Black?

Недели шли, и декабрь неумолимо приближал Рождество. Замок преображался с каждым днём: в коридорах развешивали гирлянды из остролиста и омелы, в окнах зажигались зачарованные свечи, а Филч, несмотря на своё вечное ворчание, украсил вход в Большой зал двумя огромными елями, которые пахли хвоей и почему-то мятой. В гостиной Гриффиндора горел камин, отбрасывая тёплые блики на алые и золотые знамёна, и даже портреты на стенах, казалось, стали добродушнее. Но на душе у Каллисты было тяжело. Она перечитывала письмо от Ремуса, которое получила утром. Сова прилетела на рассвете, и Каллиста, ещё не проснувшись до конца, развернула пергамент у окна в спальне, пока соседки досматривали сны. «Дорогая Калли, Прости, что пишу так поздно, но я хотел сообщить тебе как можно раньше: в этом году полнолуние выпадает на Рождество. Я знаю, что мы планировали провести праздник вместе, но, боюсь, это невозможно. Ты знаешь, что я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Даже в гостиной при свечах. Даже под маскировочными чарами. Не обижайся на меня, пожалуйста. Я просто не хочу, чтобы Рождество стало для тебя дурным воспоминанием. Ты можешь остаться с друзьями. Я знаю, что они тебя любят и будут рады видеть. А мы встретимся позже — может быть, на Новый год, если луна будет ко мне благосклонна. Береги себя. Ремус». Каллиста смотрела на пергамент, и в груди разрасталась знакомая пустота. Она понимала — Ремус прав. Лишённый рассудка оборотень, мечущийся в боли, — не лучший собеседник за рождественским ужином. Но всё равно было обидно. И одиноко. Она думала, что вернётся к Ремусу, и они отпразднуют вдвоём — тихо, по-домашнему, с имбирным печеньем и старыми пластинками, которые Тонкс приносила из своих магловских походов. Но теперь этот план рассыпался, как прошлогодний снег. Тогда она подумала о друзьях. Гарри, Рон, Гермиона, Джинни — они наверняка звали её в Нору. Миссис Уизли писала, что уже заказала для неё подарок, а Фред и Джордж грозились устроить фейерверк, «какого Хогвартс ещё не видел». Каллиста улыбнулась, вспомнив их письма, полные восклицательных знаков и каракулей на полях. Но потом она открыла дневник Регулуса. Она перечитывала его снова и снова. Каждую запись, каждую строчку, каждое слово, написанное дрожащей рукой мальчика, который когда-то выбрал тьму, а потом попытался искупить свою вину. И в одной из записей, датированной декабрём 1977 года, она нашла строчки, которые заставили её сердце сжаться: «Кикимер — единственный, кто остался. Мать не считает эльфов за людей, отец не замечает ничего, кроме своего огневиски, а Сириус… Сириус давно не мой брат. Только Кикимер. Он приносит мне чай, когда я не могу уснуть. Он сидит у моей кровати и гладит меня по руке, когда мне страшно. Он помнит, какой я был до Метки. Он единственный, кто помнит». Каллиста закрыла дневник и долго смотрела в окно, на кружащийся снег. Кикимер. Старый, ворчливый домовик, который ненавидел грязнокровок и предателей крови, который плевал в кофе Сириусу и прятал фамильные реликвии под своей лежанкой. Который, возможно, знал больше, чем когда-либо рассказывал. Она приняла решение. Наступило последнее воскресенье перед каникулами. В гостиной Гриффиндора было шумно и людно — все обсуждали планы на Рождество, упаковывали подарки и спорили о том, кто кому что дарит. Огонь в камине весело потрескивал, а в воздухе пахло имбирным печеньем — его принесла Гермиона, получившая посылку из дома. Каллиста сидела на диване, поджав под себя ноги, и делала вид, что читает учебник по трансфигурации. На самом деле она перечитывала письмо Ремуса в сотый раз, пряча пергамент между страниц. Рон плюхнулся рядом с такой силой, что диван жалобно скрипнул. — Калли, ты едешь с нами? — спросил он, забираясь с ногами и отодвигая её сумку, чтобы освободить место. — Мама уже шьёт тебе новый джемпер. Говорит, что зелёный тебе не идёт, и хочет попробовать синий. — А.. Нет, — Каллиста постаралась, чтобы голос звучал ровно. — В этот раз я… Буду с Ремусом. — Ну как же, — Гермиона, сидевшая с другой стороны, отложила книгу и повернулась к ней. — Мы всегда празднуем вместе. С первого курса. — Ремус уже писал? — спросила Джинни, которая сидела в кресле напротив и расчёсывала своего пушистика. — Он зовёт тебя? — Да, — соврала Каллиста. — Мы хотели… провести Рождество вдвоём. Он приготовил сюрприз. — Может быть, мистер Люпин отпразднует со всеми? — предложила Гермиона. — Миссис Уизли не будет против, она всегда рада гостям. — Нет, — слишком быстро ответила Каллиста. — Он… мы хотели куда-то съездить. — Куда? — спросил Рон, нахмурившись. Его веснушчатое лицо выражало искреннее недоумение. — Не спрашивайте, — Каллиста отвела взгляд. — Я не знаю. Это сюрприз. — Странный какой-то сюрприз, — пробормотал Рон, но спорить не стал. Гермиона посмотрела на Каллисту долгим взглядом, но ничего не сказала. Только кивнула и снова взялась за книгу. Каллиста знала, что Гермиона ей не верит. Они слишком хорошо знали друг друга. Но подруга промолчала — и за это Каллиста была ей благодарна. — Ладно, — сказала Джинни, вставая. — Но если передумаешь — мы в Норе. Мама будет рада. — Спасибо, — ответила Каллиста, и в этом слове было больше благодарности, чем они могли себе представить. За праздничным ужином Каллиста сидела задумчивой. Вокруг неё царило оживление. Гарри сидел рядом, и его плечо иногда касалось её плеча. Рон спорил с Джинни о том, чей подарок лучше, а Гермиона, как всегда, пыталась их примирить. Обычно Каллиста смеялась бы над их препирательствами, вставляла бы свои едкие замечания, подшучивала над Роном. Но сегодня она молчала. — Ты какая-то тихая, — заметила Джинни, пододвигая к ней тарелку с печеньем. — Волнуешься из-за поездки к Ремусу? Каллиста вздрогнула, услышав это имя. — Да, — соврала она, беря печенье, чтобы занять руки. — Немного. — Не волнуйся, — сказал Рон с набитым ртом. — Рождество с семьёй — это всегда здорово. Даже если семья маленькая. — Рон, не разговаривай с набитым ртом, — одёрнула его Гермиона, но улыбнулась. Каллиста смотрела на них — на эти лица, такие родные, такие знакомые, — и чувствовала, как внутри разрастается тяжесть. Ещё никогда она не обманывала друзей. У них никогда не было тайн. С первого курса они делились всем — страхами, надеждами, секретами. Даже самыми нелепыми. Даже теми, о которых потом жалели. А теперь… Она откусила кусочек печенья, но не почувствовала вкуса. — Калли, ты в порядке? — спросил Гарри, наклоняясь к ней. В его зелёных глазах, подсвеченных камином, отражалась тревога. — Бледная какая-то. — Всё хорошо, — ответила она, и улыбка её вышла натянутой. — Просто устала. Дел перед каникулами много было. — Выспишься у Ремуса, — сказала Гермиона. — Он же тебя не будет гонять по ночам. — Точно, — кивнула Каллиста, чувствуя, как ложь жжёт изнутри. Она уже представила, как сильно обидятся друзья, когда узнают правду. Как Гермиона будет смотреть на неё с укором, как Рон надуется, как Гарри — Гарри, наверное, ничего не скажет, только отвернётся и замолчит. И это будет хуже любых слов. Но так было нужно. А для кого нужно? Каллиста задала себе этот вопрос в сотый раз. Для неё? Для Регулуса? Для памяти о нём? Или для того, чтобы наконец понять, что произошло с мальчиком с Чёрной меткой на руке? Она не знала ответа. — Калли, — позвал Гарри снова, и она поняла, что смотрит в пустоту. — Извини, — сказала она. — Задумалась. — О чём? — спросил Рон, жуя пирог. — О Рождестве, — соврала Каллиста. — О том, что мы все вместе. Это… это хорошо. — Ещё бы, — усмехнулся Рон. — Лучше не бывает. Джинни потянулась и обняла её за плечи. — Ты только не грусти там, у Ремуса, — сказала она. — Если станет скучно — приезжай в Нору. Место всем хватит. — Спасибо, — ответила Каллиста, и в этом коротком слове было столько невысказанной благодарности, что Джинни, кажется, что-то почувствовала. — Ты чего? — спросила она, нахмурившись. — Ничего, — покачала головой Каллиста. — Просто… я вас люблю. — И мы тебя, — сказал Рон, не поднимая головы от тарелки, но Каллиста заметила, как его уши порозовели. — Сентиментальная ты сегодня, — заметила Гермиона, но в её глазах была теплота. — Рождество, — пожала плечами Каллиста. — Время чудес. Гарри ничего не сказал. Он только взял её за руку под столом — незаметно для остальных — и сжал. Каллиста посмотрела на него. В его глазах была та же тревога, но он не задавал вопросов. Он просто был рядом. И этого было достаточно. Хотя бы на этот вечер. Позже, когда ужин закончился и все разошлись по спальням, Каллиста осталась в гостиной одна. Огонь в камине догорал, отбрасывая последние багровые отсветы на стены. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела на пламя. Дневник Регулуса лежал на коленях. Она открыла его на последней прочитанной странице и провела пальцем по строчкам, написанным дрожащей рукой мальчика, который когда-то выбрал тьму. «Кикимер — единственный, кто остался». За окном кружился снег. Каллиста подошла к стеклу и прижалась лбом к холодной поверхности. — Простите меня, — прошептала она, обращаясь к друзьям, которые спали наверху, не зная, что она им солгала. — Я всё расскажу. Когда приду в себя. Когда пойму, что делать дальше. Снежинки таяли на стекле, и Каллисте казалось, что это слёзы — не её, а чьи-то чужие, далёкие. Она постояла ещё немного, а потом пошла в спальню. Завтра она уедет. На Гриммо. К старым тайнам и призракам прошлого. А друзья будут думать, что она с Ремусом. И это было самым тяжёлым. Платформа девять и три четверти кипела жизнью, как всегда перед Рождеством. Родители обнимали детей, кто-то плакал, кто-то смеялся, и в воздухе пахло зимой, дымом и почему-то шоколадом. Клубы пара от «Хогвартс-Экспресса» поднимались к высокому стеклянному потолку, и сквозь них было видно, как за окнами платформы медленно кружатся снежинки. Каллиста стояла чуть поодаль от своей компании, сжимая в руке лямку сумки — той самой, безграничной, подаренной Ремусом, которая казалась почти пустой, хотя внутри лежали все её вещи. Она смотрела, на друзей и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тяжесть. — Ну что, — Рон подошёл к ней первым, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Ты точно не передумала? Мама говорит, что у нас места полно, она даже твою комнату уже приготовила. — В следующий раз, — ответила Каллиста, и улыбка её вышла почти настоящей. — Передай миссис Уизли спасибо. И скажи, что её джемпер я буду носить с гордостью. — Передам, — Рон хлопнул её по плечу и, поколебавшись, обнял — быстро, по-братски, как умел только он. — Береги себя. — Ты тоже, — ответила Каллиста. Гермиона подошла следом. Она обняла Каллисту крепко, по-настоящему, и прошептала на ухо: — Я знаю, что ты что-то задумала. Но я не буду спрашивать. Только… будь осторожна. Каллиста почувствовала, как к горлу подступает комок. — Спасибо, — прошептала она в ответ. Гермиона отстранилась, и в её глазах блеснули слёзы, которые она тут же смахнула. — Увидимся после праздников, — сказала она. — И никаких глупостей. — Никаких глупостей, — повторила Каллиста. Джинни подошла следующая. Она ничего не сказала — только обняла, и Каллиста почувствовала, как её плечи дрожат. — Я люблю тебя, — прошептала Джинни. — И я тебя, — ответила Каллиста. Гарри стоял чуть в стороне, не решаясь подойти. Его зелёные глаза, такие знакомые и такие родные, смотрели на неё с той особенной тревогой, которую она научилась распознавать за годы дружбы. Он не верил ей. Или догадывался. Но не спрашивал. — Гарри, — позвала Каллиста, и он шагнул вперёд. Они стояли друг напротив друга, и Каллиста чувствовала, как сильно бьётся сердце. — Береги себя, — сказал он, и в его голосе было столько всего, что она не могла разобрать. — Ты тоже, — ответила она. Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, как в первый раз. — С Рождеством, Калли. — С Рождеством, Гарри. Они разошлись. Каллиста смотрела, как друзья скрываются в толпе, как Рон машет ей рукой, как Гермиона оглядывается, как Гарри идёт, не оборачиваясь. И только когда они исчезли, она позволила себе выдохнуть. Лондон встретил её холодом и сумерками. Снег, который в Хогсмиде казался таким уютным и праздничным, здесь, в городе, был просто грязным и мокрым. Каллиста шагала по знакомым улицам, сжимая в кармане ключи от дома на площади Гриммо, и чувствовала, как внутри разрастается странное, почти забытое чувство — одиночество. Не то, которое было после смерти родителей, а другое — тихое, спокойное, почти уютное. Она шла, не торопясь. Мимо неё проходили люди с сумками, с детьми, с покупками. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто спешил домой, укрываясь от ветра. Каллиста смотрела на них и чувствовала себя чужой. Не здесь. Площадь Гриммо встретила её знакомой тишиной. Дома здесь были старыми, чёрными от копоти, и казались ещё более мрачными в свете уличных фонарей. Снег лежал на крышах и подоконниках, но почему-то не украшал их, а только подчёркивал их обветшалость. Каллиста остановилась у дома номер двенадцать. Он появился между одиннадцатым и тринадцатым, как только она сделала шаг к невидимой двери — так же, как и всегда. Она достала ключ, вставила в замок и толкнула дверь. Внутри было темно и холодно. Запах — старый, затхлый, с нотками пыли и чего-то ещё — ударил в нос. Каллиста шагнула внутрь, и дверь за ней захлопнулась с глухим стуком. — Ах, вот кто пожаловал! — раздался пронзительный крик из прихожей. — Предательница крови! Осквернительница рода! Как ты смеешь возвращаться в дом моих предков? Портрет Вальбурги Блэк, прикрытый грязной шторой, раскачивался на стене, и её голос разносился по всему дому. Каллиста вздохнула и привычно проигнорировала крики. — Я здесь живу, — сказала она, снимая пальто. — Имею право. — Не имеешь! Ты — позор рода! Ты — ничтожество! Каллиста повесила пальто на крючок, поправила волосы и направилась в кухню. Крики стихли, как только она скрылась из виду. Кухня была холодной и тёмной. На плите стоял старый чайник, на полках — пустые банки и забытые кем-то кружки. Каллиста зажгла свечи — магией, чтобы не возиться со спичками — и поставила чайник на огонь. — Кикимер? — позвала она. Тишина. Только ветер завывал за окном. — Кикимер, я знаю, что ты здесь. Из темноты показалась фигура. Маленький домовик с большими глазами и морщинистым лицом вышел из тени и остановился в дверях. На нём была грязная набедренная повязка, и он смотрел на Каллисту с ненавистью. — Зачем дочь предателя пришла в дом рода Блэк? — прошипел он. — Чтобы осквернить его своим присутствием? Каллиста не обиделась. Она знала, чего ожидать. — Я пришла поговорить, — спокойно сказала она. — С Кикимером, который служил Регулусу. — Не смей произносить имя хозяина Регулуса! — взвизгнул эльф, сжимая кулаки. — Ты не достойна! Каллиста ничего не ответила. Она достала из сумки пачку имбирного печенья, которое прихватила из Хогвартса и заварила две чашки горячего чая. И поставила всё на стол. — Садись, — сказала она, пододвигая одну кружку к пустующему стулу. — Кикимер не будет пить с предательницей! — фыркнул эльф, но его глаза с любопытством следили за паром, поднимавшимся над кружкой. — Как хочешь, — пожала плечами Каллиста. — Но чай горячий, а на улице холодно. Она отпила глоток и взяла печенье. Кикимер стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Его лицо, искажённое ненавистью, постепенно смягчалось — то ли от тепла, то ли от запаха, то ли от того, что Каллиста не спорила, не кричала, не требовала. — Чай стынет, — заметила Каллиста. Кикимер помедлил, потом шагнул вперёд. Он сел на табурет, взял кружку обеими руками и сделал маленький глоток. Его большие глаза наполнились слезами. — Тёплый, — прошептал он. — Как хозяин Регулус любил. Каллиста промолчала. Она ждала. — Хозяин Регулус был хорошим, — сказал Кикимер, и его голос дрогнул. — Самым лучшим. Он не был как другие Блэки. Он… он заботился о Кикимере. Разговаривал с ним. Не как с вещью, а как с… как с другом. — Расскажи мне о нём, — попросила Каллиста. — Каким он был? Кикимер поставил кружку и уставился в стену, за которой, в гостиной, всё ещё кричала Вальбурга. — Он был тихим, — сказал эльф. — Не таким, как Сириус. Сириус всегда кричал, спорил, бунтовал. А Регулус молчал. Думал. Он много читал, любил тишину. И звёзды. Он говорил, что звёзды — единственное, что не лжёт. Каллиста слушала, не перебивая. В голове вставала картина: мальчик с тёмными волосами, сидящий на подоконнике в комнате, увешанной звёздами, и смотрящий в небо. — А потом пришла Метка, — голос Кикимера упал до шёпота. — Мать заставила. Сказала, что это долг. Что Блэки не отказываются от служения. И Регулус… он принял. Но Кикимер видел, как ему было больно. Как он плакал по ночам, когда думал, что никто не слышит. Каллиста сжала кружку так, что костяшки побелели. — Он не хотел, — прошептала она. — Не хотел, — кивнул Кикимер. — Но выбора не было. Мать сказала: или Метка, или имя вырежут из гобелена. А Регулус… он не хотел быть вырезанным. — А потом? — спросила Каллиста. — Что случилось потом? Кикимер опустил голову. Слёзы капали в кружку. — Потом он узнал правду, — сказал эльф. — О Тёмном лорде. О крестражах. О том, что служение, которое мать так восхваляла, привело к… к тому, что Регулус больше не мог молчать. Он сказал Кикимеру: «Мы должны это остановить». И пошёл в пещеру. — Расскажи, что было в пещере, — попросила Каллиста. Кикимер поднял на неё заплаканные глаза. — Хозяин Регулус приказал Кикимеру не рассказывать, — сказал он. — Сказал, что это опасно. Что если Пожиратели узнают, Кикимер умрёт. — Я не Пожиратель, — сказала Каллиста, показывая руки. — И я хочу знать то, что он начал. Кикимер смотрел на неё долго, очень долго. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Кикимер расскажет. И он рассказал. О пещере, о чёрном озере, о зелье, которое жгло изнутри. О том, как Регулус заставил его уйти, а сам остался. О том, как завеса сомкнулась за ним. — Он просил передать, — добавил Кикимер, — что если когда-нибудь появится тот, кто сможет закончить его дело, Кикимер должен помочь. Всеми силами. — Я и есть тот, кто сможет, — сказала Каллиста. Она встала, подошла к эльфу и опустилась перед ним на колени. — Я обещаю тебе, Кикимер. Я найду этот медальон. И уничтожу его. Кикимер смотрел на неё, и в его глазах, впервые за долгое время, появилась надежда. — Хозяйка правда сможет? — Смогу, — твёрдо ответила Каллиста. — Ради него. Ради всех. Эльф кивнул, вытер слёзы грязной тряпкой и сделал глоток уже остывшего чая. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что пришла. — Спасибо, что рассказал, — ответила Каллиста. Кикимер кивнул и исчез в темноте, оставив Каллисту одну. Она выключила свет, поднялась в комнату Регулуса — ту самую, с мерцающими звёздами на потолке — и села на подоконник, глядя на звёзды. — Я сделаю всё что в моих силах, — прошептала она. — Обещаю. Звёзды мигнули в ответ. Или ей только показалось. На следующее утро Каллиста проснулась рано. Солнце ещё не взошло, и в комнате Регулуса было темно — только звёзды на потолке мерцали своим тихим, вечным светом. Она лежала на кровати, укрывшись старым пледом, который когда-то принадлежал её дяде, и смотрела в этот искусственный космос. Ей не спалось. Мысли о Кикимере, о Регулусе, о медальоне, о том, что ей предстоит сделать, — всё это кружилось в голове, не давая покоя. Она встала, оделась потеплее, накинула мантию и, стараясь не шуметь, спустилась вниз. Портрет Вальбурги, к счастью, спал — или делал вид, что спит. Каллиста прошмыгнула мимо, выскользнула за дверь и оказалась на пустынной, заснеженной площади Гриммо. Годрикова Впадина встретила её тишиной. Кладбище, на котором были похоронены её родители, утопало в снегу, и старые надгробия, покрытые белыми шапками, казались молчаливыми стражами, охраняющими покой ушедших. Каллиста шла по протоптанной тропинке, и её шаги хрустели в утренней тишине. Птицы молчали — только ветер иногда шевелил ветви старых деревьев, и с них срывались комья снега. Она остановилась перед могилой родителей. Камень был холодным, и Каллиста провела по нему рукой, стирая снег с выбитых имён: «Сириус Блэк. 1959-1996» «Кассандра Поттер. 1960-1996» — Привет, папа, — прошептала она. — Привет, мама. Она опустилась на колени, не чувствуя холода. Из сумки достала небольшую веточку остролиста, которую сорвала в саду на Гриммо, и положила на снег у подножия камня. — Я не знаю, что мне делать, — сказала она. — Я запуталась. Я хочу найти медальон, уничтожить его, как хотел Регулус. Но я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что подведу всех. Она помолчала, всматриваясь в выбитые буквы. — Но я обещаю вам, что постараюсь. Я сделаю всё, что в моих силах. Снег начал падать снова — редкие, лёгкие снежинки кружились в воздухе и таяли на её щеках. Каллиста поднялась, отряхнула колени и уже собралась уходить, когда заметила вдалеке фигуру. Женщина стояла у другого надгробия, чуть поодаль, и смотрела в её сторону. На ней было длинное тёмное пальто, волосы — тёмные с проседью — были забраны в небрежный пучок. Она не двигалась, просто стояла и смотрела. Каллиста узнала её. Ту самую женщину, которую встретила здесь ещё до начала учебного года. Ту, что говорила с ней о матери, о Регулусе, о том, что жизнь продолжается. — Вы… — Каллиста шагнула вперёд, не веря своим глазам. Женщина улыбнулась — грустно, но тепло. — Здравствуй, Каллиста, — сказала она. — Я ждала тебя. — Откуда вы знали, что я приду? — спросила Каллиста, подходя ближе. — Знала, — ответила женщина. — Ты всегда приходишь сюда, когда тебе нужно принять важное решение. Она сделала шаг навстречу, и теперь Каллиста могла разглядеть её лицо. Тонкие морщины у глаз, седые пряди в тёмных волосах, карие глаза — такие знакомые и такие родные. — Кто вы? — спросила Каллиста. — В прошлый раз вы не представились. — Меня зовут Эйлин, — сказала женщина. — Эйлин Блумс. Каллиста замерла. Эйлин Блумс. Та самая, о которой писал Регулус в своём дневнике. Та, которую он любил. Та, которая пыталась спасти его. — Вы… — Каллиста не могла подобрать слов. — Вы та самая Эйлин? — Та самая, — кивнула женщина. — Девушка с Когтеврана, которая полюбила Пожирателя смерти. А потом потеряла его навсегда. — Он не был Пожирателем, — вырвалось у Каллисты. — В конце — нет. Он хотел всё исправить. Он пожертвовал собой. — Я знаю, — тихо сказала Эйлин. — Я всегда знала. Она подошла к могиле Сириуса и Кассандры, опустилась на корточки и поправила веточку остролиста, которую положила Каллиста. — Твоя мать, и родная и приёмная, были моими подругами, — сказала она. — Они обе знали о моих чувствах к Регулусу. И никогда не осуждали. — Почему вы не пришли раньше? — спросила Каллиста. — Почему не сказали мне, кто вы? — Потому что ты была не готова, — ответила Эйлин, поднимаясь. — И потому что я боялась. Боялась, что ты посмотришь на меня как на врага. Боялась, что ты отвергнешь меня, как когда-то отвергли его. Каллиста смотрела на неё, и в груди разливалось что-то тёплое, почти забытое. — Я не отвергаю, — сказала она. — Вы единственная, кто может рассказать мне о нём. О Регулусе. Каким он был в школе. Эйлин улыбнулась сквозь слёзы. — Он был добрым, — сказала она. — Тихим, задумчивым. Любил звёзды. Говорил, что они — единственное, что не лжёт. Он читал мне стихи под открытым небом, и я верила, что это никогда не кончится. — А потом? — А потом пришла Метка, — голос Эйлин дрогнул. — Он изменился. Стал замкнутым, молчаливым. Он перестал смеяться. И я… я не смогла его спасти. — Но он сам себя спас, — сказала Каллиста. — В конце. Он пошёл в пещеру и пожертвовал собой. — Знаю, — прошептала Эйлин. — И я буду помнить его таким. Не Пожирателем смерти, не Блэком, а просто Регулусом. Мальчиком, который читал мне стихи. Они стояли на кладбище, две женщины — одна старая, другая молодая, — и смотрели на могилы тех, кого любили. — Каллиста, я хочу помочь тебе. — Чем? — спросила Каллиста. — Я могу рассказать о медальоне, — ответила Эйлин. — Регулус писал мне письмо, где рассказал о пещере. Про то, что собирается забрать крестраж и спрятать в надёжном месте. Она протянула Каллисте клочок пергамента с адресом. — Приходи завтра, — повторила она. — Не одна. Каллиста кивнула, и Эйлин, улыбнувшись на прощание, развернулась и пошла прочь, скрываясь за старыми надгробиями. Каллиста осталась одна. Она смотрела на могилу родителей, потом на пергамент в руке, потом на небо, где медленно таяли снежинки. Впереди были ответы. И новые вопросы. Но сегодня — сегодня она сделала ещё один шаг. Каллиста вернулась на Гриммо, когда солнце уже поднялось над крышами домов, но всё ещё пряталось за плотными облаками. В доме было тихо — только портрет Вальбурги, услышав её шаги, дёрнулся под шторкой, но, видимо, решил, что кричать сегодня не стоит. Каллиста прошла на кухню, поставила чайник и села за стол, разглядывая клочок пергамента, который дала ей Эйлин. Адрес был написан аккуратным, чуть старомодным почерком: «Лондон, Клапем-роуд, 17». Каллиста никогда не была в этом районе. Она повертела пергамент в руках, потом спрятала его в сумочку. — Хозяйка вернулась, — раздался голос Кикимера. Каллиста подняла голову. Домовик стоял в дверях, сжимая в руках старую тряпку. Его большие глаза смотрели настороженно. — Да, — ответила Каллиста. — Я ездила на кладбище. К родителям. Кикимер кивнул, но ничего не сказал. Он подошёл к плите, взял чайник, налил кипяток в кружку и поставил перед Каллистой. Жест был почти заботливым — насколько вообще мог быть заботливым этот угрюмый, вечно недовольный эльф. — Спасибо, — сказала Каллиста. — Кикимер делает, что должен, — буркнул эльф, но не ушёл. Он стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на неё. — Кикимер, — позвала Каллиста. — Ты знал Эйлин Блумс? Эльф замер. Его глаза расширились, а лицо исказилось гримасой, в которой Каллиста не могла прочитать — то ли страх, то ли гнев, то ли горе. — Зачем хозяйка спрашивает об этой грязнокровке? — голос Кикимера стал тихим, почти шипящим. — Она полукровка, Кикимер. Я встретила её сегодня на кладбище, — ответила Каллиста. — Она сказала, что знала Регулуса. Кикимер молчал. Его руки, сжимавшие тряпку, дрожали. — Она была единственной, кто хотел спасти хозяина Регулуса, — наконец сказал он. — Кикимер знал. Кикимер видел, как хозяин Регулус смотрел на неё. Как на свет. Но она не смогла. Никто не смог. — А ты? — спросила Каллиста. — Ты смог? — Кикимер не смог, — эльф опустил голову. — Кикимер только выполнил приказ. Ушёл. Оставил хозяина одного. В его голосе было столько боли, что Каллиста не нашла слов. Она просто встала, подошла к нему и, опустившись на корточки, положила руку на его дрожащее плечо. — Ты выполнил его приказ, — сказала она. — Он хотел, чтобы ты жил. Чтобы ты рассказал. И ты рассказал. Мне. Теперь я буду стараться, чтобы смерть Регулуса была не напрасно. Кикимер поднял на неё заплаканные глаза. — Хозяйка не боится? — Боюсь, — честно ответила Каллиста. — Но я справлюсь. Не зря ведь, во мне течёт кровь Блэков. Остаток дня Каллиста провела в доме. Она бродила по комнатам, разглядывая старые фотографии, трогая пыльные книги на полках, открывая шкафы, в которых хранилась одежда давно ушедших Блэков. В комнате отца было пусто и холодно — он никогда не любил этот дом, и даже его вещи, казалось, не приживались здесь. А вот комната Регулуса… Каллиста задержалась там дольше всего. Она сидела на его кровати, смотрела на звёзды на потолке и думала о том, каким он был. Тихим мальчиком, который хотел, чтобы мать гордилась им, который боялся быть вырезанным из гобелена, который любил девушку с Когтеврана и не мог быть с ней. Вечером она написала письмо Гермионе. Короткое, без подробностей: «У меня всё хорошо. Не волнуйся. Скоро увидимся». Она не знала, что ещё сказать. Не могла объяснить, где находится и что делает. Не могла рассказать про Кикимера, про Эйлин, про медальон. Но она хотела, чтобы подруга знала — она жива. И с ней всё в порядке. Бакс, которого она взяла с собой, ухнул, принимая письмо. — Отнесёшь Гермионе, — сказала Каллиста, привязывая пергамент к лапке. — И возвращайся как можно скорее. И будь осторожнее. Каллиста погладила сову. Бакс взмахнул крыльями и исчез в темноте за окном. Каллиста стояла у окна, глядя на заснеженную площадь Гриммо, и думала о том, что завтра она сделает следующий шаг. Утром она оделась потеплее, накинула мантию и, проигнорировав крики Вальбурги («Предательница! Осквернительница!»), вышла на улицу. Лондон был серым и холодным. Снег, выпавший ночью, уже превратился в грязное месиво под ногами прохожих. Каллиста шла по улицам, сверяясь с адресом, и чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Клапем-роуд оказалась тихой, невзрачной улочкой, застроенной старыми викторианскими домами. Номер семнадцать был таким же, как и остальные, — кирпичный фасад, белые рамы окон, кованая решётка на крыльце. Каллиста поднялась по ступенькам и постучала. Дверь открылась почти сразу. Эйлин стояла на пороге — в простом сером платье, с тёмными волосами, собранными в пучок. На её лице не было той грусти, что в прошлый раз, — скорее спокойствие. — Заходи, — сказала она, отступая в сторону. Каллиста шагнула внутрь. В доме пахло сушёными травами и чем-то сладким — может быть, корицей. В гостиной горел камин, и на столе стояли две чашки чая. — Ты не одна? — спросила Эйлин, выглядывая за дверь. — Нет, — ответила Каллиста. — Ты просила прийти не одной, но… я не знала, кого взять. — Ты правильно сделала, — сказала Эйлин, закрывая дверь. — Но в следующий раз… возьми друга. Того, кому доверяешь. Это может понадобиться. Она прошла в гостиную и села в кресло у камина, жестом приглашая Каллисту сесть напротив. — Рассказывай, — сказала Каллиста, не прикасаясь к чаю. — Что ты знаешь о крестраже? Где он? Эйлин помолчала, глядя на огонь. — Регулус не рассказывал мне всего, — начала она. — Он боялся за меня. Но однажды… однажды он проговорился. Сказал, что Тёмный лорд спрятал часть своей души в пещере. Что он, Регулус, должен его найти. И уничтожить. — Он нашёл? — сказала Каллиста. — Да, — покачала головой Эйлин. — Но он подменил его. Оставил в пещере подделку. А настоящий… настоящий я не знаю где. Он не сказал. Боялся, что меня будут пытать. Что я не выдержу. Каллиста почувствовала, как внутри закипает гнев. — В том медальоне он оставил записку. Для Тёмного лорда. Чтобы тот знал, что его обманули. Что крестраж уничтожен. — Смелый поступок, — тихо сказала Каллиста. — Регулус был смелым, — ответила Эйлин. — В конце. Когда понял, что терять нечего. Каллиста сжала кружку так, что костяшки побелели. — Я найду этот медальон, — сказала она. — Клянусь. Эйлин посмотрела на неё долгим взглядом. — Будь осторожна, — сказала она. — Тёмный лорд не прощает предательства. И те, кто служат ему, тоже. Каллиста кивнула. — Я знаю. Она поднялась, но на пороге остановилась. — Эйлин? — Да? — Спасибо. За то, что не отвернулась от него. За то, что помнишь. Эйлин улыбнулась — той самой грустной, тёплой улыбкой. — Я всегда буду помнить, — сказала она. — Иди. Завтра будет новый день. Каллиста вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Она шла по улицам Лондона, сжимая в кармане браслет отца, и думала о том, что её путь только начинается. Впереди были ответы. И новые вопросы. Но сегодня — сегодня она сделала ещё один шаг. Каллиста вернулась на Гриммо, когда солнце уже клонилось к закату. В доме было тихо — только ветер завывал в каминной трубе да портрет Вальбурги изредка бормотал что-то неразборчивое во сне. Каллиста скинула пальто, прошла на кухню, налила себе чаю и задумалась. Разговор с Эйлин не выходил из головы. Настоящий медальон Регулус спрятал. Но куда? И оставил ли он какие-то записи, помимо дневника? — Может быть, он что-то спрятал в своей комнате? — прошептала она, глядя на потолок, за которым находилась комната Регулуса. Она допила чай, поставила кружку в раковину и поднялась наверх. Комната Регулуса встретила её полумраком. Звёзды на потолке мерцали слабым голубоватым светом, и Каллиста снова поймала себя на мысли, что это заклинание, наложенное много лет назад, до сих пор жило своей собственной жизнью. Она прошла к столу, села на старый стул и огляделась. Книги, пергаменты, чернильницы — всё это она уже пересматривала. Но, может быть, что-то упустила? Каллиста начала с книжного шкафа. Она вытаскивала каждую книгу, перелистывала страницы, заглядывала под обложки. Ничего. Потом — ящики стола. Старые перья, засохшие чернила, несколько писем от матери, которые Каллиста не решилась перечитывать. И вдруг, в самом нижнем ящике, под стопкой пожелтевших пергаментов, она наткнулась на маленькую, потрёпанную записную книжку. Чем-то похожую на дневник. Каллиста вытащила её и осторожно открыла. Почерк был таким же, как в дневнике, — торопливым, нервным, но более мелким. Это были не дневниковые записи, а какие-то заметки, наброски, обрывки мыслей. «Крестражи. Тёмный лорд разделил душу. Я должен найти их все. Медальон — в пещере (но это подделка). Кольцо… кольцо — другое дело». Следующая заметка была написана будто наспех: «Перстень матери Тома Реддла. Меропы. Я слышал, что он хранится в месте, где никто не ищет, потому что никто не знает, что искать. Я не знаю точно, где это. Но слухи говорят, что такое место есть. В школе. В Хогвартсе». Каллиста перелистнула страницу и нашла ещё одну запись, сделанную более мелким, почти нечитаемым почерком: «Спроси у стены, которая помнит всё, но не говорит. Где ключ — это желание, а дверь — это отчаяние. Где тот, кто ищет, не найдёт, а тот, кто не ищет, — обретёт. Где сокровище спрятано в пустоте, а пустота — в сокровище. Иди туда, где зеркала не отражают, а стены дышат. Где время застыло, но бежит. Где ответ — это вопрос, а вопрос — это ответ». Каллиста прочитала эту запись трижды. — Что за бред? — прошептала она. — «Спроси у стены, которая помнит всё, но не говорит»… Это что? Портрет? Нет, портреты говорят. Картина? Тоже говорят. Может быть, просто стена? Она задумалась. «Где тот, кто ищет, не найдёт, а тот, кто не ищет, — обретёт». Каллиста нахмурилась. Если ты специально идёшь в Выручай-комнату, чтобы найти перстень, она, скорее всего, не даст его тебе. Она даст то, что ты просишь. Но если ты просто придёшь и попросишь «место, где можно спрятать то, что нельзя потерять», — тогда, может быть, она покажет тебе то, что уже спрятано? «Где сокровище спрятано в пустоте, а пустота — в сокровище». Каллиста вспомнила, как они входили в комнату: пустота, которая наполнялась по их желанию. Но если сокровище уже там, оно скрыто среди пустоты. Или пустота — и есть сокровище? Или само сокровище — это возможность найти что-то, чего ты не ищешь? «Иди туда, где зеркала не отражают, а стены дышат». Она вспомнила. В некоторых версиях Выручай-комнаты на стенах висели зеркала. Но если перстень спрятан там, где зеркала не отражают, значит, нужно пройти мимо них. Или найти то зеркало, которое показывает не тебя, а что-то другое? «Где время застыло, но бежит». Комната, где часы не тикают, где песок в песочных часах не сыплется, где всё кажется вечным — но ты всё равно стареешь, пока находишься внутри. «Где ответ — это вопрос, а вопрос — это ответ». Каллиста отложила блокнот и закрыла лицо руками. — Это невозможно, — прошептала она. — Как я найду его? Она сидела так долго, пока звёзды на потолке не начали мерцать ярче. И вдруг её осенило. — Реддл не хотел, чтобы перстень нашёл кто попало, — сказала она вслух. Каллиста взяла Пергам и перечитала последнюю строчку: «Где ответ — это вопрос, а вопрос — это ответ». — Может быть, ответ в том, что я должна спросить у самой комнаты? — прошептала она. — Не просто войти и попросить «показать, где спрятан перстень», а попросить о чём-то другом. О том, что приведёт меня к нему. Она закрыла блокнот и убрала его в сумку. — Я узнаю, — сказала она. За окном кружился снег. А в комнате, где когда-то мальчик с Чёрной меткой на руке пытался найти способ искупить свою вину, его племянница готовилась продолжить его дело. Звёзды на потолке мигнули в последний раз — и замерли. Или ей только показалось. Каллиста затаила дыхание.