Black?

Дни в доме Фламелей тянулись медленно, как мёд, — густые, тёплые, с лёгкой сладостью, которая поначалу казалась Каллисте почти неестественной. Она привыкла к тому, что время сжимается в пружину, что каждый час может стать последним, что нельзя расслабляться ни на секунду. А здесь время текло иначе — неспешно, словно река в летний полдень, не торопясь к морю. И именно эта неспешность была самой трудной для неё. В тишине, которая наступала между утренним чаем и вечерним светом, её мысли неизбежно возвращались туда, откуда она пришла. К тем, кого она оставила. Она почти привыкла к тому, что по утрам её будит не крик Филча и не гул сирены, возвещающей о налёте Пожирателей смерти, а запах свежих булочек и ворчание Николаса, который никак не мог найти свои очки. Каждое утро начиналось одинаково: сначала тяжёлые шаги по коридору, потом скрип двери, потом голос Перенель: — Никас, они у тебя на голове! — Не могут они быть на голове, я их уже двадцать раз проверял! — А ты потрогай! — Я трогаю! — пауза, — ...А, ну да. Вот они. И снова шаги, но уже быстрее и чуть более смущённые. Каллиста каждый раз улыбалась в подушку, чувствуя, как этот маленький ритуал, как зубная щётка, чистит её душу от налёта войны. Но улыбка быстро гасла, стоило ей вспомнить, что в её времени нет таких утр. Там — только тревога, только ожидание смерти, только бесконечные поиски. «Интересно, — думала она, глядя в потолок, пока где-то внизу гремели кастрюлями, — они уже уехали из Хогвартса? Вернулись в Нору? Или всё ещё сидят в замке, обсуждая моё письмо?» Она представила их лица. Гарри — с его вечно взлохмаченными волосами и зелёными глазами, в которых плескалась та особая решимость, когда он принимал решение. Он наверняка перепрочитал ещё раз. И ещё. Потому что Гарри всегда перечитывал важные письма, будто искал в них скрытый смысл, который мог бы изменить всё. Она почти видела его сейчас: сидит на подоконнике в комнате, сжимает пергамент в руках, и его брови сведены к переносице, как всегда, когда он пытается разобраться в чём-то сложном. Гермиона, наверное, стоит рядом и что-то тихо говорит, пытаясь успокоить, но сама едва сдерживает слёзы. А Рон... Рон, скорее всего, злится. Он всегда злился, когда боялся за кого-то. И теперь он злится на неё — за то, что она рискнула, за то, что ушла, за то, что оставила их. Она вздохнула, перевернулась на бок и уставилась в стену. Тени от утреннего солнца плясали на штукатурке, складываясь в причудливые узоры. В одном из них она вдруг увидела лицо — не Гарри, не Рона, не Гермионы. Другое лицо. То, которое она пыталась не вспоминать. «Каллиста, — сказал он тогда, в последний раз, когда они виделись. — Ты самая сильная из нас. Но даже сильным нужна помощь. Не забывай об этом». Она не забыла. Она просто не знала, как просить. Перенель каждое утро отправляла её в сад. — Дышать, деточка, а не сидеть в четырёх стенах, как привидение. Тебе нужен воздух, солнце и зелень. У тебя лицо белое, как пергамент. Никас, посмотри на неё! Николас поднимал голову от реторты, щурился на Каллисту и выдавал своё обычное: — Ну, белое и белое. Зато не зелёное. Зелёное — это когда алхимия не удалась. — Умник, — фыркала Перенель и совала Каллисте в руки корзинку. — Иди. Там яблоки уже поспели. И не смей их есть немытыми, в них может быть паутина. И Каллиста слушалась. Каждое утро она брала корзинку и выходила в сад — сначала через силу, потом с лёгким любопытством, а потом и вовсе с нетерпением. Она садилась на скамейку под старой яблоней, смотрела, как ветер играет с листьями, превращая их в зелёные волны, и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Но даже в саду мысли возвращались к ним. «А что, если я не вернусь? — вдруг подумала она в один из таких дней, глядя на облака. — Что, если я сделаю здесь что-то не так, и они исчезнут? Что, если я случайно изменю время так, что Гарри никогда не родится? Или Рон? Или Гермиона?» Эта мысль была хуже любой пытки. Хуже Круциатуса. Потому что Круциатус причинял боль телу, а эта мысль разъедала душу. Она закрыла глаза и представила Гарри. Его смех — тот редкий, настоящий смех, который появлялся только когда он был по-настоящему счастлив. Его улыбку, когда он смотрел на неё, такую тёплую, такую доверчивую. Его руки, когда он обнимал её, — крепкие, надёжные, как стены Хогвартса, которые держались даже после того, как всё вокруг рушилось. «Я не могу потерять тебя, — прошептала она ветру. — Я не могу потерять никого из вас. Вы — моя семья. Единственная семья, которая у меня есть». Она вспомнила, как Гарри однажды сказал ей: «Ты — Блэк, Калли. А Блэки не сдаются. Вы слишком упрямые для этого». Он тогда улыбнулся, но в глазах была грусть — он думал о Сириусе, о том, что его крестный тоже был Блэком и тоже не сдался до самого конца. «Я сделаю это, Гарри, — пообещала она мысленно. — Я найду крестраж, я вернусь, и мы закончим это вместе. Мы победим. Я обещаю тебе». Скамейка скрипнула — к ней присоединился рыжий кот, которого Николас называл «Пых» за его привычку пыхтеть во сне. Он запрыгнул на колени, свернулся клубком и начал урчать. Каллиста гладила его, чувствуя, как вибрация от урчания проникает в пальцы, в запястья, в грудь, наполняя её чем-то тёплым и забытым. «Может быть, — подумала она, — именно поэтому я здесь. Чтобы напомнить себе, что есть что спасать. Что есть ради чего возвращаться». Она почти не думала о крестраже. Почти. Но по ночам, когда в доме становилось тихо и только часы в прихожей мерно тикали, она доставала Маховик из-под подушки, сжимала его в ладонях и закрывала глаза. Тьма пульсировала где-то на границе сознания, напоминая: ты здесь не для отдыха. Ты здесь для дела. Ты должна найти его. Найти и вернуться. Иногда она вставала с кровати, подходила к окну и смотрела на звёзды. Те же самые, что она видела из Хогвартса. Те же самые, что видела из разрушенного Лондона. Они не изменились. Изменилась она. «Гарри, — шептала она в темноту, — ты сейчас смотришь на те же звёзды? Ты думаешь обо мне так же, как я думаю о тебе? Надеюсь, ты не слишком злишься. Надеюсь, ты понимаешь, почему я это сделала. Потому что если нет... если ты думаешь, что я предала тебя... я не знаю, как с этим жить». Она провела пальцами по холодному стеклу, оставляя на нём размытые следы. «Я вернусь, — прошептала она. — Я обещаю. И когда я вернусь, я расскажу тебе всё. О Фламелях. О Перенель и её печенье. О саде, где пахнет яблоками. О том, что я научилась дышать заново. И тогда мы пойдём дальше вместе. Как всегда». Звёзды молчали. Но в их молчании было обещание. Через день после прибытия, Дамблдор прислал сову с короткой запиской, выведенной аккуратным мелким почерком: «Мисс Блэк, я навёл справки относительно вашего вопроса. Возможно, вам стоит посетить Литлл-Хэнглтон. Где и похоронена Меропа Мракс, на этом кладбище хранится много тайн, и не все они похоронены. Будьте осторожны. И не ходите ночью. Кладбища в этом году особенно активны. Ваш А.Д.» Каллиста перечитала записку три раза, чувствуя, как внутри поднимается привычная тревога. Она сжала пергамент, и он смялся в ладони, как сухой лист. — Ну что, — сказала Перенель, заглядывая через плечо. — Собирайся. Я с тобой. — Вы не обязаны, — начала Каллиста, но Перенель уже натягивала тёплую шаль поверх платья. — Я знаю, что не обязана. Я хочу. Никас останется с котлетами. А я с тобой. — С котлетами? — Николас выглянул из подвала с обиженным лицом. — Я не остаюсь с котлетами, я занимаюсь алхимией! Котлеты — это побочный эффект! — Да-да, любимый, — улыбнулась Перенель и взяла Каллисту за руку. — Идём. Литлл-Хэнглтон встретила их тишиной. Кладбище оказалось тихим и зелёным, поросшим мхом и вековыми тисами, которые стояли рядами, как молчаливые стражи. Старые надгробия покосились от времени, надписи на них стёрлись, и только кое-где ещё можно было разобрать имена. Каллиста шла медленно, внимательно, прислушиваясь к каждому дуновению ветра, к каждому шороху под ногами. Она обошла почти все могилы, связанные с родом Моакс, — те, что сохранились лучше других, с отчётливым гербом в виде трёх пирамид. Но нигде не нашла ни следа тёмной магии. Ни холодка. Ни той знакомой липкой тьмы, которую она научилась чувствовать за годы войны, — она появлялась всегда, когда рядом был крестраж. Как запах гнили в чистой комнате. «Странно, — думала она, присаживаясь на корточки у покосившегося надгробия. — Почему я не чувствую ничего? Может быть, Дамблдор ошибся? Или я ищу не там?» Она провела пальцами по холодному камню, ощущая, как вековая пыль оседает на коже. Ничего. Только тишина и запах влажной земли. — Пусто, — выдохнула она. — Здесь ничего нет. Перенель, которая стояла поодаль, прислонившись к стволу старого дуба, вздохнула и подошла ближе. Она погладила Каллисту по плечу — мягко, как гладила своего кота. — Значит, не здесь. Ищи дальше, деточка. Ты найдёшь. Просто не сразу. Каллиста кивнула, но на душе скребли кошки — острыми когтями, которые оставляли длинные полосы сомнения. Она надеялась, что первая же зацепка приведёт к цели. Надеялась — и ошиблась. Как всегда. «Гарри, — подумала она, глядя на горизонт, где сгущались тучи, — ты бы на моём месте не сдался. Ты бы продолжал искать. Даже когда все говорили, что это бесполезно. Ты бы доказывал, что они не правы. И я сделаю то же самое. Ради тебя. Ради нас». — Я найду его, — сказала она твёрдо. — Я найду его, чего бы мне это ни стоило. Она глубоко вздохнула и поднялась, отряхивая колени от налипшей травы. — Тебе нужно развеяться, — объявила Перенель утром восьмого дня, входя в комнату Каллисты без стука. Она появилась на пороге с подносом, на котором дымилась кружка чая и лежал ещё тёплый круассан. — Соберись. Идём в Косой переулок. Каллиста оторвалась от старого алхимического трактата, который дал ей Николас. Книга была с кожаной обложкой, исписанная мелким, почти нечитаемым почерком самого Фламеля, и Каллиста уже второй день пыталась разобрать рецепт эликсира, который обещал «ясность ума даже после ста лет беспрерывной работы». — Зачем? — спросила она, закрывая книгу. — Мне нужно готовиться к поискам, а не гулять. — Затем, что девушке твоего возраста нужно иногда выходить из дома. И покупать себе что-нибудь красивое. А не сидеть в застиранных джинсах и читать про превращение свинца в золото. Золото, между прочим, скучное. А платья — нет. Каллиста хотела возразить, но Перенель уже вытащила из шкафа тёмно-синюю мантию и бросила на кровать. — Одевайся. — Перенель остановилась в дверях и крикнула в сторону подвала: — Никас, ты с нами? — Я с котлетами! — донёсся приглушённый голос. — И с ретортой! Она наконец-то перестала дымить, я боюсь отходить! Если она взорвётся без присмотра, мы останемся без крыши! — Трус, — ласково сказала Перенель и подмигнула Каллисте. — Идём, деточка. Магия — это не только война и смерть. Магия — это ещё и мороженое у Фортескью. Каллиста улыбнулась, и в этой улыбке было меньше грусти, чем обычно. «Гермиона, — подумала она, натягивая мантию, — тебе бы понравилась Перенель. Вы бы поладили. Она тоже не умеет сдаваться и любит, когда всё идёт по её плану». Она почти видела, как Гермиона сидит за столом с Фламелями, спорит с Николасом о свойствах философского камня и поправляет Перенель, когда та путается в датах. У неё на губах появилась тёплая улыбка. «А Рон, — добавила она мысленно, — Рон бы всё время просил у Перенель рецепт её котлет. И обижался бы, когда она отказывалась делиться». Она вдруг почувствовала острую, почти физическую тоску по ним. По их голосам. По их смеху. По их присутствию рядом. «Я скоро вернусь, — пообещала она себе, застёгивая мантию. — Я найду крестраж и вернусь. А пока... пока я побуду здесь. Для них. Чтобы однажды рассказать им, что есть мир, где можно просто сидеть в саду и есть печенье. И не бояться». Она вышла из комнаты, чувствуя, как Маховик в кармане пульсирует в такт её шагам. Косой переулок ослепил её солнцем, смехом и запахом жизни, от которого перехватывало дыхание. Она стояла на мостовой, сжимая в кармане подаренный Дамблдором старый галлеон, и пыталась дышать, но воздух казался слишком густым, слишком настоящим. Здесь, в этом времени, переулок не знал разрушений — он цвёл яркими вывесками, звенел голосами детей и обещал будущее, которого она уже видела пепел. Старуха в высокой шляпе с живой совой на макушке важно прошествовала мимо, даже не взглянув на неё, а где-то рядом грохнул взрыв, и Каллиста невольно вздрогнула, прижав ладонь к груди. — Не стой столбом, — Перенель легонько потянула её за рукав, и в голосе старой алхимички звучала неподдельная тревога. — Ты побледнела, дитя. Хочешь присесть? — Нет, — Каллиста покачала головой, заставляя себя улыбнуться. — Просто… здесь очень светло. Непривычно. Она послушно перемерила в лавке мадам Малкин три мантии, механически поворачиваясь перед зеркалом, пока Перенель одобрительно кивала. Тёмно-зелёная, бордовая, строгая чёрная. Она выбрала чёрную, потому что она была похожа на траур, а носить траур по тем, кто ещё жив, казалось единственным честным поступком. Перенель расплатилась золотом, не глядя, и Каллиста с удивлением заметила, как старуха ловко прячет в кошель сдачу, будто делала это сотню лет. — Я отойду к аптеке, — сказала Перенель, поправляя шляпку. — Никас просил мандрагору, а в этом году урожай, говорят, отменный. Посиди у фонтана, не теряйся. И не вздумай никуда далеко уходить одна. — Хорошо, — кивнула Каллиста, хотя внутри всё кричало: не уходи, не оставляй меня одну в этом времени. Она села на край старого фонтана, где бронзовая русалка, покрытая зеленоватой патиной, лила воду из кувшина. Закрыла глаза, подставляя лицо солнцу, и попыталась представить, что это просто сон, просто очередной кошмар, из которого она вот-вот проснётся в своей постели, где на тумбочке стоит фото Сириуса и Кассандры. — Эй, осторожнее! — раздался звонкий голос, и она вздрогнула, открывая глаза. В полусантиметре от её кроссовок лежал длинный пергамент, испещрённый движущимися чернилами. Какие-то линии пульсировали, точки перемещались, а подписи меняли цвет, будто дышали. — Прости, — Каллиста отодвинулась, заметив на парапете девушку — каштановые кудри, взъерошенные так, будто она только что выбиралась из драконьего гнезда, золотистые веснушки на носу и озорные карие глаза, за стеклами очков. Девушка смотрела на неё без злости, скорее с любопытством, и в её взгляде было что-то до боли знакомое. — Да ладно, — девушка махнула рукой, поднимая пергамент. — Главное, что не наступила. Я это три часа рисовала. Если бы ты испортила, я бы заставила тебя покупать мне новую кожу для дракона. Каллиста улыбнулась, чувствуя, как от этого голоса по спине пробегают мурашки. — Это карта Хогвартса? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Кассандра подняла бровь, и в её взгляде мелькнул искренний интерес. — Ты шаришь? — она отодвинулась, освобождая место рядом с собой, и похлопала по камню. — Редко кто узнаёт с первого взгляда. Да, почти готовая карта. Мой брат и его друг её доделывают. А я только рисую, потому что у них с художественным талантом всё плохо, — она закатила глаза с такой театральной тоской, что Каллиста невольно усмехнулась. — Брат? — Джеймс, — Кассандра фыркнула. — Джеймс Поттер. Ты, наверное, слышала? Весь Хогвартс о нём слышал. Без пяти минут директор по маханию палочкой и привлечению внимания. А это его друг, Сириус, — она махнула рукой куда-то в сторону, и Каллиста медленно, словно сквозь туман, повернула голову. Сердце остановилось на мгновение, а потом забилось где-то в горле, заглушая все звуки. У фонтана стояли двое. Первый — темноволосый, с вечно съезжающими набок очками и дерзкой улыбкой, которая наверняка сводила с ума всех учителей. Джеймс. Отец Гарри. Второй — высокий, стройный, с острыми чертами лица и длинными чёрными волосами, которые падали на глаза. Он выглядел так, будто только что вылез из какой-то передряги — лёгкая царапина на скуле, рукав рубашки закатан, и на губах застыла полуусмешка, которая была у него даже на старой фотографии, где он держал на руках новорождённую Каллисту. Сириус. Её отец. Она смотрела на него и не могла дышать. Тот, кого она оплакивала. Он стоял здесь, живой, молодой, смеющийся, и его серые глаза — скользили по ней с лёгким любопытством. — Кто это, Касс? — спросил он, подходя ближе. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, и Каллиста заметила, как он сунул руки в карманы — жест, который она помнила по себе. — Твоя новая знакомая? — Познакомьтесь, — Кассандра улыбнулась, кивнув на Каллисту. — Это… — Коралин, — выдохнула Каллиста, чувствуя, что если скажет своё настоящее имя, то разрыдается. — Коралин Брэгвуд. — А это, Коралин, — Кассандра указала на парней, — мой невыносимый брат Джеймс и его напарник по преступлениям Сириус Блэк. Не бойся, они кусаются только по средам. — Сегодня четверг, — лениво заметил Сириус, и его голос показался Каллисте музыкой. Он остановился в двух шагах от неё, чуть склонив голову набок. — Так что ты в безопасности. «Если бы ты знал, папа, — хотелось закричать ей. — Если бы ты знал, кто я». Джеймс подошёл следом, поправил очки и оглядел её с нескрываемым интересом. — А ты откуда, Коралин? Акцент какой-то знакомый, — сказал он, и Каллиста сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я из Шармбатон, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Перевелась в Хогвартс. На шестой курс. — О, новенькая! — оживился Джеймс, толкнув Сириуса локтем. — Слышал? А то на нашем курсе одни старые знакомые, уже скучно. Может, у неё есть какие-то тёмные секреты? — Джеймс, прекрати, — Кассандра закатила глаза, но в её голосе не было злости. — Не пугай человека в первый же день. Сириус усмехнулся, но ничего не сказал. Каллиста заметила, как он мельком оглядел её — без подозрений, скорее с обычным пареньским любопытством. — Коралин, хочешь мороженого? — спросила Кассандра, поднимаясь с парапета. — Мы как раз собирались к Фортескью. У них сегодня новое клубничное с шоколадной крошкой. Каллиста хотела отказаться. Хотела встать и убежать, найти Перенель, спрятаться в доме Фламелей и не выходить до первого сентября. Но вместо этого она услышала свой голос: — Да. Мороженое — это хорошо. Она встала, и её колени дрожали так, что она боялась упасть. Джеймс, галантно предложивший ей руку, улыбнулся так широко, что Каллиста невольно улыбнулась в ответ. Такой же, как Гарри. Та же улыбка, тот же блеск в глазах. — Пойдём, Коралин, — сказал Джеймс, подмигивая. — Мы тебе покажем, как веселятся настоящие гриффиндорцы. — Мы ещё не на факультете, — заметила Кассандра, но тоже улыбнулась. Сириус шёл рядом с ней — чуть позади, держа руки в карманах. Каллиста чувствовала его присутствие каждой клеткой, каждым нервом. Она помнила запах его мантии — дым и старое дерево. Она помнила, как он каждый раз целовал её в лоб. И вот он рядом, живой, смеющийся, и его тёплая рука случайно касается её плеча, когда он обходит лужу. — Осторожнее, — говорит он, и его голос мягче, чем она ожидала. — Здесь всегда лужи после магии. Джеймс вечно что-то взрывает. — Я не взрываю, я экспериментирую! — возмутился Джеймс из-за спины. Каллиста посмотрела на Сириуса, и на мгновение их взгляды встретились. В его серых глазах мелькнуло что-то — но он быстро отвернулся, рассматривая витрину с метлами. В кафе Фортескью пахло ванилью, шоколадом и летом. Кассандра усадила Каллисту за столик у окна, Джеймс с важным видом заказал четыре порции клубничного с шоколадной крошкой, а Сириус плюхнулся на стул напротив, и его длинные ноги тут же оказались под столом так, что Каллисте пришлось подвинуться. — Коралин, — сказала Кассандра, пододвигая к ней салфетку. — А ты на какой факультет хочешь? Каллиста задумалась. В её время она была на Гриффиндоре, как и все, кого она любила. Но сейчас, глядя на этих троих, она чувствовала, что ответ важен. — Наверное, на тот, где мои друзья, — сказала она, и это было честно. — Правильный ответ! — Джеймс хлопнул ладонью по столу. — Сразу видно, что ты не слизеринец. — А ты бы хотела на Гриффиндор? — спросил Сириус, и Каллиста с удивлением заметила, что он действительно ждёт ответа. Она посмотрела на него — на его молодое лицо, на его тёмные волосы, на его руки, сжимающие ложку. Он её отец. И он не знает. И почему-то от этой мысли становилось легче. — Я бы хотела, — ответила она. — Там, говорят, самые верные друзья. Сириус улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила с фотографии. Улыбка человека, который не был сломлен Азкабаном. — Верно, — сказал он. — Самые верные и самые бестолковые. Но верные. Они ели мороженое, и Каллиста слушала, как Кассандра спорит с Джеймсом о том, кто первый придумал использовать анимагию для ночных прогулок. Как Сириус вставляет свои язвительные замечания, и все смеются. Как Джеймс, рассказывая о своих проделках, случайно опрокидывает стакан с водой, и Кассандра закатывает глаза, но смотрит на него с теплотой. Она смотрела на них и видела не просто мародёров. Она видела свою семью — ту, которой у неё никогда не было по-настоящему. Я здесь, чтобы узнать вас, — думала она, глядя, как Сириус крадёт у Джеймса последнюю шоколадную крошку. Не спасти. Не предупредить. Просто узнать. Потому что в её времени они были лишь тенями, историями, которые рассказывали на ночь. А здесь — они были живыми, настоящими, смеющимися. — Коралин, — прервал её мысли Джеймс, — а ты умеешь превращаться в животное? Каллиста чуть не подавилась мороженым. — Что? — Ну, анимагия, — Джеймс понизил голос, хотя в кафе никого не было. — Мы тут практикем анимагию. Сириус уже почти превращается в собаку, а я… — Я не почти, — перебил Сириус. — Я уже. Просто не при тебе. — Ага, — фыркнула Кассандра. — Покажи ей, как ты умеешь лаять, и мы все поверим. Сириус, не смутившись, издал короткий звук, похожий на тявканье, и Каллиста почувствовала, как внутри разливается тепло, почти обжигающее. Она помнила этого пса — Бродягу. Помнила, первую встречу с ним на третьем курсе. Она засмеялась — искренне, впервые за долгое время, и Сириус посмотрел на неё с удивлением. — У тебя смех хороший, — сказал он. — Добрый. Каллиста опустила глаза, чувствуя, что краснеет. — Просто вы смешные, — ответила она, но внутри билась мысль: я смеюсь с отцом. Я смеюсь с мамой. И они не знают. Джеймс вздохнул, откидываясь на спинку стула. — Слушай, Коралин, а ты, случайно, не знаешь, как пройти в Выручай-комнату? Мы с Сириусом пытались найти её, но она всё время появляется в разных местах. Кассандра закатила глаза. — Джеймс, ты думаешь, она знает все тайны Хогвартса не побывав там? — А вдруг? — пожал плечами Джеймс. — У неё взгляд умный. Каллиста сглотнула. Она знала, где Выручай-комната. Знала, как её вызвать. Знала, что через двадцать лет Гарри будет тренироваться там для Турнира Трёх Волшебников. Как они с Гарри будут тренировать Отряд Дамблдора. Но она не могла им сказать. Не сейчас. — Я слышала, что она появляется, если очень нужно, — сказала она уклончиво. — Наверное, у вас пока не очень нужно. — Обижаешь, — Джеймс театрально приложил руку к сердцу. — Нам всегда нужно. Мы же ищем приключения! — На свою голову, — добавила Кассандра. Сириус усмехнулся, и Каллиста заметила, как он смотрит на неё — с любопытством, но без настороженности. Так смотрят на нового человека, который может стать другом. — Коралин, — сказал он вдруг. — А ты знаешь, что у тебя глаза… ну, необычные. Какие-то светло-голубые. Я такие видел только у одного человека. Каллиста замерла. Её глаза были точь-в-точь как у родной матери. — У моей мамы такие, — сказала она, и голос чуть дрогнул. Вроде и правда, а вроде и лож. Сириус кивнул, будто принял ответ, и больше не спрашивал. Они просидели у Фортескью почти час, и за это время Каллиста успела забыть, что она — путешественница во времени, что её настоящее осталось где-то в двадцать первом веке, а те, кто сидел рядом, уже мертвы в её мире. Здесь, за мраморным столиком, пахнущим ванилью и летним зноем, она была просто Коралин — новенькая из Шармбатон, которую случайно подобрала компания мародёров. Джеймс продолжал рассказывать о шалости с петухом, размахивая ложкой так, что мороженое летело во все стороны. Кассандра то и дело отодвигала тарелку, чтобы не попасть под раздачу, но не перебивала — только закатывала глаза и улыбалась. Сириус сидел напротив, откинувшись на спинку стула, его длинные ноги были вытянуты под столом, и Каллиста заметила, что он всё время вертит в пальцах ложку — машинально, будто не замечая этого. Она заметила, как Джеймс смотрит на сестру — с лёгкой усмешкой, но в глазах тёплый свет. И как рассказывая, иногда касался плеча Кассандры, словно проверяя, что она рядом. — Ты просто завидуешь, что не додумался первым, — бросил Джеймс, обращаясь к Сириусу, и поправил очки, которые вечно съезжали набок. — Я не завидую. Я просто считаю, что петух был слишком зелёным. Красный бы смотрелся лучше. — Красный — цвет Гриффиндора, идиот. Все бы поняли, что это мы. — А зелёный — Слизерина. Тебя до сих пор пытаются отмазать. — Сириус усмехнулся и переглянулся с Кассандрой. В этом взгляде было столько общего, столько лет привычки друг к другу, что у Каллисты сжалось сердце. Она подумала, что со стороны, она, Гарри, Рон и Гермиона выглядят также. Она смотрела на них и запоминала: как Сириус откидывает чёлку, как у него на скуле играет желвак, когда он сдерживает смех. Как Кассандра склоняет голову, слушая брата, и её пальцы гладят край салфетки — тонкие, с аккуратными ногтями, совсем как у Каллисты. Как Джеймс поправляет очки, и на его запястье мелькает старая татуировка — какая-то руна, которую Каллиста не успела разглядеть. — Коралин, ты какая-то задумчивая, — заметила Кассандра, склонив голову набок. — Всё в порядке? Каллиста вздрогнула. Она даже не заметила, что замолчала и смотрит на них с таким пристальным вниманием, что это стало заметно. — Да, — она заставила себя улыбнуться. — Просто… у вас тут весело. В Шармбатон всё было иначе. — Скучно? — сочувственно спросил Джеймс. Он пододвинул к ней вазочку с шоколадной крошкой — жест, от которого Каллиста почувствовала, как к горлу подступает комок. Так Гарри всегда пододвигал к ней десерт, когда видел, что она расстроена. — Не то чтобы. Просто… более формально. А вы… вы как семья. Она сказала это и тут же пожалела. Потому что увидела, как Сириус напрягся — плечи чуть поднялись, в серых глазах промелькнула тень. Он не любил говорить о семье. Каллиста знала это из рассказов самого отца. Вальбурга и Орион сломали его, и он так и не смог до конца это пережить. Но Кассандра, словно чувствуя неловкость, мягко коснулась руки друга. — Мы просто привыкли друг к другу, — сказал Сириус нейтрально, и его голос стал чуть суше. — Почти шесть лет вместе, одни идиоты вокруг — поневоле сроднишься. — Слышали? — Джеймс ткнул его локтем. — Он нас идиотами назвал. А сам? — Я — гений, — парировал Сириус, и в его глазах снова мелькнул прежний свет. — Это все знают. Кассандра фыркнула и посмотрела на старомодные часы с медным браслетом, которые она носила до самой смерти. — Ой, нам пора. Мама просила быть дома к пяти, у неё какая-то встреча с тётушкой Доркас. Джеймс, ты обещал помочь с табличками. — Я обещал? — Джеймс сморщил нос, и его очки съехали ещё ниже. — Я, кажется, обещал пойти к Снейпу и напомнить ему, что его нос — это природная катастрофа. — Ты обещал, — твёрдо сказала Кассандра. — Идём. Она встала, и Каллиста заметила, как она легко коснулась плеча Джеймса, поправляя воротник его мантии — жест, полный привычной нежности. Джеймс перехватил её руку и сжал на мгновение, и в этом жесте было столько доверия, что Каллиста отвела глаза. Кассандра повернулась к ней: — Слушай, Коралин… Ты в Хогвартс первого сентября? На поезде? — Да, — Каллиста кивнула, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Может, поедем вместе? Мы обычно занимаем купе в конце состава, ближе к хвосту. Там тише, и нас никто не трогает. Если хочешь — присоединяйся. Она протянула Каллисте маленький листок, и та взяла его дрожащими пальцами. На бумаге были наброшены каракули: фигурки с подписями «Джеймс (идиот)», «Сириус (невыносим)», «Я (умная и красивая)» — и стрелки, ведущие к вагону. Каллиста почувствовала, как внутри разливается тепло. Мама рисовала так же — в её старых тетрадях, которые Каллиста перечитывала каждую ночь, были такие же смешные каракули. — Спасибо, — сказала она, пряча листок в карман. — Я обязательно приду. Сириус поднялся следом, одёрнул мантию и бросил на Каллисту короткий взгляд. Она заметила, как он смотрит на неё — с любопытством, без той напряжённости, что была в начале. — Коралин, ты надолго в Косом переулке? — Ещё ненадолго. Жду свою… тётю. — Тётю? — Да. Она в аптеке. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — тепло или просто признание того, что она не чужой человек. — Ладно. Увидимся первого. Они ушли — трое, оживлённо переговариваясь. Кассандра шла посередине, и Каллиста видела, как Джеймс легонько касается её плеча, когда они сворачивают за угол. Сириус что-то сказал, и Кассандра рассмеялась, запрокинув голову. Солнце падало на её волосы, делая их рыжими на кончиках. Каллиста смотрела им вслед, пока фигуры не растворились в толпе. Она не заметила, как по щеке скатилась слеза. «Мама, — подумала она. — Ты была такой же. Весёлой. Живой. Ты смеялась точно так же». Каллиста вернулась к фонтану. — Ну вот, деточка, — раздался голос Перенель за спиной. — А я тебя везде ищу. Ты кого тут провожаешь? Каллиста обернулась. Перенель стояла с большим бумажным пакетом в руках, из которого торчали корешки и склянки. Ветер шевелил её седые волосы, и она придерживала шляпку рукой. — Никого, — тихо сказала Каллиста. — Просто… познакомилась с ребятами. — С хорошими? — С очень. Перенель внимательно посмотрела на неё — тем взглядом, который, кажется, видел всё, включая то, что человек пытается спрятать. — У тебя глаза мокрые, — заметила она. — Пойдём, купим тебе ещё мороженого. И кроличью ножку на удачу. И шарф. Осень будет холодная. Каллиста не стала спорить. Она взяла Перенель под руку, и они пошли по мостовой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая витрины в золотистый цвет. Каллиста сжимала в кармане листок с каракулями и чувствовала, как внутри разливается что-то новое — не боль, а надежда. До первого сентября оставалось три дня. Каллиста провела их в странном, полусонном состоянии, будто время вокруг неё загустело, превратившись в мёд — тягучий, золотистый и обманчиво сладкий. Дни тянулись бесконечно, а ночи пролетали мгновенно, оставляя после себя только тяжёлую усталость и смутные образы лиц, которые она пыталась запомнить навсегда. Днём она помогала Перенель с кошками — их действительно оказалось четырнадцать, и у каждой была своя миска, своё имя и свой характер. Эдгар, чёрный кот с жёлтыми глазами, спал исключительно на её подушке, и Каллиста научилась смиряться с тем, что просыпается с его хвостом на лице. Серая Гертруда, которая вечно терялась в кустах лаванды, требовала, чтобы её звали по имени не менее трёх раз, иначе она делала вид, что не слышит. А рыжий Тобиас, полный и ленивый, лежал на подоконнике и наблюдал за Каллистой с таким выражением, будто знал все её тайны. Он чем-то напоминал ей кота Гермионы — Живоглота. По вечерам она сидела в гостиной Фламелей, где огромный камин освещал стены мягким янтарным светом, и слушала рассказы Николаса об алхимии. Он говорил о трансмутации металлов, о философском камне, о том, как металлы "помнят" свою историю, и Каллиста не всегда понимала, о чём он говорит, но ей нравилось, как его голос — старый, слегка скрипучий, как хорошо начищенный паркет — заполняет комнату. Она сидела в кресле, поджав ноги, глядя на огонь, и пыталась представить, что эти вечера никогда не кончатся. Что она останется здесь навсегда. Но ночами, когда дом затихал, когда даже кошки переставали шуршать лапами по каменному полу, она лежала в постели с открытыми глазами. В темноте она видела лица — Сириус, Кассандра, Джеймс. Их голоса звучали у неё в голове, и она прокручивала каждую секунду той встречи снова и снова, как фильм, который боится забыть. Сириус назвал её странной. Но хорошей. Кассандра позвала в своё купе. Она сидела на подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела, как в саду зажигаются светлячки. Их крошечные зелёные огоньки мерцали в траве, поднимались к кустам роз, кружились в медленном танце. Она держала в руке листок, нарисованный Кассандрой, и её пальцы гладили смазанные чернила на слове «идиот». Она провела по буквам, представляя, как мама выводила их в спешке, и внутри неё разливалось тепло — смешанное с болью. — Маховик, — прошептала она, вытащив артефакт из-под подушки. Он слабо светился в темноте, переливаясь золотом и тьмой. — Ты дал мне время. Но ты не дал мне права смотреть на них. На их жизнь. Маховик молчал, только вибрировал слегка, будто дышал в такт её дыханию. — Я не должна привязываться, — продолжала Каллиста, и голос её дрожал. Она провела пальцем по знакомым контурам листка. — Они умрут. Я знаю. Я знаю, когда и как. И не могу это изменить. Я не могу сказать им: «Папа, не выходи из дома в тот день. Мама, не иди туда». Я не могу. Это сломает всё. Она замолчала. В саду светлячки плясали вокруг старого дуба, и их огоньки отражались в её мокрых глазах. — Но я хочу, — прошептала она. — Я так хочу, чтобы они знали. Чтобы я могла обнять Сириуса и сказать: «Ты будешь хорошим отцом». Чтобы я могла сказать маме: «Ты научила меня любить. Спасибо за каждый проведённый вместе день». Она уткнулась лицом в колени, и плечи её дрожали от беззвучных рыданий. Маховик в руке нагрелся, будто пытался успокоить, но она не чувствовала. В дверь постучали — мягко, настойчиво, так, что не услышать было нельзя. — Деточка, ты не спишь? — голос Перенель, приглушённый деревом. Каллиста быстро вытерла глаза, но комок в горле остался. — Нет. — Открой. Она слезла с подоконника, и Эдгар, до этого спавший на её подушке, открыл один глаз, посмотрел на неё с лёгким неодобрением и снова закрыл. Она отодвинула задвижку. Перенель стояла на пороге в длинной ночной рубашке — та, что была ей великовата и волочилась по полу — и пуховой шали, накинутой на плечи. В руках она держала две кружки с горячим какао, от которых поднимался пар, смешиваясь с запахом лаванды и старого дерева. Её седые волосы были распущены, и в свете прикроватной лампы она казалась старой волшебницей из сказок, которые Каллиста читала в детстве. — Поговорить надо, — сказала Перенель, проходя внутрь. Она поставила кружки на тумбочку и, кряхтя, уселась на край кровати. Эдгар недовольно заурчал, перевернулся на другой бок и снова заснул. — Садись. Каллиста села рядом, чувствуя, как матрас прогнулся под весом Перенель. Она взяла кружку, но пить не стала — просто грела ладони, глядя на розовый узор на керамике. — Ты знаешь тех ребят, да? Не сейчас. Потом. — начала Перенель тихо. Каллиста опустила голову. Волосы упали на лицо, скрывая его. — Да, — прошептала она, и голос сорвался на середине слова. — Они… они мои родители. Кассандра вырастила меня, но она не родная мать. Она взяла меня, когда мне было… когда я была совсем маленькой. А Сириус… он мой родной отец, его посадили в Азкабан в тысяча девятьсот восемьдесят первом, его подставили, я даже не знала, о нём пока он не сбежал и только в четырнадцать я узнала, что у меня есть отец. Но они оба умерли в тысяча девятьсот девяносто шестом, в прошлом году если так можно сказать. Перенель молчала. Долго. Так долго, что Каллиста подняла голову, чтобы убедиться, что она слушает. — Знаешь, — наконец произнесла старуха, и голос её был глубоким, как старый колодец. — Я прожила почти семьсот лет. И за это время поняла одну вещь: время — это не река. Это океан. Всё в нём есть одновременно. Прошлое, настоящее, будущее — они всегда рядом. Просто мы не умеем их видеть. Мы думаем, что время течёт, но оно просто есть. И то, что ты сейчас здесь, — это не ошибка. Это необходимость. Она поставила кружку на тумбочку и взяла Каллисту за руку. Её ладонь была тёплой, с сухими старческими пальцами, и Каллиста почувствовала, как от этого тепла по телу разливается спокойствие. — Ты сейчас здесь, с ними, потому что так нужно, — продолжала Перенель. — Не для крестража. Для тебя. Ты должна увидеть их живыми. Потому что иначе ты будешь помнить их только мёртвыми. И это сломает тебя сильнее, чем любое проклятие. — Я не могу им сказать, — прошептала Каллиста, и слёзы снова потекли по щекам. — Я не могу предупредить. Это сломает время. Дамблдор сказал: ни слова о будущем. — А ты и не говори, — Перенель сжала её руку крепче. — Просто будь рядом. Просто прими то, что они — здесь. Живые. И любят тебя, даже если не знают кто ты. — Откуда вы знаете, что любят? Перенель улыбнулась — грустно, по-старчески, всеми морщинками вокруг глаз. В свете лампы её лицо казалось картой прожитых лет, и каждая морщинка была историей. — Потому что сердце, деточка, знает раньше, чем разум. Каллиста не сдержалась. Всхлипнула громко, уткнувшись в плечо Перенель, и старуха обняла её, поглаживая по спине. Эдгар, проснувшись от шума, спрыгнул с подушки, подошёл к ним и, помедлив, улёгся у ног Каллисты, будто хотел защитить её. — Тихо, тихо, — шептала Перенель, и её голос был колыбельной. — Ты не одна. Ты никогда не была одна. Мы все здесь. Я, Никас, кошки… и они. Даже если они не знают, они здесь. Она гладила Каллисту по голове, а та плакала, прижимаясь к старой женщине, и чувствовала, как из груди вытекает боль, оставляя место чему-то другому. Светлячки за окном танцевали свой бесконечный танец, и в их свете Каллиста видела отражение маминой улыбки. — Я не хочу их терять, — прошептала она в шаль Перенель. — Ты не потеряешь, — ответила та. — Ты их найдёшь. Снова и снова. Потому что они — твоя история. А история не исчезает. Она просто ждёт, пока кто-то вспомнит. Каллиста подняла голову и посмотрела на Перенель мокрыми глазами. — Вы правда думаете, что он что-то почувствовал? Перенель улыбнулась и провела пальцем по её щеке, стирая слезу. — Я не думаю, деточка. Я знаю. За окном светлячки вспыхнули особенно ярко, будто соглашаясь. Маховик на подушке чуть нагрелся, переливаясь золотом. Каллиста смотрела на него, на Перенель, на кота у ног — и впервые за долгое время чувствовала, что она не одна. Она не знала, что будет завтра. Но сегодня, в этой комнате, в этом времени, которое не должно было существовать, она была дома.