как пламя, охватившее сухую солому, и на секунду перекрыла всё остальное — усталость, голод, боль в стёртых ногах и побитом теле. Его пальцы вцепились в рукоять меча под плащом с такой силой, что костяшки побелели. Одно движение — выхватить клинок, броситься вперёд, и… И умереть. Бессмысленно. Бесполезно. Он разжал пальцы, почти физически ощущая, как ярость, не найдя выхода, оседает внутри горьким, едким осадком. Ещё месяц назад всё было иначе. Ещё месяц назад он стоял у ворот Облачных Обителей, безупречный и белый, и сама мысль о том, чтобы прятаться за обломками, как вор, показалась бы ему злой шуткой. Его встречали поклонами. Его слово имело вес. Его имя было защитой. Теперь же он сидел в пыли, закутанный в плащ, и смотрел, как убийца его дома проезжает мимо, ничего не опасаясь. Мир перевернулся. И он вместе с ним. Этот убийца, человек, разоривший его орден, просто возвращался домой. С победой. С триумфом. Он ехал во главе колонны на сытом коне, его багровые знамёна развевались на ветру, его солдаты смеялись и переговаривались, и вся эта процессия дышала довольством и силой. А он, наследник Гусу, должен был сидеть в грязи, вжиматься спиной в холодный камень и молиться про себя, чтобы его не заметили. Как крыса. Как беглец. Унижение жгло не хуже ярости. Оно было другого рода. Он, всегда считавший, что честь в открытом бою, что достоинство в прямоте, сейчас вынужден был признать: есть вещи важнее гордости, например, будущее, в котором этот убийца всё-таки заплатит за содеянное. Тёмный плащ, что укрывал его от чужих глаз, вдруг показался символом. Он больше не был белым. Белый цвет, цвет его ордена, теперь означал смерть. Чтобы выжить, чтобы спасти тех, кто ещё жив, чтобы отомстить за тех, кто мёртв, ему пришлось стать тенью, пришлось научиться прятаться, пишлось забыть о гордости наследника. И это было горько. Невыносимо горько. Но он принял это. Он сам выбрал этот путь, когда последний щит Гусу разлетелся на тысячи искр, а дядя толкнул его к потайному ходу. Он больше не был наследником великого ордена. Он был выжившим. Лань Сичень прикрыл глаза, прислонившись затылком к холодному камню. Ярость никуда не ушла. Она затаилась, как зверь в засаде, и будет ждать своего часа. Но сейчас… Сейчас нужно было перетерпеть. Голоса рядом доносились отчетливо: — Господин, а что с пленником? Вы не взяли его с собой? — спросил кто-то из солдат. — Отец велел не брать пленных, — прозвучал равнодушный, надменный голос Вэнь Сюя. — Черт с ним. Сгниет там, где я его оставил. Лань Сичень замер. Сердце его бешено заколотилось. Пленник? Солдаты ранее говорили, что Вэнь Сюй ищет Ваньиня из-за руки… Лань Сичень заметил протез, выглядывающий из-под темного рукава. Слухи были правдой. Могли ли они… Могли ли они поймать его? Ледяной ужас сковал тело. Что это чудовище могло с ним сделать? Представления, мелькнувшие в голове, были невыносимы. Ему не хватало воздуха, в горле встал ком. Как только последний солдат скрылся за поворотом и топот копыт стих вдали, Лань Сичень рванул с места. Он не думал. Не позволял себе. Мысль, любая, сейчас была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он просто бежал, не рискуя встать на меч. Ноги несли его по разбитой дороге, по следам колонны, ещё не размытым утренней росой. Дыхание сбивалось почти сразу, но он заставлял себя держать ритм: вдох — шаг — шаг — выдох. Как на тренировках, которым его подвергал дядя много лет назад. Только тогда он бегал не по пыльным дорогам разорённых земель, а по чистым каменным плитам. Где-то на краю сознания, как молитва, как заклинание, билось одно-единственное слово: Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. В боку начало колоть, но он не замедлился. Время шло. Воздух, холодный и колкий, резал горло при каждом вдохе. Мышцы, ещё не отошедшие после долгих дней пути, ныли и протестовали, но он не обращал внимания. Тело казалось чужим, далёким, как инструмент, который он заставлял работать на пределе. Пот стекал по вискам, пропитывал край тёмного плаща, но он не чувствовал ни холода, ни жара, только пульс, гулко отдающийся в ушах. Дорога свернула. За поворотом открылся пологий склон, ведущий к остаткам лагеря — несколько полуразобранных палаток, потухшие костры, мусор, брошенный второпях. Они ушли недавно. Запах дыма ещё висел в воздухе, смешанный с запахом готовки. Лань Сичень замедлился, переходя с бега на быстрый шаг. Грудь вздымалась, дыхание вырывалось облачками пара. Он обвёл взглядом лагерь — пусто. Палатки, которые он обходил одну за другой, были пусты, лишь брошенный хлам и следы недавнего присутствия. С каждым шагом, с каждой пустой палаткой надежда, что пленник — кто-то другой, крепла, но вместе с ней росло и другое чувство, ледяной, парализующий страх, что он вообще никого не найдёт. Что он опоздал. А потом он увидел сарай. Небольшая, крепко сколоченная деревянная пристройка на отшибе, чуть дальше от основных палаток. Дверь приперта не до конца. Оттуда не доносилось ни звука, но что-то в этом молчании заставило его остановиться. Сердце, только что колотившееся от бега, на мгновение замерло. Пожалуйста. Лань Сичень поспешил к сараю, он толкнул створку, и та подалась с тяжёлым, неохотным скрипом. Запах сразу со всей силы ударил в лицо. Спёртый, густой, он не просто пах, он обволакивал, проникал в ноздри, оседал на языке, лип к коже. Темнота внутри была почти непроглядной после яркого солнца. Лань Сичень шагнул через порог, и волна тошноты ударила ему в горло. Желудок сжался в спазме, горло перехватило. Он сглотнул, раз, другой, заставляя рвотный позыв отступить. Дышать ртом не помогало. Запах всё равно проникал, он оседал на корне языка, заполнял носоглотку, казалось, впитывался в саму ткань лёгких. Каждый вдох был как глоток отравленной воды. Лань Сичень заставил себя сделать шаг. Ещё один. Воздух здесь был настолько тяжёлым, будто его можно было резать ножом. Он чувствовал, как запах оседает на его собственной коже, на волосах, на одежде. Лань Сичень сглотнул снова, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Запах стал ещё сильнее. Он сжал кулак и вдавил костяшки в дверной косяк. Боль помогла. Немного. Достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Поначалу он ничего не видел, но когда глаза привыкли к полумраку, прорезаемому узкими лучами света из щелей, различил фигуру на полу. Человек лежал на боку, скрюченный, голова была опущена, короткие, неровно остриженные темные волосы сливались с грязью на полу. Одежда… Вернее, ее остатки, были разорваны, обнажая грудь, покрытую ужасающими, свежими кровавыми полосами от кнута. Ноги были босы, одна неестественно вывернута. Руки заведены за спиной в тяжелых кандалах. Лань Сичень замер на пороге, его разум отказывался верить. Это не мог быть он. Не мог… Его взгляд скользнул вниз, к ногам. Оторванные клочья ткани когда-то были фиолетовыми, фиолетовыми с серебром. Он сделал шаг. Потом еще один. Собственные ноги почти не ощущались. Звук его шагов заставил фигуру слабо дернуться. Голова с нечеловеческим усилием поднялась на сантиметр. Лицо было почти неузнаваемым: опухшее, в синяках, с рассеченной губой и подбитым глазом. Грязь, кровь, слезы высохли полосами на щеках. Но глаза… Светлые, глубокие, полные немого ужаса, боли и абсолютного стыда… Он узнал эти глаза сразу. Шок ударил с такой силой, что он едва удержался на ногах, рука вновь сжала ближайший косяк так, что пальцы побелели. Весь воздух вырвался из легких. Мир сузился до этой изуродованной, сломанной фигуры на грязном полу. Его Ваньинь. Его гордый, яростный, прекрасный… Превращенный в… В это. Любовь, ярость, отчаяние и ледяной ужас смешались в нем в один клубок, рвущийся наружу. Он видел следы укусов на шее и ключице, видел синяки на бедрах, видел грязные следы на внутренней стороне бедер… И понимание того, что случилось, обрушилось на него с чудовищной силой. Вэнь Сюй. Эта тварь… Он сглотнул рвотный позыв. Цзян Чэн смотрел на приближающуюся тёмную фигуру, не отводя взгляда, с тупым, наркотическим безразличием. Сознание, всё ещё отравленное дрянью, что влили в него, не могло ухватить реальность. Оно плавало где-то между явью и вязким полузабытьём. Свет из открывшейся двери резанул по глазам, слишком яркий, слишком резкий после долгой темноты. Фигура была расплывчатым, колышущимся пятном на фоне этого света. Но вдруг рывком вернулся страх. Ещё один? Снова? Он попытался сфокусировать взгляд и не смог. Глаза отказывались подчиняться. Зрачки, расширенные, то сужались до точек от яркого света, то снова расплывались, и фигура в дверях то обретала смутные очертания, то снова распадалась на бессмысленные пятна. Он моргнул с трудом, но это не помогло. Мир оставался размытым. И от этого было ещё страшнее. Он не мог понять. Не мог узнать. Силуэт в дверях мог быть кем угодно. Вэнь Сюем, вернувшимся за новой порцией унижений. Одним из его солдат, решившим, что раз командир закончил, то теперь его очередь. Или кем-то хуже, тем, кого его измученный разум даже не мог вообразить. Неизвестность была невыносима. Его разум, всё ещё скованный остатками отравы, не мог собрать мысли. Они рассыпались, не успевая оформиться во что-то связное. Он попытался отползти, не из гордости, не из осознанного решения, а из чистого, животного инстинкта. Мышцы напряглись и тут же сорвались в дрожь. Тело не слушалось. В горле что-то булькнуло. Слюна, смешанная с остатками крови от прикушенного кляпа, потекла по подбородку. Он не мог её ни стереть, ни сглотнуть. Горячие, беспомощные, неконтролируемые слезы вновь потекли по лицу. Они набухали в уголках глаз и срывались вниз по вискам, оставляя влажные дорожки на грязной коже. Он не мог их остановить, не мог зажмуриться. Он смотрел, как тёмная фигура отделилась от дверного проёма и начала приближаться. Шаг. Ещё шаг. Не получалось отвернуться. Не получалось закрыть глаза. Не выходило закричать, только влажный, свистящий хрип вырывался из горла вместе с дыханием. Единственное, что ему оставалось, это лежать, смотреть и ждать. Ждать, что будет дальше. И от этого ожидания, полного неизвестности, его тело сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь. Сичень, наконец, пришел в себя. Ярость и боль он загнал глубоко внутрь, за ледяную стену. Сейчас нужно было действовать, быстро. Он сбросил капюшон, впуская чуть больше света. — Ваньинь, — его голос прозвучал хрипло, но он заставил его быть ровным, спокойным. — Ваньинь, это я. Сичень. Лань Сичень. Он опустился на колени. Быстро, но неловко, правое колено подвернулось на неровном каменном полу, и он едва не задел плечо Цзян Чэна. От рывка сердце пропустило удар. Он замер, пережидая, пока собственная дрожь утихнет, и только потом позволил себе приблизиться. Но руки все равно потряхивало, когда он осторожно, с предельной аккуратностью, начал вынимать окровавленный кляп изо рта. Пришлось чуть разжать застывшие губы. Кусок ткани вышел мокрым, сгустками крови. Цзян Чэн судорожно вдохнул полной грудью и закашлялся, слабые спазмы сотрясали его тело. — Дыши, — тихо сказал Лань Сичень, поддерживая его голову. — Просто дыши. Ты в безопасности. Он ушел. Никого больше нет. Только я. Он осторожно опустил голову Цзян Чэна обратно на пол и перевёл взгляд на кандалы. Тяжёлые, грубые, подавляющие ци, замок был примитивным, но незнакомым, без изящества и привычных меток. Его пальцы, всё ещё дрожащие, скользнули в потайной карман за отмычкой. Отмычка выпала. Звякнула о камень. Он замер, чувствуя, как краска заливает лицо. Руки не слушались. Первая попытка — мимо. Вторая — отмычка соскользнула вновь. Он стиснул зубы и попробовал снова. На этот раз механизм поддался. Кандалы щёлкнули и разомкнулись, упав на пол с глухим, тяжёлым стуком. Лань Сичень выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время не дышал. Отложил кандалы в сторону. На запястьях, где металл впивался в кожу, темнели багровые, почти чёрные ссадины. Лань Сичень снял плащ, стараясь больше не делать резких движений. Тёмная ткань соскользнула с его плеч, и он на мгновение замер. Он решил начать с плеч. Едва касаясь, он накинул край плаща на спину Цзян Чэна и тут же отдёрнул руку, ткань легла прямо на исполосованную кнутом плоть, и мышцы под кожей напряглись, этого хватило, чтобы Лань Сичень замер. — Прости. Я не подумал. Сейчас. Он сместил плащ, натягивая его выше, на плечи, туда, где кожа была цела, и начал медленно, сантиметр за сантиметром, опускать ткань вниз. Его руки двигались с неестественной осторожностью. Когда плащ достиг середины спины, Лань Сичень столкнулся с новой проблемой. Вся спина была одной сплошной раной. Кнут прошёлся по ней с той же садистской небрежностью, что и по груди, и Лань Сичень видел теперь багровые, вспухшие полосы, пересекающие лопатки. Каждое прикосновение к этому месту будет пыткой. Он заколебался. Его пальцы зависли в воздухе, не решаясь коснуться, собравшись, он просунул ладонь под плечо туда, где кость была ближе к коже, ран было меньше, и приподнял его. Совсем чуть-чуть, на ширину пальца. Цзян Чэн издал звук, свистящий выдох сквозь зубы. Боль пронзила его, несмотря на всю осторожность. Лань Сичень замер. Сердце пропустило удар. — Знаю. Знаю, больно. Потерпи. Ещё немного. Я быстро. Он пропустил плащ под боком, не касаясь ран, ведя ткань по самому краю, где кожа была чистой, и осторожно опустил Ваньиня обратно. Только после этого он выдохнул. Затем обернул плащ вокруг груди спереди, стараясь, чтобы ткань легла поверх рубцов, не задевая их краями. Цзян Чэн смотрел на него. Осознание пробивалось сквозь туман боли мучительно медленно. Голос был знакомым, как и лицо, склонившееся над ним. Сичень? Здесь? Сейчас? Видит… Видит всё. Стыд накрыл его с новой силой, волной тошноты прокатившись по животу. Он попытался отвернуться, лишь глаза закатились в сторону, веки судорожно задрожали. Слезы текли непрерывно. Лань Сичень осторожно придержал его голову, не давая ей упасть. — Все в порядке, — он достал флягу с водой. — Пей. Осторожно. Маленькими глотками. Скоро мы уйдем отсюда. Он поднес носик фляги к потрескавшимся губам. Цзян Чэн попытался сделать глоток. Вода обожгла горло, он захлебнулся, слабо закашлялся, часть воды вылилась обратно. Лань Сичень терпеливо вытер ему подбородок, подождал, пока кашель утихнет, и снова поднес флягу. На этот раз получилось сделать несколько крошечных глотков. Облегчение от влаги было ничтожным на фоне всепоглощающего стыда. Лань Сичень прочитал этот взгляд и сжал руку Цзян Чэна поверх плаща, пытаясь передать хоть каплю опоры. — Ты жив, Ваньинь, это сейчас главное. Все остальное… — Лань Сичень замолчал, не находя слов перед масштабом ужаса, — …мы справимся. Я не брошу тебя. — он плотнее укутал плащ вокруг чужих плеч, его жест был предельно аккуратным, защитным, полным заботы. Лань Сичень осторожно подсунул одну руку под спину, другую под согнутые колени, стараясь не задеть ни одного раненого места. Он почувствовал, как абсолютно безвольное тело повисло в его руках. Цзян Чэн издал резкий, хриплый выдох, его дыхание на мгновение остановилось от боли в боку и груди, когда тело сдвинулось с места. Мелкая дрожь сотрясала его с новой силой. — Потерпи, — прошептал Лань Сичень, прижимая его к себе, стараясь стать живым щитом от любого возможного толчка. — Мы уходим отсюда. Сейчас же.

***

Лань Сичень шел. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах, будто он нес не юношу, а каменную глыбу. Тело Цзян Чэна в его руках было пугающе безвольным, лишь слабые, прерывистые движения грудной клетки и едва уловимая дрожь, пробегавшая по мышцам под плащом, выдавали жизнь. Хотя глаза были полуприкрыты, Лань Сичень видел, как ресницы судорожно вздрагивали, как зрачки метались под тонкой кожей век, Цзян Чэн был в сознании, запертый в клетке собственного парализованного тела. Запах крови, пота и чего-то чужого, отвратительного, исходящий от завернутой фигуры, смешивался с пылью дороги, вызывая постоянный ком тошноты в горле. Он останавливался каждые несколько шагов, не только чтобы проверить чужое дыхание, но и чтобы перевести дух, подавить подкатывающую волну паники, унять дрожь в собственных коленях. Почему его тело такое безвольное? Почему он даже не пытался инстинктивно держаться? Каждое неловкое движение при ходьбе заставляло Лань Сиченя сжимать зубы, боясь причинить еще больше боли. Его сердце сжималось от ярости и собственной беспомощности, он не мог вспомнить, когда чувствовал столько в последний раз. — Ваньинь… — он позвал тихо, но четко, стараясь не трясти его. Голос звучал хрипло от напряжения. — Ты можешь ответить? Хоть как-то? Моргни, если слышишь. В ответ он услышал лишь слабый, булькающий хрип, застрявший где-то в глубине горла, звук утопающего. Глаза Цзян Чэна на мгновение открылись шире, в них мелькнула дикая, животная паника и бессильное отчаяние от невозможности отреагировать, затем веки снова тяжело опустились, словно свинцовые шторы. Слезы, тихие и непрекращающиеся, текли из уголков глаз, растворяясь в грязи и запекшейся крови на щеках. — Он тебе что-то дал? — Лань Сичень спросил резче, догадка превращалась в ледяную уверенность. Его пальцы впились в ткань плаща, ногти вонзились в ладони, оставляя болезненные лунки. — Какой-то… Яд? Что-то, что сковало твои мышцы? — он сделал паузу, давая возможность хоть как-то отреагировать. Цзян Чэн попытался снова: губы дрогнули, язык едва заметно пошевелился за зубами, но лишь еще один бессвязный, хриплый выдох вырвался наружу, сдавленный и жалкий. Боль от этой беспомощности, читавшаяся в его взгляде, была острее любой физической боли. Он убьёт его. Где-то в будущем, куда он пока не добрался, но доберётся обязательно. Лань Сичень никогда не думал, что способен на такую ярость. Он знал гнев — сдержанный, контролируемый, тот, что можно унять глубоким вдохом, минутами практик или парой точных ударов меча на тренировке. Но это было другое. Это казалось не унималось внутри, не поддавалось контролю. Он убьёт его. Медленно. За каждый стон, сорвавшийся с этих разбитых губ. За каждый взгляд ужаса, застывший в этих серых глазах. За этот нечеловеческий паралич. За каждую секунду, которую Ваньинь провёл на этом грязном полу, чувствуя, как его уничтожают — не как врага, не как равного воина, а как вещь. Как пустое место, которое можно использовать и выбросить в душном сарае, закрыв дверь. Пятнадцать лет. Всего пятнадцать! Эта мысль вспыхнула особенно ярко и обожгла, как кислота. Взрослый мужчина, командир, сын главы клана и… Как он посмел? Лань Сичень почувствовал, как дрожат его руки от избытка силы, которая искала выход и не находила. Его пальцы сжимались в кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони. Боль отрезвляла, ненадолго, но достаточно, чтобы он не сорвался прямо здесь. Он не мог позволить себе сорваться. Не сейчас. — Я понял, — выдохнул он, заставляя голос звучать ровнее, сквозь стиснутые зубы. Боль в челюсти была постоянной. — Не пытайся больше. Береги силы. Я попробую найти место потише. Скоро. Обещаю. Он ускорил шаг, осторожно прижимая завернутое в плащ тело к себе, стараясь не задеть окровавленную грудь. Спустя какое-то время, видимо, окончательно сломленный болью, шоком и действием того, чем бы его там ни опоили, Цзян Чэн отключился. Дыхание стало чуть глубже, ровнее, но лицо оставалось мертвенно-бледным, обрамленным неровно остриженными, темными волосами. Лань Сичень с тревогой смотрел на него. Пусть спит. Этот беспамятный сон был милостью, щитом от осознания кошмара. Когда тени начали удлиняться, он нашел пристанище. На самой окраине, полускрытый зарослями терновника, стоял покосившийся дом. Окна выбиты, дверь сорвана, но крыша цела. Лань Сичень осторожно вошел внутрь. Хаос разгрома, пыль, запах запустения, но это был кров. Он нашел угол, наименее заваленный. Снял с себя верхний слой ханьфу, одежды под плащом были целы и относительно чисты, и расстелил его на полу, создавая островок чистоты. Только потом, с бесконечной осторожностью, он уложил на нее Цзян Ваньиня, все еще завернутого в темный плащ. Он не проснулся. Первым делом — вода. Во дворе стоял колодец, ведро цело. В разгромленной кухне он нашел осколок таза и несколько лоскутов ткани, менее грязных. Вернувшись, он замер на мгновение, глядя на неподвижную фигуру. Воздух снова перехватило. Начни. Просто начни. Он опустился на колени и начал разворачивать плащ. Первой открылась грудь. Свежие, воспаленные шрамы от дисциплинарного кнута зияли на бледной коже, как змеиные следы, некоторые сочились сукровицей. Лань Сичень сглотнул рвотный позыв. Свист кнута, тело, сводящее болью под ударами… Он стиснул зубы, заставляя себя дышать ровно. Ярость позже. Помощь сейчас. Смочив тряпку в прохладной воде, он начал промывать раны. Каждое прикосновение, самое легкое, заставляло тело под его руками слабо напрягаться даже в бессознательном состоянии. Лань Сичень задерживал дыхание, его пальцы дрожали от усилия. Промывая область ниже ребер, он наткнулся на другое повреждение. Глубокая, страшная рваная рана, затягивающаяся, но все еще зловещая — след, явно от когтей или зубов какой-то нежити. Рана была старше кнутовых полос, но воспаленной. Его брови сошлись. — Откуда… — прошептал он, не понимая. Лань Сичень не знал о водном гуле, о схватке в пещере. Эта загадочная рана была еще одним свидетельством не рассказанного ада. Он продолжил, промывая лицо, шею, руки. Следы грязи и крови медленно сходили, обнажая бледную кожу, синяки и ссадины. На шее и ключице — темные, багровые пятна укусов, некоторые с проколами кожи. Лань Сичень сжал тряпку так, что вода капала на пол. Гнев, жгучий и слепой, вновь ударил в виски. Он промывал следы укусов с каким-то болезненным, почти фанатичным усердием, его дыхание стало прерывистым, а в глазах стояли непрошеные слезы ярости и горя. Он зло смахнул их тыльной стороной руки. Когда он добрался до стертых рук, его взгляд упал на запястья — темные синяки и ссадины от кандалов. И… На указательный палец правой руки, где тускло поблескивал Цзыдянь. Его пальцы непроизвольно сжали руку Цзян Чэна чуть крепче. Он не знал всех подробностей того кошмара, что разыгрался на Пристани Лотоса, но слухи говорили о резне, пострашнее, чем в Гусу. А Цзыдянь на пальце Ваньиня… Это могло означать только одно. Он вздохнул, глубоко и тяжело. Дойдя до пояса, Лань Сичень остановился. Его взгляд скользнул вниз. Остатки разорванных штанов, грязные, с темными, засохшими пятнами… Он видел. Он понимал. Инфекция. Необходимость очистить… Но мысль о том, чтобы сознательно обнажить и прикоснуться к тому месту, где… Вызвала новый приступ тошноты и всепоглощающей ярости. Он чувствовал себя предателем: с одной стороны — долг, необходимость помочь, предотвратить заражение. С другой — непреодолимый страх нанести новую, рану, растоптать последние крупицы достоинства. Если он проснется… Если почувствует… Этот страх был сильнее. Лань Сичень не мог добавить к его стыду еще и это унижение. Сейчас главное — не усугублять кошмар. Он осторожно натянул края плаща, плотно прикрыв тело до пояса, и продолжил обрабатывать только верх — раны на груди, стертые в мозолях ладони, лицо, шею. Он нашел чистый лоскут, разорвал его на ленты и начал осторожно бинтовать самые страшные раны на груди, его движения были выверенными, хотя бы этому его обучили, и он мог помочь. В тишине разрушенного дома, под мерцающий свет заката, пробивавшийся сквозь выбитые окна, Лань Сичень поклялся себе — он залечит каждую рану. Он станет его щитом. И он заставит Вэнь Сюя заплатить. Цена будет ужасающей. Но для Лань Сиченя сейчас никакая цена не была слишком высокой за чужую жизнь, покой и возвращение гордого достоинства. Он вытащит его из этой бездны, даже если для этого ему самому придется пройти сквозь адское пламя.