Между пеплом и лотосом

Покои восточного крыла. Ночь Цзян Чэн лежал с закрытыми глазами, но сон не шёл. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Неделю назад он был нищим духом, выжженным дотла. Теперь ему вручали корону из пепла и просили воскресить мертвых. Юй Цин говорил о верности, о людях, возвращающихся на Пристань Лотоса. Но как вести их? Ему? После всего… Как быть главой, если единственное, что он умел — это яростно сражаться и яростно ненавидеть? Отец говорил о политике, о союзах, о тонкостях управления — «Когда повзрослеешь, А-Чэн». Взрослеть пришлось за одну ночь. Никто не учил его восстанавливать орден из руин. Слова Юй Цина «люди пойдут за молодым главой» звучали насмешкой. Пойдут за кем? За человеком, дрожащим от теней в темноте? Смешно. Рядом на своей кровати Лань Сичень слышал каждое беспокойное движение, каждый сдавленный вздох. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Бремя власти в юношестве, разрушенный дом — часть этого ожидало и его самого в Гусу. Но у него был отец, пусть в уединении, был дядя, был брат. У Ваньиня… Был только он, Вэй Усянь и Яньли. И море ненависти, которое нужно было превратить в опору. Лань Сичень тихо поднялся, не выдержав. Подошел к чужой кровати, присел на корточки, чтобы не нависать тенью в темноте. — Ваньинь? — позвал он тихо. Но Цзян Чэн, погруженный в свои мысли, был глух ко всему внешнему. Лань Сичень осторожно положил ладонь ему между лопаток, намереваясь уже по привычке передать успокаивающую ци. Легкое прикосновение. Цзян Чэн дернулся как от удара током. Глаза его дико распахнулись в темноте, дыхание перехватило. В ту долю секунду он видел не Лань Сиченя, а извращенную ухмылку Вэнь Сюя, его горячее, липкое дыхание, боль… — Спокойно! — Лань Сичень мгновенно убрал руку, голос его был тихим, но четким, якорем в темноте. — Извини. Не хотел пугать. Позволь передать ци. Тебе нужно поспать. Цзян Чэн замер, сердце колотилось как бешеное. Почему? Почему он испугался Лань Сиченя? Это же… Сичень. Стыд накатил волной, горше боли. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, стараясь унять дрожь в руках. Теплый, чистый поток ци мягко вошел в его меридианы, как тихая река, смывая остроту страха, усмиряя бурлящую внутри бурю. Напряжение постепенно спадало, дыхание выравнивалось. Когда Цзян Чэн наконец погрузился в тяжелый, но все же сон, Лань Сичень осторожно убрал ладонь. Горечь комком встала в горле. Опять напугал. Но ему уже было позволено помочь прикосновением. Он не вернулся на свою кровать. Опустился на пол у изголовья кровати Цзян Ваньиня, подложив под спину подушку. Если ночью придет кошмар, он будет рядом.

***

Утро. Покои восточного крыла. Лань Сичень проснулся от непривычной тяжести на плечах. Кто-то накинул на него одеяло. Он открыл глаза. Цзян Чэн стоял у обрамленного позолоченной рамой зеркала, собирая короткие волосы в тугой низкий пучок. Его движения были точными, почти механическими. Серое ханьфу сидело на нем лучше вчерашнего, но подчеркивало худобу, острые скулы, тени под глазами. Он затягивал пояс, поправляя ткань на груди — там, под ней, ныли шрамы от кнута. Лань Сичень молча наблюдал. Мальчик, за один вечер ставший главой. Призрак, облеченный властью. Цзян Чэн поймал его взгляд в отражении. — Дыру во мне прожжешь, — сухо бросил он, не отрываясь от завязок пояса. Лань Сичень смущенно отвернулся, вставая и начиная заправлять свою постель. — Мазь для груди помогает? — спросил он, стараясь звучать обыденно. Цзян Чэн кивнул, не глядя. — Сейчас уже только ноет, если резко не поворачиваться. Но шрамы останутся. Придётся в будущем искать слепую жену. — горькая, самоироничная шутка. Лань Сичень не усмехнулся. Слово «жена» кольнуло неожиданно остро. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что? Что шрамы не имеют значения? Что… Их прервал резкий звук хлопнувшей где-то двери. Цзян Чэн молниеносно схватил маску, натянул ее, и накрыл лежащие на столе гуань, колокольчик и Саньду плащом. Глаза за маской метнулись к двери — настороженные, готовые к бою.

***

Покои Цзян Яньли. Несколько минут назад Цзинь Цзысюань стоял у двери, нервно переминаясь с ноги на ногу. Его люди были готовы к отъезду. Оставалось только… Это. Как сказать ей? Как объяснить, что его решение уйти с Лань Сиченем и Не Минцзюэ — это, вероятно, смертный приговор? И что он, скорее всего, больше никогда не увидит ее, эту тихую, сильную девушку в белом трауре, которая украла его сердце, даже не зная об этом? Выдохнув, он постучал. — Войдите. Цзян Яньли стояла у окна, надевая верхний слой белоснежных траурных одежд. Ее лицо было бледным, но спокойным. Лишь глубокая скорбь жила в глазах. — Молодой господин Цзинь, — она поклонилась с безупречной вежливостью. Он поклонился в ответ, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — Сегодня я уезжаю в Цинхэ, присоединяюсь к твоему шиди, Гусу и главе Не, — начал он, отбросив формальности. Она была его нареченной, пусть и… — Тебе нужно поехать со мной. Недалеко отсюда живет мой друг из Лаолин Цинь. Он приютит тебя. Там безопасно. Яньли нахмурилась. — Один? А глава Цзинь? Он согласен? Цзинь Цзысюань вздохнул. Пришлось рассказать. О вчерашнем разговоре Лань Сиченя с отцом. О презрительном отказе Цзинь Гуаншаня. О его словах: «Соглашения аннулированы смертью сторон». Он не стал смягчать цинизм отца, особенно о «трупах на Пристани Лотоса». И о помолвке… «Я заключал соглашения с главой Цзян и Юй Цзыюань. А они мертвы». Помолвка тоже была аннулирована. Он видел, как бледнеет Яньли, как сжимаются ее кулаки в белых рукавах. — …поэтому я иду с ними, — закончил он. — Есть риск, что меня изгонят за измену. Но… Я считаю, что поступаю правильно. Поэтому тебе нужно уехать со мной. Неизвестно, что решит отец насчет тебя теперь, когда соглашения нет. Тебе оставаться здесь небезопасно. Молчание повисло тяжелым свинцом. А потом… Пламя. Цзян Яньли повернулась к нему. Все ее сдержанное достоинство, вся накопленная за дни скорби и беспомощности ярость вырвались наружу. Ее глаза, всегда такие мягкие, вспыхнули, как молнии Цзыдяня. — Да как он смеет?! — ее голос, обычно тихий, прозвучал с ледяной яростью. — Даже если вы здесь не уважаете мой дом, мою семью — имейте уважение хотя бы к покойным! Цзинь Цзысюань отшатнулся, пораженный. Он впервые видел это в ней. Гнев Юй Цзыюань, огненный дух Цзян. — Яньли… — пробормотал он, ошеломленный. — Что?! — она парировала, шагнув вперед. — И вы, молодой господин Цзинь, такой же! Мать, шиди, теперь вы — просто бросаете меня из одного ордена в другой, как ненужную поклажу! Я не ваша вещь! Я — госпожа Цзян. Все еще живая. И со своей волей! Не дав ему опомниться, она резко развернулась, схватила небольшую сумку и начала стремительно складывать в нее немногие взятые с собой вещи — свитки по медицине, иглы, пакетики с травами, одежду. — Что ты… — Цзинь Цзысюань замер, парализованный этой молниеносной переменой. — Собираетесь в Цинхэ? — Яньли завязала сумку, повернувшись к нему. Спина — прямая, взгляд — стальной. — Отлично. Я иду с вами. Вряд ли в Цинхэ будет избыток рабочих рук и помощников целителей. — Что?! Подожди! Это же… Но Цзян Яньли уже распахнула дверь и вышла во двор. Цзян Чэн, наблюдавший из окна своей комнаты за разворачивающейся сценой, встретился взглядом с Лань Сиченем. Один немой взгляд — и Лань Сичень, кивнув, быстро накинул верхнюю одежду и вышел.

***

Двор восточного крыла. Цзинь Цзысюань выбежал за Яньли, настиг ее и схватил за руку. — С ума сошли! — теперь он говорил громко, на людях, вернувшись к формальностям, но в голосе была паника. — Вы, зная, что стало с вашим орденом и с соседним Гусу, собрались в самую гущу войны?! Вы можете погибнуть! Яньли резко вырвала руку, развернувшись к нему. — Тогда почему вас это не останавливает? — спросила она четко, бросая вызов. Цзинь Цзысюань открыл рот, но слова застряли в горле. Он не мог сказать: «Потому что я не могу оставить тебя здесь одну, потому что иду из-за тебя, потому что…». Он просто стоял, потерянный. — Господин Цзинь, что здесь происходит? — Лань Сичень подошел к ним, его голос был спокоен, но в нем звучал авторитет. Яньли даже не взглянула на него. Ее взгляд был прикован к Цзинь Цзысюаню. — Молодой господин Цзинь решил, что может распоряжаться моей жизнью, как вздумается, — сказала она ледяным тоном. — Только вот он забыл, что он мне не отец и не муж, а теперь, учитывая слова главы Цзинь, даже не будущий жених. Мне не нужен советчик. — она сделала шаг вперед, ее голос зазвучал громче, отчетливо разносясь по двору. — Я помню девиз своего ордена! «Стремись достичь невозможного»! И я буду ему следовать! Даже если мой дом сожгли! Даже если семью убили! За окном Цзян Чэн сжал кулак. Цзыдянь на его пальце вспыхнул яркой фиолетовой молнией, отражая ярость и гордость, бушующие в его сестре. Не дожидаясь ответа, Цзян Яньли развернулась и твердым шагом направилась к воротам Ланьлина, где уже собирались люди Цзинь Цзысюаня. Лань Сичень замер, смотря ей вслед. — Какая она… — прошептал он с искренним изумлением. — Невероятная… — вырвалось у Цзинь Цзысюаня, онемевшего от ее силы. Поняв, что сказал это вслух при Лань Сичене, он смущенно поправился: — Упрямая! Я хотел сказать — упрямая! — он прочистил горло, пытаясь скрыть краску на щеках. Но Лань Сичень уже услышал. Легкая усмешка тронула его губы. — Да. Упрямство у этой семьи в крови. Цзинь Цзысюань бросил на него взгляд, полный растерянности и остаточного восхищения, а затем побежал догонять Яньли. Лань Сичень вернулся в покои. Цзян Чэн уже снял маску, его лицо выражало смесь тревоги, гордости и облегчения. Он понял суть произошедшего без объяснения. — Молодая госпожа Цзян едет в Цинхэ вместе с Цзинь Цзысюанем, — констатировал Лань Сичень, заходя. Цзян Чэн лишь кивнул, подходя к столу. Он взял в руки гуань отца, ощущая его холодный вес. — А еще, — добавил Лань Сичень, наливая себе чай, — Молодой господин Цзинь влюблен по уши. Это было написано у него на лице. Цзян Чэн чуть поморщился. Несмотря на вчерашний поступок Цзинь Цзысюаня и их вынужденное товарищество в Цишань Вэнь, в его голосе прозвучало привычное высокомерие: — Моя сестра достойна лучшего. Лань Сичень лишь улыбнулся в ответ. Некоторые вещи никогда не менялись. Цзян Чэн пристегнул к поясу Саньду. Знакомый вес меча у бедра, забытое за время плена ощущение силы и принадлежности. Осталась гуань. Он поднял ее к свету. — Я думал надеть ее годам к сорока, — пробормотал он, и в его голосе звучала горькая ирония. Затем решительно вонзил шпильку в пучок волос, закрепив символ власти на своем юном челе. Надев плащ с капюшоном, скрывшим гуань, и вернув маску на лицо, он повернулся к двери. — Пошли. Лань Сичень последовал за ним. Ворота Ланьлина. Цзинь Цзысюань проверял снаряжение своих людей — горстки учеников, решившихся последовать за ним. Яньли стояла чуть в стороне, прямая и непоколебимая в своих белых одеждах, сумка с травами и иглами через плечо. Она смотрела вперед, на дорогу, ведущую к войне. Цзян Чэн, скрытый плащом и маской, увидел ее лицо. Белое от горя, но одухотворенное решимостью. Одна хорошая новость. Пусть хоть одна. Он передал Лань Сиченю сверток ткани с колокольчиком ясности матери. — Пожалуйста, отдай ей, Сичень. Пусть развернет, когда они покинут Ланьлин. Лань Сичень понял. Он кивнул и направился к Яньли, пока Цзян Чэн уходил вперед, не оглядываясь, не в силах смотреть на сестру дольше. — Госпожа Цзян, — Лань Сичень подошел вплотную, чуть наклонившись, чтобы его услышали только они двое. — Молодой господин, что сопровождал меня, просил вам передать это. Пожалуйста, разверните, когда уже покинете Ланьлин. Здесь слишком много глаз. Яньли удивленно взглянула на него, потом на небольшой сверток. Она взяла его, ее пальцы сжали ткань. Кивок был краток, но в ее глазах мелькнуло что-то — понимание? Надежда? — До встречи, — тихо сказал Лань Сичень. — До встречи, — ответила Яньли, крепче сжимая сверток. Лань Сичень догнал Цзян Чэна, тот стоял, глядя на дорогу, ведущую на юг — к Юньмэну, к дому, которого больше не было, но который нужно было отстроить заново. К бремени, которое он теперь нёс открыто. Капюшон скрывал гуань, но не мог скрыть нового, стального стержня в его осанке. Они шагнули вперед. Каждый — на свою войну. Каждый — к своему невозможному.