Полюсы

Этот странный мальчик появился в моей жизни как-то сам. Кажется, чуть ли не сразу, когда мы переехали в новую квартиру — подошёл во дворе первым, подопнул машинку, что-то сказал про её колёса. Я тогда дико обрадовался — новый район, новая школа, все друзья катастрофически далеко, а я совершенно один. Конечно, я тут же зацепился за него, протянул руку, вовлёкся в игру. Я просто был счастлив, что в неприветливой новой жизни меня встретил кто-то дружелюбный, а мне не пришлось для этого проходить стыдливую процедуру навязывания себя. Уже позже я узнал, что Сёма и сам подошёл не от широкой души — из местных с ним никто не дружил. Называли странным, глупым, назойливым, гоняли по двору и не принимали в игры. Мне такое поведение было непонятно — за Сёму было обидно, я знал, что такое, когда тебе не с кем дружить. Но чем дальше продолжалось наше общение, тем больше я находил общего с местной пацанвой, и меньше — с самим Сёмкой. Я и сам начал замечать, что он действительно не от мира сего — не любил обсуждать наклейки, зато отпускал комментарии про какие-то нудные книжки; не любил прыгать по гаражам, но зачем-то делал это, потом обязательно падал и расстраивался, когда рвал штаны на коленках; действительно был навязчивым — порой я прямо не знал, куда от него деться! Он был буквально везде и всегда! Мы даже оказались в одном классе! Естественно, он тут же сел ко мне, радостный, счастливый и светящийся. Я не мог отказать ему такому, а тем более поменяться с кем-то, когда понял, что весь первый класс Сёмка сидел на первой парте один. А тут он сел со мной — и куда! На последнюю! И учительница ничего не сказала, потому что мы оба уже были достаточно высокие для второклассников и за нашими головами ничего не могли рассмотреть миниатюрные девчонки. И сидели так аж до конца третьего класса — с пятого нас уже разбросало по параллели. Так и продолжалась наша дружба. Не сказать, что она всегда приносила мне дискомфорт, нет. Сеня был весёлый, постоянно пытался чем-то меня увлечь, и как понимал, что это не получается, тут же искал другое. Дружить с ним было удобнее, чем с большинством пацанов по двору — там слишком много решали «понятия», так невовремя вонзившиеся в нашу компашку от старших ребят. Малявки, которые пытаются делать вид, что живут по понятиям — это сюрреалистическая чёрная комедия, не иначе, и сейчас даже вспоминать об этом не просто смешно — противно. Но тогда мы чувствовали себя очень крутыми, хоть и бродили по краю придуманных норм каждый день. Не так поздоровался — уже не уважаешь. Не дал другану ручку, пусть она у тебя и самого одна — не-братски. Отказался идти мутузить братву с соседнего двора — трус и слабак. С Сенькой так не было. Он не осуждал, не предъявлял, не требовал. Правда, одновременно не принимал отказов, не понимал намёков и не собирался давать свободную от себя хотя бы секунду. Сейчас я знаю все эти умные «проник в зону комфорта» и «перешёл личные границы», но тогда я просто не понимал, почему порой мне не хочется подходить к домашнему телефону, когда он звонил, или почему я убегал во двор сразу после уроков, чтобы он не успел меня перехватить. Была и ещё одна проблема. Пока мы росли, в сторону Сёмки не менялось отношение и от дворовых, и от одноклассников. Они по-прежнему считали его странным и придурковатым, а меня скорее жалели, как жертву навязчивого чудака. Но когда мы перешли в шестой класс, разговоры приняли совсем иной характер — надо мной начали издеваться. Сначала в шутку — «что, Шастун, где твоя невеста?». Потом уже по-злому — «чё опять со своим пидором вместе?». В какой-то момент перестали даже дразнить, от особо прытких я получил в нос. Повезло, что пацанские понятия были прочнее — братва за меня вписалась и размазала обидчиков по кирпичам, закидав напоследок их портфели землёй. Но уже после, вытирая чумазые лица, Макарчик смущённо сказал, что понятия понятиями, а Сенька этот твой реально фрик, и понять меня всё равно никто не сможет. Да и действительно, странный он. Наверное, это был первый звоночек, когда я понял — от Сёмки пора избавляться. Но мозгов, как это сделать, у меня не хватало, так что я продолжал волочиться на волнах его энтузиазма, из раза в раз подмечая явные странности. Например, Сёмка и впрямь хотел всегда сесть поближе. Его плечи постоянно касались моих, когда он пытался что-то взять из рук — обязательно задевал пальцы своими. Он отдавал мне свои игрушки или книжки, если видел мою в них заинтересованность и всегда делился сладким, если я сожрал свою порцию раньше него. И возможно, от кого-то другого я бы и воспринял это просто за сомнительную часть личности, но от Сеньки-чудака это смотрелось в стократ подозрительно. А ещё он постоянно прибегал ко мне в класс на переменах, и если он вдруг опаздывал, даже учительница могла заметить и удивиться. Второй звоночек прозвенел в восьмом классе. Я влюбился в новенькую девочку, Ирку Кузнецову. Естественно, такая девчонка мне была недоступна — в неё умудрились влюбиться почти все мальчишки параллели и даже несколько старшеклассников, и уж среди них был кто и постатней, и поумнее, и пооригинальней, чем я. У меня ещё и стартовала эта ужасная стадия подростковых прыщей и рандомного роста конечностей — я был похож на несуразную, собранную из пазлов разного размера игрушку. С таким хлебалом идти к первой красавице класса не представлялось возможным, и мне оставалось только изливать свою боль Сеньке, который чарам Кузнецовой почему-то не поддавался. Даже как-то строго вдруг заявил, что я — гораздо лучше множества бездарей, которыми населена наша параллель, что у меня замечательная и примечательная внешность, и если бы у Кузнецовой была хотя бы одна извилина, она бы уже болталась у меня на шее счастливой тряпкой. И по фактам это было приятно и позитивно, но на деле поселило у меня в душе странное сомнение — почему-то похвала от пацанов и вот эти восторженные оды от Сеньки оказались совершенно разными вещами, и в какой-то момент мне уже даже становилось неловко. Пусть и сам он выглядел не больно лучше меня — неудачная стрижка ликвидировалась коротким ёжиком, нескладные плечи, огромные ступни и такая же россыпь прыщей — только по спине. А ещё я заметил, как именно после этого разговора Сенька Иру невзлюбил, хотя я точно знал, что они даже не пересекались лично. И можно было подумать, что это он так себя вёл, поддерживая меня, но в итоге получалось, как будто у него претензии к Ире лично. На школьной дискотеке в конце восьмого класса я решился пригласить Иру на танец. И что удивительно — она согласилась! Более того, пока мы столбиками качались под медляк поинтересовалась, почему я не сделал ни единого шага навстречу до этого момента, тогда как другие мальчишки уже замучили её своей назойливостью. Я понял, что мой страх мистическим образом трансформировался в её глазах в равнодушие, и, кажется, именно этим привлёк к себе внимание. В конце танца я уже левитировал над школьным полом от счастья, и совсем ошалев от смелости, предложил Ире погулять на следующий день после школы. Конечно, она согласилась, а я вознёсся ещё на пару сантиметров. На землю меня со всего разлёта жмахнул именно Сенька. Злые колючие глаза, голос, полный обиды, саркастичные подколки, что, мол, Кузнецова внимания не обращала, а тут вдруг и танцевать, и гулять. Я пытался отбиться, что она могла попросту стесняться, она же девчонка, а я сам даже и не пробовал подойти к ней раньше. На Сеньку это не произвело никакого впечатления, и впервые в жизни я не видел его аж три дня подряд. Не то чтобы я сильно обратил на это внимание — мы гуляли с Ирой все эти дни напролёт, даже прогуляв историю и физкультуру, а на уроках, как оказалось, Сеньке поставили энки со звёздочкой — мол, по болезни. Третий — и последний — звоночек, прогремел уже через недели две. Мы с Иркой начали встречаться. Наверное. Я не спрашивал — стеснялся, — но мы постоянно гуляли вместе и даже пару раз держались за руки, чего за мою пятнадцатилетнюю жизнь не случалось ещё ни с кем, так что, наверное, всё же встречались. И именно это моё счастливое смятение выбило Сеньку из колеи. Он психанул так, как не психовал ни разу за все годы нашего знакомства. Говорил, что она пустоголовая, ветреная, обязательно меня обманет или кинет, и в какой-то момент ляпнул, что мог бы дать мне гораздо больше. Ляпнул и сам ошарашено заткнулся. Мы тогда смотрели друг на друга растерянно, словно оба свернули не туда в квестовой развилке и теперь мечтали просто откатиться к предыдущему сохранению. А ещё было видно, что розовая пелена непонимания снялась у нас с глаз у обоих — как сам Сёма понял природу своей назойливости, так её понял и я. И сразу стали ясны и стёб друзей, и ненависть братвы, и гомофобные шуточки, которые теперь и не шуточками оказались. Словно кубики в тетрисе все встало на свои места, только вот не испарилось, а осталось лежать тяжеленной глыбой. Вечер закончился как-то смутно, Сенька тогда поспешно сбежал домой, а я лёг спать в надежде, что завтра выяснится, что нам обоим всё показалось, а мир станет таким, каким и был. На следующий день мы и впрямь сделали вид, что ничего вчера не произошло, так же виделись на переменах и в столовке, так же перебрасывались шутками, только вот эту глыбу между нами я ощущал почти физически. Сенька стал мне неприятен — даже не потому что вся эта гейщина презирается по своей сути, а потому что я теперь видел подтекст даже в мягком подталкивании учебника локтём, пока мы делали домашку. Сенька в меня влюбился, и это было тяжело и неправильно. И самое страшное, что оказывается, это было ещё и видно. Опять же, лишь по тупому незнанию, как разрешать подобного рода задачи, я продолжал болтаться по течению, позволяя притихшему Сеньке таскаться рядом, и одновременно состоя в непонятных отношениях с Ирой. Ну то есть, мне они были более чем понятны — у нас любовь, только вот нормальная, постижимая, обыкновенная. Когда встретились и понравились друг другу оба, начали встречаться, гулять, целоваться и всё такое. А не вот это всё с Сёмой. И так вышло, что в первую половину лета я совершенно провалился в Иру, забыв, что с Сенькой мы ни к чему так и не пришли. Он не отсвечивал, и мне было нормально, хоть и непривычно поначалу, что образовалось столько свободного времени. Но на душе было как-то легко и свободно — проблема отвалилась сама собой! Пусть ценой многолетней дружбы. Правда теперь сама «дружба» уже подвергалась сомнению — кажется, коварный Сенька столько лет попросту водил меня за нос, притворяясь другом, а на самом деле испытывая все эти неправильные чувства. Сколько вещей я от него воспринял, как поддержку и дружеское плечо! Интересно, как давно это всё происходило? На эмоциях я даже рассказал об этом Ире, и мы вместе фыркали на то, как это глупо и нелепо. Ира даже призналась, что у неё были мысли, что я голубой — потому что такие слухи ходили в классе, и потому что я не позвал её гулять ни разу за учебный год. Меня тогда ещё раз пробила оторопь — ну какой я осёл! Позволял Сеньке за собой таскаться, а оказывается, мы выглядели в чужих глазах чуть ли не парочкой! Когда Сенька пришёл в июле и сказал, что прощает мне мой игнор, «хотя друганов на баб вообще-то не меняют, Шаст», взорвался уже я. Орал, что не хочу к себе такого отношения. Что вижу теперь в любом его действии подтекст и непацанское поведение. Что это неправильно и отвратительно. Что он специально настраивает меня против Ирки. Сенька тогда орал в ответ, что я ошибаюсь и надумываю, что мы просто близкие друзья, а Ирка — пустоголовая гупёшка, и не более, и он так обо мне заботится. Кажется, тогда я и сказал, что заботиться обо мне больше не надо. И дружба с ним — это сплошное одолжение, потому больше никто с ним дружить и не хотел. И теперь уже время взрослеть и идти каждому своей дорогой. Сенька же, похоже, хотел сказать что-то ещё. Поджал губы, выпучил злые глаза. И было бы логично, окажись это последний наш разговор, но мы были мальчишками, поэтому через три дня всё равно встретились во дворе и небольшой компанией ушли на речку, где бесились так, будто и не было никакого разговора на повышенных тонах. Но когда лето закончилось, оказалось, что Сенька перешёл в другую школу, а мой старенький самсунг, доставшийся от мамы, больше не сигналил контактом «Сенька». Я же ему тоже больше не звонил. *** Мы случайно встретились через полгода, просто пересеклись в общей компании — как я понял, Сеня был там впервые. Почему-то тогда я дико испугался, что он, завидев меня, снова захочет навязаться — ведь из знакомых людей у него там были только я и Матвиенко, и он не решался вступать в диалог, скромно посасывая сладкое пиво в сторонке. Внутренне я приготовился отбиваться, чтобы хотя бы тут не прослыть невестой гомика или дружбаном чудака. Но Сенька посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, никак не изменился в лице и спокойно отвёл глаза. Правда и в компании этой он ни разу больше не появился. *** Судьба могла больше никогда нас не свести, слишком разными мы были, слишком далеко могли уйти друг от друга после. Но у жизни был на нас иной план, и мы снова пересеклись уже через два года. Сейчас я понимаю, что в масштабах жизни это сущие копейки, пролетающие между морганием, но в том возрасте за два года сменилось несколько жизней, и одиннадцатый класс я заканчивал уже другим человеком. По крайней мере мне так казалось. У меня сменились интересы, я полюбил другую музыку, мне начало нравиться читать — правда, не школьную литературу, а всякие хулиганские повести с матом и экшеном. Но мама была в восторге и с удовольствием скупала мне все книги, приговаривая, что, мол, читает хоть что-то. Ещё поменялись друзья, практически все. Чёткая братва по понятиям почти всей толпой покинула школу после девятого класса и как оказалось, разбрелась весьма затейливыми путями — в основном по притонам, колониям и низкосортным чёрным работам. Я же чудом перешёл в десятый и осознал своё полное несоответствие интересам бывших друзей — мне хватало ума не красть в магазинах, не пить спирт, не рыскать в поисках закладок и не трахаться с доступными девчонками из шараг. Более того, это начало вызывать у меня презрение, все эти волчьи цитаты, зэковские правила и нечеловеческое деструктивное поведение. На смену бывшим товарищам пришли ребята с курсов подготовки в университет. Некоторые из них были старше меня на год или два, и подсознательно я начал тянуться к ним, как к собственным наставникам, и впитывал получаемую от них информацию с энтузиазмом губки. Мир, которым они жили, был настолько шире и многогранней, чем серая коробка из жёстких рамок дворовых пацанов, что я словно переехал в другую страну и знакомился с новым менталитетом, а не всего-то сблизился с людьми, старше меня на пару лет. Они привили мне умение говорить, быть смелым и решительным, а также не бояться брать ответственность за свои поступки. И, думаю, только благодаря этим людям я всё же поступил на первый курс и съехал от родителей в общежитие, тем самым ознаменовав новую взрослую жизнь. Наверное, и не так удивительно, что именно в компании таких людей я и встретил снова Сеню. Встретил и осознал — всё это время не он был странный, это просто мы не подходили под его тип мышления. Возможно, он вообще вырос немного раньше всех нас — в подростковом возрасте каждые полгода радикально меняли людей, только вот мы умудрялись волочиться какой-то сплочённой компанией, не позволяя выделяться и иметь собственное мнение, чем тянули друг друга на дно. Его привёл Дима. Сказал, что общается с клёвым пацаном и хочет пригласить его к нам, познакомиться. Потом вообще прямо сказал, что имеет на него виды и, знаете ли, там уже что-то наклёвывается. Я тогда обалдел ужасно — мало того, что Масло не стеснялся своего интереса, так и ещё и готов был показать его друзьям и даже отстаивать. То, что остальные уважительно его поддержали и проявили любопытство, кто это сумел вдруг проникнуть Диме в сердце, тогда как девчонки всего курса не знали, как попасть к Диме дальше койки, ошарашило меня ещё сильнее. Я подсознательно ждал подколок, издёвок и прочего кошмара, но услышал только завистливые вздохи Нади, что и она бы хотела больше встречаться с девчонкой, чем с парнем, а ещё внезапный одобрительный рокот от третьекурсника Васи, который вдруг вкинул, что год, когда он встречался с парнем, был самым бесконфликтным и простым среди всех его отношений. На вопрос, почему же эти отношения распались, без стеснений сказал, что не был инициатором разрыва и сам бы никогда так не поступил. Слышать это от бородатого огромного рэпера, дымящего, как паровоз, было столь же нелепо, как и то, что его начали сочувствующе поглаживать по плечу. Для меня тогда не просто мир перевернулся — он изнанкой оголил мне всё то, чего я боялся и к чему не был готов даже морально. Но авторитет друзей давил так неискоренимо, что я тоже одобрительно угукнул, только и отметив, что времена явно изменились и стали гораздо свободнее. Ну, то есть это тогда я думал, что изменились времена, конечно. Тогда я ещё не понимал, что изменился лишь я и угол моего зрения на всё происходящее вокруг. Сеня пришёл уже на следующий день, и если честно, я бы не узнал его, встреться мы на улице. Он вытянулся, отпустил волосы, сменил вышедшие из моды поло и брюки на чёрную футболку и узкие тёмные джинсы, в разрезах которых хулигански торчали голые коленки и не по-мальчишечьи округлившиеся бёдра. И вообще весь его образ приобрёл такую плавность и холодность, которой я от него ни разу не видел за всё наше знакомство. Короче, вырос и изменился за эти два года не только я, однозначно. Я даже вскрикнул тогда в удивлении «Сеня?!» и на меня повернулись семь пар глаз, включая одни особенные — ледяные. И тогда Сеня вежливо, и как мне показалось даже, высокомерно меня исправил. — Арс. Называйте меня Арс, пожалуйста. — А почему? — глупо вырвалось из меня. Я воспринял это как какой-то никнейм или погоняло, только вот не понял его предпосылки — фамилия у Сеньки была простая и погонял из неё не делали. Спасло меня только то, что и остальные поинтересовались, что это за имя такое и почему же так. И Сеня с удовольствием всё пояснил. — Потому что меня зовут Арсений. И пожалуйста, никогда не называйте меня Сеня. В этот вечер я, к своему позору, понял — всю свою жизнь я думал, что сокращал имя лучшего друга от «Семёна», а Арсений почему-то просто позволял мне так поступать. *** Удивительно, но вопреки предыдущей нашей встрече, где я не знал, куда себя деть от дискомфорта, боясь вновь оказаться в плену внимания бывшего друга, сейчас я не знал, как это внимание вообще на себя обратить. Естественно, мне стало стыдно. Стыдно за ворох вываленного на Арсения дерьма, за грубые слова, за легкомысленное отношение к его чувствам — и не важно, дружескими они были или нет. Этот стыд накатил как-то сразу, словно копился где-то столько лет, а сейчас всем весом лёг на плечи, облепил глаза и нос, мешая дышать и вообще трезво мыслить. Я чётко осознал, что был мразью — да, неразумной, незрелой и действующей на эмоциях, ещё и подстёгиваемой своим кругом общения, но, кажется, это меня никак не могло оправдать даже в собственных глазах. А ещё Арсений, который плотно слился с бедром Масленникова своим бедром выглядел так… правильно, словно всегда позволял себе лишь три миллиметра воздуха между своим телом и телом человека, к которому хотел прижаться. Надюха спросила у меня, виделись ли мы раньше, ведь я его узнал, и пришлось обтекаемо сказать, что мы лишь учились вместе до девятого класса. Арсений эту информацию никак не прокомментировал и вообще не подавал виду, что когда-то между ними было что-то достаточно весомое — будь то дружба или случайно озвученная подоплёка чего-то большего. Травмированным или обиженным на жизнь Арсений тоже не выглядел — быстро влился в компанию, легко поддерживал беседу, много смеялся и смешил. Здесь его нестандартный юмор не воспринимался, как инородный, скорее, наоборот, ценился за оригинальность, и это ещё раз показало мне, насколько примитивным было разделение на хорошее и плохое в школьные годы. Арсений действительно шёл впереди нас, только вместо того, чтобы держаться с гордо поднятой головой, он вжимал её в плечи, боясь лишний раз продемонстрировать собственное превосходство. Он же даже с Иркой тогда угадал. Она бросила меня ещё до наступления учебного года, да и слово «бросила» звучало бы в контексте наших отношений крайне громко — Ира просто начала встречаться с мальчиком из десятого, о чём и сообщила мне в очередную нашу прогулку. И даже добавила, что он, дурак такой, не разрешает ей со мной тусоваться. Как оказалось, она и впрямь была весьма легкомысленна, постоянно нарушала данное слово, бросалась обещаниями и комплиментами, которые могла развернуть в обратную сторону буквально через пару часов, полностью подчиняясь собственному настроению. С тем мальчиком у неё тоже долго не продлилось, а за Ирой повелась череда бесконечных «а она с ним гоняла», как и у любой красивой и популярной девчонки в нашей школе. И что забавно — я даже не входил в этот список, потому что в глазах общества мы и впрямь не пересекли границу дружбы. Все пересечённые границы были только у меня в голове. И почему-то это было очевидно тоже всем, кроме меня самого. Арсению в том числе. Извиняться я всё ещё не умел, криво мямля и едва собирая слова в предложения, но тем не менее однажды это всё же произошло. Конечно, катализатором были очередная попойка, маленькая кухня, накатившая ностальгия и неусыпное чувство вины. Я накинулся на Арсения, который просто зашёл в поисках водички, и вывалил на него всё скопившееся так, будто до этого держал до последнего распластавшейся звездой, как Человек-Паук с поездом в фильме. Что-то, запинаясь, бормотал, извинялся, оправдывался. Тряс руками, бегал глазами, сглатывал скопившуюся слюну. Мне надо было, надо, показать, что я осознаю, что был плохим человеком, и зачем-то обязательно надо было доказать, что больше я таким человеком не являлся. Пожалуй, прежде всего самому себе. Арсений замедленно моргал, забыв про стакан в руке, мял зубами губу, прежде чем всё же сказать первые свои слова лично мне, после стольких лет молчания. Сказал, я думал, ты уже забыл. Сказал, я думал, ты всё ещё злишься. Сказал, я думал, ты меня презираешь. Стыд никуда не исчез, он заполз через уши и ноздри мне в голову и орал панически оттуда, и извинения не облегчили мою ношу ни на секунду. У Арсения за холодом глаз всё ещё плескалась боль, и какие-то просто слова не смогли откатить нас на три года назад. Или же всё началось ещё раньше, в тот первый раз, когда я попросил маму сказать звонившему на домашний Арсению, что я уже лёг спать. В тот вечер мы не поговорили толком, вернулись в комнату, где Арсений снова прижался к Маслу бедром, а я утонул в промятом старом кресле. Мы не перекинулись больше и словом, а самое главное, я так и не почувствовал себя прощённым. Впрочем, я и сам себя так и не простил. *** Конечно, мы не виделись так часто, как это было в школьные годы. Арсений приезжал к нам в общагу, но ночевал у Димы; мы вместе ходили на одни и те же вписки, но могли даже ни разу за вечер не поговорить; нас добавили в одну и ту же беседу в ВКонтакте, но даже после этого мы не появились друг у друга «в друзьях» или личных сообщениях. Факт того, что несмотря на травмирующий опыт со мной, Арсений всё равно начал встречаться с парнем, меня восхищал — кажется, обычно после подобного в фильмах описывается ровно противоположное поведение. А ещё я удивлялся сам себе — теперь я переосмысливал всё наше с Арсением знакомство и видел, что предпосылки были гораздо раньше. Просто ни он, ни я не смогли бы их считать, пока жили в том обществе, где подобное презирается. И возможно, будь мы в то время оба более осознанные, наша дружба бы не подверглась таким странным испытаниям. Конечно, внезапный флёр свободы и сейчас оказался ограничен лишь нашей группой — за забором прогрессивной молодёжи всё ещё топтались гомофобные и непонимающие люди, такие, как мои бывшие друзья или одноклассники, и было их в разы больше, чем тех, кто с лёгкостью принимал и чужую ориентацию, и выбор музыки, одежды или просмотра аниме. И конечно, это делало Арсения и Димку в моих глазах безумно смелыми, а верилось в их стабильные отношения гораздо больше, чем в вечную любовь некоторых парней с девушками, которые тусовались вместе с нами каждый раз в разной комбинации. А ещё впервые за свою жизнь я трезво смог взглянуть на Арсения со стороны. Взглянуть и признать — мне повезло, что он был всё моё детство рядом, и возможно, только его нудное гундение или детское осуждение уберегли меня от многих спонтанных ошибок. Жаль, что в детстве ценятся совершенно другие вещи. Арсений тогда так и сказал, пьяно покачиваясь перед раскрытым окном. — Удивительно, что мы вообще столько продружили. Я постоянно тебя тормозил, отвлекал и огораживал от веселья и друзей, а ты не знал, как вырваться из-под моего внимания. — Ты так заботился, — тогда промямлил я, не зная, как отреагировать на этот внезапный пассаж, но понимая, что не один я мусолю в голове события прошлого, пусть даже внешне мы не выглядели заинтересованными друг в друге. — В том возрасте нет дела до благодетели. Дети не будут ценить уважение, заботу и наставления, если это будет идти в разрез с их бунтарским поведением. Совсем позже только осознаёшь, как много любви в тебя вкачали, и как мало ты мог дать в ответ. Иногда, слишком поздно. В ту ночь я разбудил маму пьяным звонком и больше получаса сбивчиво благодарил её за любовь, терпение, мудрость и вообще за то, что она есть, пока не довёл её до слёз. *** Время — штука удивительная, одновременно умеющая сгладить даже самые острые углы, но раздувающая какие-то порой незначительные мелочи до масштабов трагедии. Мы с Арсением теперь так и общались — всё в том же внешнем спокойствии, в каком могли бы общаться любые друзья детства, встретившиеся спустя долгие годы, но в то же время в бесконечном перемалывании в голове каждого больнючего слова, опущенного ненароком всё так же давно. Арсений был рядом. Но был он катастрофически далеко. Не чувствовалась та близость, что настигала меня порой, когда мы вместе гоняли в приставку или лопали мамины пирожки. Насколько много было моментов, которые я не ценил, и насколько мало я сейчас был в состоянии вернуть. Практически ничего. Пожалуй, стоило забыть об Арсении, как о части своей жизни, собственно, как я успешно делал это почти три года, но что-то мне очень мешало задвинуть вывалившийся ящик памяти — будь это постоянно появляющийся перед глазами Арсений или давящее чувство вины в целом. Других вариантов у меня не было, а жить с этим выпирающим пазлом становилось всё невыносимее — будто я постоянно пытаюсь что-то вспомнить, оно зудит на задворках памяти, настойчиво вонзается в мозг, мешает сосредоточиться на другом, но так и не являет себя в полной красе. Друзья, которые заметили моё удручённое состояние, советовали поговорить с предметом своей тоски — мне пришлось облечь Арсения в образ незнакомой для компании девчонки из далёкого прошлого, которую я когда-то обидел и сейчас внезапно встретил вновь. Вся эта недоговорённость так и болталась между нами. И кажется, я действительно становился умнее — теперь я уже мог незамутнённым взглядом понять, насколько особенный Арсений и как сильно он отличается от серой массы. И это было не то мразотное «странный», которым его награждала дворовая братва. Это было то самое «странный», когда ты не можешь понять человека даже спустя десять лет, но тянешься, тянешься, в попытках разгадать этот секрет, чтобы увидеть, что этих секретов там целая россыпь. Арсений был умный. Начитанный. Разносторонний. Легко было не заметить этого, пока все его интересы были обычной рутиной дня или поводом для издёвки одноклассников, но тем ярче они выделялись сейчас, рядом с другими людьми. Арсений был внимательный. Всегда замечал, если кто-то грустил, всегда находил нужные слова, если кто-то не хотел слышать. Сыпал цитатами знаменитых людей от Юнга до Бритни Спирс, приводил кучу примеров, и в окружении этих сравнений человек начинал чувствовать себя не таким одиноким и бессильным со своей проблемой. Арсений был ласковый. Этого я мог не знать и дальше, если бы не Масленников и не его длинный язык. В буквальном смысле — я уже по одной секунде мог определить, кто начал поцелуй. Если он был жадным и резким — значит, Масло. Если же нежным, медленным и тягучим, то Арсений. Но самое паршивое, что Арсений был добр. И добр он был не только к окружающим его друзьям, но и к такой мрази, как я. Которую ему стоило бы забыть, как самый страшный сон. *** — Дима сказал, ты расстался с Лизой? — слишком много сочувствия из-за девушки, с которой удалось поцеловаться всего один раз. — Не то чтобы мы встречались. — Трудности в отношениях? — А у вас с Димой не бывает трудностей? Арсений тогда даже не задумался. Поболтал только заварку в прозрачном чайнике или пошуршал печеньем, не помню. Пожал плечами — это точно. — Нет. У нас трудностей нет. Проще состоять в отношениях, когда их итог уже известен. Мы оба решили, что всё закончится, когда Дима уйдёт в армию. А он уйдёт, по его оценкам это уже видно, он и сам уже смирился. Арсений выглядел грустным, и говорил он грустные вещи, но в голосе было слишком много обыденности, отчего понятно — дело, действительно, уже решённое. — Я… Не знал. Мне… жаль? То есть… Вы выглядите счастливыми вместе, и мне даже как-то… Как-то радостно, что у тебя получилось завязать с кем-то отношения. Сказал и запнулся. Идиот. Я пытался донести совершенно иное, но вышло откровенно обидно. Впрочем, Арсений обижаться не спешил, улыбнулся натянуто и даже кивнул, как бы принимая ту сторону моих слов, где я пытался его поддержать, вежливо игнорируя ту часть, где явно считывались ошибки нашего прошлого. Но я всё равно решил объясниться. — То есть я не совсем… Просто ты в детстве был… Господи, мне бы тогда главную премию придурка года, а может, и десятилетия. — Навязчивым, я знаю. Ну, точнее сейчас я это вижу. Тогда же я не контролировал это, — Арсений всё ещё улыбался, только вот ничего весёлого в его улыбке не было. — Мне просто хотелось быть с тобой рядом как можно чаще и как можно дольше, а в разлуке быть уверенным, что я всё ещё для тебя самый близкий человек. Но ты отдалялся всё сильнее, находил новых друзей, а я оставался на месте и сходил с ума. И ничего лучше, чем ещё сильнее навязаться к тебе, мой детский мозг не придумал. Я молчал, не найдясь в бездне кружащихся слов. Как мы свернули на тему нашего прошлого, я даже не заметил. Возможно, разговор был гораздо дольше и переход гораздо логичнее, но запомнил я только этот диалог, как единственно важное, что было сейчас. — И каждый раз, когда тебя кто-то восхищал или притягивал, в моей голове позорно мелькало «я могу лучше!». Но один человек не способен заменить всех, и жаль, что я так и не смог понять это чуточку раньше. — Ты был ребёнком, — зачем-то нашёл ему оправдание я. — Ты тоже. Дети честны в своих действиях и редко умеют подстраиваться. Я не умел. И ты тоже не смог. Ничего страшного, Шаст, мы просто как магнитики, повёрнутые друг к другу одинаковым полюсом, — отталкивались, отталкивались и, наконец, оттолкнулись. Я помню, как шумело у меня в ушах. Потому что не слышал ни единого слова из тех, что всё же тогда произнёс. — Мне кажется, это не совсем так, Арс. Я думаю, что я влюбился в тебя. *** На то, чтобы понять, что я влюбился в Арсения, мне понадобилось почти полтора года. Удивительно, как эта простая мысль не пришла мне в голову раньше, маскируясь то под вину, то под привычку, то под банальное расположение. Мы находились рядом, мы общались, ели, смеялись, но всё это выглядело совсем не так, как было в детстве. Теперь надо мной не маячило это бесконечное чувство назойливости, а так же не было людей, чьё мнение я бы ценил больше, чем своё собственное. И всего лишь два этих качества с лёгкостью разблокировали моё сердце и показали картину такой, какой, возможно, она была всегда. Не то чтобы я не пытался строить отношения с другими. Пытался, и не единожды, но, кажется, так и завис в этом «обломе Кузнецовой», постоянно сомневаясь, так ли на этот раз я понял намёк или слова и чисты ли на самом деле помыслы новой знакомой. Я подсознательно ожидал подставы — предательства — и не мог до конца чувствовать себя спокойным, особенно оставаясь с девушкой наедине. Прицепом к этому шли проблемы с потенцией, где я хоронил себя под очередным многослойным одеялом позора и стыда, и всё это логично привело к тому, что на отношениях я поставил крест, не достигнув даже двадцати лет. Единственный, с кем я продолжал чувствовать себя спокойно, был Арсений, и единственный, кому я хотел вывалить хоть всю свою душу, тоже был он. Но по понятным причинам делать я этого не мог, даже когда понял природу своего такого состояния. Конечно, на моё спонтанное признание Арсений не ответил взаимностью. Конечно, он удивился, растерянно хлопая глазами и вскинув брови. Его ответ был бы понятен всем и каждому, но я в рядах догадливых не стоял никогда, поэтому всё равно болезненно сглотнул, когда Арсений всё же пришёл в себя и покачал головой. — Я был в тебя влюблён, Антон. Пожалуй, слишком сильно. И однозначно, очень рано. Но мне больше не девять, Антон. И больше не пятнадцать. Я смог оставить эти чувства в прошлом. И эти слова я слышал уже категорически отчётливо. *** Мир не кончился тогда, правда. Он даже не кончился, когда Арсений перестал появляться в нашей компании. Это никого особо не удивило — всё же он был бывшим неизменного заводилы Масленникова, который и в самом деле даже не пошёл пересдавать летние долги и с компанейским шумом обрил заросшую голову, чтобы исчезнуть в разваливающемся армейском пазике. Да и люди так или иначе менялись, приходили новые, уходили старые, так что заметно исчезновение Арсения стало лишь для меня, и то, пожалуй, только потому, что я множил в себе разбухающее чувство любви, которому становилось тесно в моём теле. Все мои мысли были про Арсения, все мои мечты зациклились на Арсении и все мои страхи тоже, как ни удивительно, сконцентрировались на нём. Могу ли я любить человека своего пола, могу ли я любить человека, который раньше казался мне прилипчивой занозой, имею ли я право любить человека, которого сильно обидел. Имею ли я право вообще любить Арсения? Моё неопытное и измученное сознание раз за разом приходило к выводу, что я последний человек, который имеет право лезть к Арсению со своими желаниями, а тем более, вешать на него груз ответственности за свои чувства. И то, что теперь я не мог видеть Арсения часто давало мне шанс, что и я смогу оставить эти чувства в прошлом. Потому что влюбился я слишком поздно. *** Судьба не давала мне и шанса на спокойную жизнь. Время лечит, время успокаивает, и казалось, что в какой-то момент я полностью свободен и от позора прошлого, и от болезненной несвоевременной влюблённости в лучшего друга, и от раздирающего душу выбора между желанием оставить Арсения в покое и вонзиться в его жизнь всем своим телом и сущностью. Наверное как-то так и ощущал себя Арсений тогда. И его выбор из двух зол был мне известен. Я смог побороть тревожность и начал жить с девушкой — её звали Оля, она была весёлой, задорной, живой, но кажется, в первую очередь в ней меня привлекало то, что она не пыталась залезть мне в душу и вообще по большей части меня игнорировала. Иногда я ощущал себя не более, чем аксессуаром к её образу, но это положение меня даже успокаивало — так мне не приходилось мучиться, испытывает ли она ко мне что-то особенное или нет. Я просто точно знал, что нет. Но наше сожительство несло для меня и целительный эффект, простое «кто-то рядом» оказалось действенной пилюлей от множества загонов, а мучавшее и явно презирающее меня подсознание подсказывало, что большего я и не достоин. Собственно, в этом штиле жизни, который больше напоминал болото, я и встретился с Арсением вновь. Я тогда мечтал о карьере юмориста, но звёзд с неба не хватал, а весь свой потенциал реализовывал ведущим на свадьбах и корпоративах. И меньше всего на назначенной встрече в летнем тенистом кафе я ожидал рядом с клиентом-женихом увидеть Арсения. Наверное, я молчал слишком долго и выглядел слишком глупо, потому что жених успел поменять два оттенка лица и сбивчиво начать оправдываться: — Это не то, что вы подумали! Он просто брат моей невесты, друг семьи, это не то… — Ничего, я позитивно отношусь к ЛГБТ. Твёрдость и уверенность моего голоса успокоила и замершего Арсения, и напрягшегося жениха, так что наша беседа прошла вполне продуктивно и без лишних расшаркиваний. Арсений действительно представлял сторону невесты, заменяя уехавшую в командировку сестру, пусть и всё равно краснел, когда я то и дело сбивался на что-то типа «вы хотели бы выездную регистрацию?» и смотрел на них обоих. Антон — а так звали жениха — довольно грамотно расписал, что бы он хотел увидеть впоследствии, и казалось, будто не я предлагаю варианты, а он накидывает свои хотелки из множества различных решений. Мы зависли в том кафе часа на два с половиной вместо оговоренных полутора, назначили следующую встречу и обменялись аккаунтами в социальных сетях для поддержания связи. Антон испуганно посмотрел на часы, спешно вскочил и извинился, после чего попросил Арсения записать ответы на незакрытые вопросы и убежал на парковку. Нам ничего не оставалось, как неловко продолжить уже начатый разговор про чужое счастье за отсутствием главных героев торжества. — Антон, скажи. Ничего страшного, если мы снова встретимся? По поводу свадьбы? Я смогу объяснить Тони, если что… Ох, просто мне в детстве было сложно находиться рядом, когда ты… Когда всё было очень понятно. — Нет, Арс, ничего страшного, честно, — улыбнулся тогда я, внутренне сжавшись от извинительного тона Арсения. Он боялся находиться со мной наедине, но не потому что не желал этого сам, а потому что не хотел в очередной раз ранить меня. В груди заныло, а сам я едва сдержал стон. Этот мир Арсения не заслуживал. — Всё хорошо. Мне полностью комфортно находиться с тобой рядом. Арсений замялся тогда, смущённо отвёл глаза. Я прислушивался к своему стучащему сердцу и думал: да, комфортно. Да, всё хорошо. — Уверен? Просто если… Надеюсь, ты не захочешь?.. У меня просто как бы есть кое-кто… — Правда? Здорово, Арс! Я очень рад, что ты не одинок! — вполне искренне ответил я. И действительно — поднялась тёплая волна, острые уголки памяти перестали колоться виной. Будто факт счастья Арсения с другим человеком решал все созданные мною когда-то проблемы, а может, это и в самом деле было так. — Хорошо, — наконец улыбнулся Арсений, вставая и начиная собирать вещи со стола. — А я… А я рад, что ты тоже смог оставить… оставить чувства в прошлом. И видеть тебя… Тоже был рад. Ремень сумки нашёл своё место у Арсения на плече, телефон с блокнотом спрятались в широкие карманы джинсов. Арсений ещё раз улыбнулся и протянул мне руку для прощания. Я аккуратно обнял длинные пальцы своими, мазнул большим по сгибу запястья. — Спасибо, Арс, это приятно слышать. А насчёт чувств… Извини, но ничего я так и не оставил. Я помню, как вздрогнули пальцы в моей ладони. *** Мы встречались ещё шесть раз. Довольно много для банального обсуждения программы, но, кажется, вернувшаяся невеста желала услышать все обещания из первых уст, а жених и брат по неведомой причине продолжали её сопровождать. Как и обещал, никаких поползновений к Арсению я не делал и вообще ни единым жестом не выказывал своих чувств, пусть в первую после стольких лет встречу сам себя так бессовестно сдал. Я чётко осознал, что не желаю больше делать жизнь Арсения хуже или сложнее, особенно если в этом будут участвовать моя так невовремя проснувшаяся влюблённость. И ведомый этим правилом спокойно наслаждался каждой нашей встречей, коим вскоре суждено было прекратиться. Но с Олей мы всё же расстались — без лишней драмы, я даже сам не понял, кто кого бросил, когда мы попросту сошлись в этом решении одним вечером. Лет без Арсения в моей жизни как не было, и пусть ни на что конкретное я рассчитывать не мог, играть в отношения с другим человеком теперь казалось до потрясающего по-детски. Свадьба, помню, уже заканчивалась, и от меня там толку было только в контроле повторяющихся по второму кругу конкурсах, которые запали выпившим гостям в душу. И эта свадьба была, пожалуй, самым загадочным и странным событием всей моей жизни, потому что её феномен объяснить я так и не смог даже после. Возможно, всё же какая-то сакральная идея бракосочетания позитивно влияет на пространство. Правда, мне хватало опыта работы свадебным ведущим, чтобы знать, насколько порой свадьбы бывают далеки от любви. Арсения я нашёл в туалете, очевидно пьяного, растрёпанного и очень недовольного. Приехал он сегодня один, что, если честно, меня немного расстроило — мне казалось, что увидь я воочию его избранника (или избранницу, с чем чёрт не шутит), несвоевременные чувства отпустят меня чудесным образом, а сам я перестану высматривать в ледяных грустных глазах искорки тепла. Итак, Арсений был один, поэтому под локти его поддерживал я, пока он плескал в красные глаза воду и шипел что-то невразумительное. Впрочем, невразумительное быстро стало вполне осознаваемым — Арсений начал говорить. И пожалуй то, что он говорил, и стало той инфернальной изюминкой дикости этого вечера. Икая и порой злобно порыкивая от невозможности быстро донести собственную мысль, Арсений вываливал на меня своё негодование. Говорил, что я — его чёртово проклятие. Говорил, что в жизни – нормальной, адекватной, без книжных вывертов, — так не бывает. Говорил, что как только ему кажется, что он уже забыл о своей детской влюблённости, поверил, что всё уже пережито и пройдено, как появляюсь я и разбиваю вдребезги, как оказалось, такую хрупкую иллюзию счастья. Арсений размазывал по щекам злые слёзы, нервно заправлял за уши лакированные кудри и пытался избежать моего взгляда всеми возможными способами. У него не получилось, если что. Кажется, именно тогда в первый раз я и сказал ту штуку — про полюсы. Что мы и правда, как магнитики, только вот полюсами мы повёрнуты разными, вот нас и притягивает всю жизнь друг к другу, пока мы отчаянно сопротивлялись, как могли, но в итоге сдались перед банальной физикой. Арсений выслушал тогда это всё с замершим лицом, но потом всё же смешливо фыркнул. Мне тоже показался этот рефрен достаточно забавным. *** Сошлись мы, включая всё произошедшее с нами за эту жизнь, до идиотского просто. Словно все заковырки равномерно распределились по временной ленте и изжили себя, оставив нас перед дверью в счастливое будущее свободными от тяжести прошлого. Чистыми, как белые листы. И уже спокойно вписывающими в них то, что обоим так хотелось долгие годы. И удивительно, насколько просто всё происходит в жизни, когда с тобой рядом находится правильный человек. Я так чурался близости, я так боялся открыться, в конце концов, даже в постели меня сопровождало какое-то бесконечное нервное напряжение, которое и объяснить толком я не мог. И вот я влетаю в эти отношения без страха и сомнений, я не пытаюсь взвесить каждый свой шаг на правильность, я не ищу верных вариантов решения поставленных задач. Я действую на сплошном энтузиазме и интуиции и не проигрываю ни разу. Арсений ходил со мной везде по правую руку так, как когда-то, тысячи лет назад, ходил в детстве, мы перебивали друг друга так же, как тогда, вразнобой вкидывая какие-то мысли и идеи, пытаясь компенсировать годы одиночества. Я целовал его красное лицо в чашке собственных рук, я сам снимал с него одежду, я тянулся к его обнажённому телу и полыхал от того, как тянется он в ответ. И даже мой первый раз с мужчиной не мог испугать меня, потому что раз этот был — с Арсением. И всё, что происходило в постели с ним, было правильно и желаемо нами обоими. — Я задолжал тебе столько лет любви, — помню, что бормотал я, приподнимая Арсению бедро, чтобы медленно войти в расслабленное тело в свой первый раз единения наших тел. А он прятал лицо в подушке и всхлипывал, дёргая плечами. Всё, чтобы я не видел, насколько он счастлив и насколько не готов к тому морю чувств, что я собирался на него обрушить. Я так был переполнен, что совершенно не был в состоянии держать в себе настолько много счастья. И возможность делиться с Арсением этим счастьем, хотя бы немного компенсируя всю ту боль, делала меня ещё счастливей, превращая в бесконечный круговорот позитивных эмоций и энергии. И Арсений не мог этого не чувствовать, растекаясь в кольце моих рук, постанывая и слюнявя мне запястье, пока я нашёптывал ему на ухо всё то, что мог сказать ещё много лет назад. Ты особенный, Арс. Ты лучший, Арс. Ты тот, с кем я хочу провести свою жизнь. Спасибо тебе за то, что ты рядом, Арс. Арсений плакал в моих руках, а я собирал эти слёзы на свои щёки, обещая, что это последние слёзы, которые он из-за меня проливает. *** — Что ты пишешь? Арсений материализуется за спиной неожиданно, или это Антон совсем провалился в собственные воспоминания, что не услышал скрипа дверей. — Мемуары? — как-то неуверенно отвечает Антон, едва автоматически не закрыв крышку ноутбука. Что Арсений там не видел, что не знает — всё знает. Всё знает. — Интересно. С чего бы вдруг? — Ну, для клятвы у алтаря длинновато, конечно, так что я планировал это просто распечатать и отдать тебе заранее. Это история наших с тобой отношений. Моими глазами, естественно. Практически вся, осталось внести только финальные штрихи, и если что, мы уже бессовестно счастливы на последних страницах. Арсений перегибается через плечо и заглядывает в экран. Легко шевелит губами, словно пытается оценить слова на вкус, бегает глазами сразу внизу страницы. — Последние слёзы…? Ну-у-у, Антон, протестую. Вообще-то я ещё планировал рыдать на обмене кольцами. Авторская недоработка. Антон смеётся и прижимается губами к ладони на плече. — Слушай, а если бы ты писал историю наших с тобой отношений, но твоими глазами, то с каких бы слов ты начал? — хитро говорит он, стреляя глазами из-под ресниц. Арсений отвечает ему тем же, по лисьи щурясь и улыбаясь в ответ. — Хм-м-м, как бы я начал? Думаю… — Думаешь? — Думаю, что-то типа такого, да. «Этот странный мальчик появился в моей жизни как-то сам». Что скажешь?