Про сумасшедших и терпеливых

У них отношения начались неправильно, но это ничего страшного, у Санзу часто так: всё начинается неправильно, а заканчивается трагедией. Они были подростками, у Харучиё — мозги наскребень, разбитые костяшки и взгляд побитой собаки, у Мучо — огромное сердце, своя маленькая квартира от предков и терпение. Терпение. Мучо разрешил пожить у себя неделю, пока Санзу не найдет крышу над головой (или не вернется туда, куда не хотел возвращаться). Неделя превратилась в месяц, месяц в год, год в… Жили они вдвоем долго. Привыкли друг к другу. У Харучиё в голове прояснилось — стало меньше дерьма, чем раньше, но не без этого. У Ясухиро-сана стало меньше терпения. Или Харучиё кажется? Харучиё сам себе не доверял в некоторых вопросах. Бывает такое: думаешь, что человек относится к тебе хорошо, а за спиной крысит. У Харучиё долгое время были сложные чувства к своим друзьям детства, пока Харучиё не вырос и равнодушия в нём стало больше, чем обиды и болезненной привязанности. Харучиё нравился Ясухиро-сану — это точно. Через год или около того у Мучо взгляд изменился, когда тот смотрел на своего бесноватого «соседа» — так на соседей не смотрят. Мучо-сан вроде как был больше по мальчикам, а Санзу всё равно — что журналы для взрослых мужчин, которые подростки-янки, хихикая, рассматривали толпой по ночам на «базе» Томана, что гейский порноролик, включенный Харучиё интереса ради, — всё это в нём ничего не будило. Он узнал, что у парней начинаются стояки и влажные фантазии лет с двенадцати. А у него? О, иногда в штанах становилось тесно после драк — перевозбуждение, резкий выброс адреналина и ноль желание об кого-то тереться или с кем-то целоваться. Санзу еще не знал, что такое понижение либидо, а к врачам с такими вопросами ходить среди пацанов не принято. Засмеют еще. И Харучиё в целом знал, что у него дефектов больше, чем у кого-либо то ни было, так в чем смысл волноваться? Одним больше, одним меньше. Вот Мучо — нормальный… нормальнее, чем Санзу. Быть нормальнее, чем Санзу, не так уж и сложно. Так вот, взгляд у него изменился. Изменилось поведение. Харучиё иногда трогали в час-пик в метро там, где не положено (Санзу ломал этим трогальщикам носы и челюсти), но Мучо — никогда не трогал. Он просто смотрел. Иногда уходил в ванную комнату, включал воду и Харучиё делал вид, будто ничего не замечает. Но ему, в общем-то, не было противно. Однажды Ясухиро-сана на пороге дома встретили словами: — Тебе когда-нибудь делали минет? Ни «Привет», ни «Как дела?». Харучиё грозно стоял перед ним, босой и в мучосановской толстовке. — Нет. Санзу нахмурился и кивнул. — Я сделаю. Мучо рассмеялся. Он редко смеялся громко, но иногда улыбался, а здесь — смех. Харучиё совсем насупился: — Что? Мучо зашел в квартиру и закрыл за собой дверь, снял кожанку. Харучиё не поменялся в лице — он был нацелен на минет, он даже спрашивал, мать его, у тупых друзей Такемичи журналы с этой штукой. Он готовился и проверял рвотный рефлекс на банане. — Я никак не пойму причинно-следственные связи в твоей голове. — У меня с ними всё хорошо, — уверенно заявил Санзу, хотя знал, что, наверное, нет, не очень хорошо. — Конечно. Ты ужинал? Я купил банановое молоко. Санзу вздохнул. — Тебе не хочется минет или что? Теперь сложное выражение лица было уже у Мучо-сана: он правда не понимал, чем руководствовались тараканы в голове Харучиё. Утром Ясухиро шпарил на подработке полдня, потом стоял десять минут в очереди в «Севен элевен», чтобы купить рис, батат и банановое молоко, пришел уставший домой — а здесь это сосредоточенное чудо, способное уснуть под любой эротический фильм на пятой минуте, заверяет, что обязательно ему отсосет. Сюрреализм. — Почему ты про это заговорил? — Потому что я хочу это сделать? — С чего бы? — Мучо-сан, я знаю, что ты делаешь в ванной посреди, когда включаешь воду, — раздраженно сказал Харучиё. Они тогда повздорили. Иногда ссориться — нормально для соседей, любовников и женатиков. Ясухиро был достаточно терпелив, чтобы не повышать голос, а Харучиё — слишком нестабильным, чтобы не злиться из-за того, что его мягко отвергли. Минет между ними случился сильно позже этого разговора, когда оба (но больше Мучо) были готовы. Харучиё усердно работал ртом, полизывая, посасывая и целуя член — от яичек до головки. Член у Ясухиро-сана был правильных размеров, ровный, красивый — Санзу знал, что бывают некрасивые, уродливые и кривые. Им двоим повезло, природа не обделила. Когда Харучиё отсасывал Мучо, тот держал его за голову, за затылок, но не хватал за волосы и не направлял. В порнушке, которую Харучиё просматривал в порыве исследовательского интереса, мужчина держал за волосы женщину и двигал ее головой. Санзу это не понравилось. Он не любил, когда его хватают за волосы или заставляют что-то делать. Когда-то, до переезда в квартиру Ясухиро-сана, его хватали за волосы и пытались принудить к этому, но Харучиё бойкий, резвый и хорошо дерется. Возможно, попытайся Ясухиро схватить Санзу за волосы у корней, прямо как в порнороликах, Санзу бы разъярился и откусил Ясухиро-сану член. Но Мучо был заботливым и мягким. А Харучиё — старательным и усердным. Сначала он водил языком по члену Ясухиро, как по мороженому, потом попробовал взять головку в рот, «проглотил» глубже, подержал во рту, лизнул, отстранился. Снова взял головку в рот, захватил больше, чем в первый раз, лизнул. Лизать было неудобно, но Санзу старался. Потом он попробовал посасывать. Руками гладил яички, потом сжимал член у основания. Кожица на мешочке — тонкая и теплая, Харучиё ее поцеловал. Он много целовал в этот первый раз член — и никогда до этого не целовал никого в губы. Мучо не стонал (это немного расстроило Харучиё), но громко дышал и иногда пытался двинуть бедрами вперед, задать темп, но останавливал себя и ждал, пока Санзу не закончит. У Харучиё по подбородку текла слюна. Он прекратил неясные поцелуи и принялся насаживаться горлом на член — резко и неловко, как девственная душа, пытаясь не подавиться слюной. Мучо кончил ему в горло. Харучиё посмотрел тогда на себя в зеркало: его лицо и шея раскраснелись, глаза стали влажными, а на груди и подбородке блестела слюна. Он никогда не видел себя… таким «раскрепощенным» и красным? — Давай я тебе тоже… Санзу моргнул. Облизнулся. Шрамы в уголках губ покраснели — похоже, с непривычки там остались небольшие трещины, потому что член у Мучо был действительно большим, и Харучиё надо было держать рот открытым так, чтобы зубы как можно меньше царапали кожу. — Я пока не хочу. Они оба — голые. Член Мучо был мягким, потому что Харучиё славно ему отсосал, член Харучиё был мягкий, потому что сам Харучиё дефектный и про то, что теперь минет сделают ему, совсем не думал. — Точно? Санзу кивнул. Легкая дымка в голове рассеялась. Стало неприятно из-за слюней на теле. Хорошо, что Мучо эякулировал именно в рот, а не на лицо или волосы — Санзу знал, что у мужчин есть фетиш оставлять свои выделения на чужих волосах, он смотрел такие порноролики. Если бы это было в его волосах, он бы выдрал себе волосы вместе с луковицами. Санзу встал. Колени болели из-за жесткого пола. Мучо вдруг наклонился к нему и поцеловал уголок губ, там, где розовели шрамы: — Ты умница. Спасибо. И отстранился. У Ясухиро тоже покраснело лицо. Он впервые целовал Харучиё. И говорил, что тот умнице — как собаке. Еще бы назвал «хорошим мальчиком», Санзу же не собака… «Хороший мальчик». Хороший мальчик? Умница? Сердце Харучиё пропустило удар. Ох. Ох. Кажется, член Санзу теперь был не таким уж и мягким. Еще через несколько месяцев у них случился первый секс — было неловко, жарко и непонятно, но Мучо нравилось, Мучо звал Харучиё умницей, целовал в шею и наласкивал его член. И кто они друг другу? Капитан и подчиненный — ну так Томан больше давно не подростковая группировка, теперь просто компания по интересам, никому уже драть кулаки неинтересно. Возлюбленные? Санзу не уверен, что любит Мучо, еще больше не уверен, что любят его. Соседи с привилегиями? Секс-партнеры? Харучиё жил в квартире Мучо, ел его еду, потому что сам готовил хуже некуда, пиздил его вещи, потому что они теплые и мягкие, ругался с ним, потому что без маленьких бытовых ссор никуда, и скакал на его члене, потому что Ясухиро очень это нравилось, а Санзу было нормально и иногда даже приятно. Он не мог дать ничего кроме секса. А Ясухиро никогда от него ничего не требовал — ни оплачивать счета за квартиру, ни научиться сносно готовить, ни стабильности в черепной коробке, ничего. Даже секса не просил — Харучиё сам на него набрасывался, потому что неисправные нейроны в его голове решили, что если регулярно не седлать Ясухиро, то тот устанет, взбрыкнет и скажет проваливать. А Санзу некуда проваливать, он сам себя губит, он тонет. Рядом с Мучо какая-то стабильность и островок мудрых жизненных решений: Мучо сказал, что приносить дрянь домой нельзя, и Харучиё больше дрянь никогда не курил. Мучо сказал, что бездумно лезть с кулаками один на десятерых дерьмовая затея, и Санзу с тех пор лез только один на трех. Мучо сказал, что выть в подушку по ночам — нормально, и пусть воет, плачет и ломает всё, только пусть не замыкается, и Санзу с тех пор смеется и даже почти не думает о хуйне из прошлого. Ему некуда проваливать. И незачем. Но он знает, как это бывает: появляются новые люди, человек начинает оставаться с ними. Раньше Харучиё всегда ошивался рядом с Кейске и Майки, у Кейске теперь есть крашеный фанат сёдзе-манги и психушник с татушкой тигра на шее, у Майки — дылда-Доракен и ноющая плакса Такемичи. Его оставили за бортом. У Мучо, вон, на работе новые знакомые, друзья. Он еще в вечернюю школу для взрослых ходит, там тоже круг общения выстроился. Мучо с ними иногда тусит, сам Харучиё отказывался на такие встречи-тусовки ходить, потому что он бешеный и дикий, а другие люди обычные и башка у них на месте. Еще у Ясухиро были друзья из колонии — Харучиё на них рычал, кучка сумасшедших идолопоклонников имени Изаны Курокавы, фукающие на Томан с самой высокой башни Токио. У Харучиё с социальщиной как-то не задалось. Он пытался тусить с другими людьми, не из Томана или других группировок, но общение быстро затухало — или люди пялились на шрамы, а потом Харучиё лез в драку. Поэтому Мучо нужно было удержать рядом с собой. Мучо был его человеком и ничьим больше. Харучиё думал: его не за что любить, и надо давать Ясухиро хоть что-то, чтобы его бесконечное терпение не заканчивалось. Он научился варить вкусный кофе, отмывал до блеска квартиру каждые два дня, помогал готовить и вовремя пополнял запасы гороха и лапши. Он устраивался на подработки, разносил пиццу и сидел на ночной смене в компьютерном клубе. Принес домой списанный оттуда компьютер, Мучо — раздобыл добротное компьютерное кресло. Они оба вкладывались в дом и в себя, Мучо целовал его в губы или в виски, они терлись друг о друга по ночам, занимались сексом, но никогда не обсуждали — кто они друг другу. Вот эти «бойфренды»? Они встречаются? Они возлюбленные? Мучо его любит? Или они соседи с привилегиями? Когда тараканы в голове гудели слишком громко, Харучиё сам набрасывался на Ясухиро: сам целовал, растягивал и смазывал себя, лез на его член. Он делал это быстро и больно, потому что подготовкой можно пренебречь, надо сосредоточиться на Мучо-сане. Он не всегда доходил до оргазма — ему это и не вовсе нужно. Он знал, что есть уроды, которые берут девушек и не только девушек насильно, поэтому секс — это элемент подчинения. Но Санзу не подчинялся Мучо, у него вообще трудности с подчинением, приказами и нормальным поведением. Для него секс — это способ показать: вот он я здесь, Ясухиро-сан, я весь твой и отдаюсь тебе. Не подчинение, а что-то посчастливее этого. Так бывает с детьми, выросшими по соседству с насилием: из них вырастают взрослые, которые не умеют принимать любовь. Иногда у Ясухиро все-таки заканчивалось терпение и он давал щелбан по лбу или начинал ссору первым. Секс — это про вовлеченность двоих людей (или больше: у всех разные предпочтения), и Харучиё правда был вовлечен во всё это, но с неправильной, «дефектной» стороны. Одним летним днём, когда от самоубийства из-за жары спасали только вентиляторы и охлажденное пиво, Харучиё снова прилез к Мучо — полуголый, с бесинкой в глазах, в одной мучосановской футболке. Ясухиро по-дедовски решал кроссворды. Еще и в очках сидел. Санзу иногда думал, что он соблазняет не мужчину на несколько лет старше его, а сварливого старого профессора из токийского университета. — Секса хочу, — говорил Харучиё, — раздевайся. Ну романтик. Умеет задавать нужный настрой. Мучо вздохнул. Отложил кроссворд. Снял очки. Похлопал по коленям — Харучиё тут же сел на них голым теплым задом, весь открытый и готовый. Ясухиро усадил его так, чтобы они оказались лицом к лицу. Ясухиро поцеловал Харучиё в нос. — Точно хочешь? — Да, — честно врал он. В этот раз всё было по-другому. Инициативу почти сразу же перехватил Мучо: не дал этому демоненышу себя седлать, а уложил на диван, навис сверху. — Закинь ноги мне на плечи, — и когда Харучиё послушался, ласково добавил: — Молодец. Умница. И поцеловал выпирающую косточку на лодыжке. Запрещенный приём! У Харучиё покраснели уши. Он привык всё делать сам, но теперь, когда его так «разложили», он заливался краской и не знал, куда себя деть. Он чувствовал, как член перестает быть мягким и вялым. Ясухиро щедро вылил смазку на пальцы. — Я себя уже подготовил… — Конечно. Сначала один палец — Харучиё послушно его обхватил. Он такой горячий и хорошенький внутри, такой отдающий себя целиком и открытый, что Мучо правда хотел глубоко войти в него и двигаться в быстром темпе, выбивая из паскудной головы крики, всхлипы и стоны. — Ты херово себя готовишь, — заметил Мучо. — Зато так достаточно узко. Мучо шлепнул бы его по ягодицам, но непонятно — тот возбудится или лягнет пяткой по голове. Поэтому Ясухиро снова поцеловал его куда-то в икру ноги. И добавил второй палец. Мучо достаточно терпелив, чтобы долго растягивать Харучиё там, внизу, и шептать при этом всякие хвалебные штуки. Харучиё от них возбуждался. — Вот трёх пальцев достаточно, — пробормотал Мучо. Он сам уже был готов кончить от одного вида такого Харучиё — громко сопящего и возбужденного. Тот под ним еще нетерпеливо качнул бёдрами. — Тише, мой хороший. Сейчас мы сделаем по-другому. Он потянул Харучиё на себя так, чтобы их бедра касались друг друга, положил под задницу Санзу подушку. Вылил еще смазку — себе на член и на член Харучиё. — Готов? — шепнул он. Санзу угукнул. Мучо медленно ввел головку — не спеша, без бешеного темпа, какой сразу любил задавать Санзу. Мучо двинул бёдрами вперед — до основания, и ладонью обхватил твердый член Харучиё. Вверх-вниз, вверх-вниз, пока из уретры не появился преякулят. — Вот так, мой хороший. Мучо двигался до невообразимого медленно, сосредотачивая внимание на члене Харучиё. Харучиё пытался держать всхлипы-стоны: о, если его достаточно возбудить, он вёл себя, как герой порноэротических фантазий. — Мучо… пожалуйста… Ясухиро… Снова — до боли медленный толчок. — Пожалуйста — что? — Быстрее… Мучо второй рукой задрал футболку Харучиё и принялся ласкать грудь. У Харучиё очаровательные розовые соски, от прикосновений к которым Харучиё терялся и млел, а Мучо любил полизывать его там. Харучиё очень вкусный — и дай волю Мучо, он пройдется по каждому сантиметру его тела, по каждой ложбинке, выступу и старому шраму. — Быстрее — где? — Ясухиро… — Харучиё всхлипнул, — пожалуйста… пожалуйста… Санзу мог плакать из-за перевозбуждения — в глазах копится влага, вот и всё. Сейчас у него глаза снова влажные. Он-то любит всё быстро и резко, чтобы довести Ясухиро до точки, слезть и ускакать в душ, а Мучо — совсем другое, Мучо долго его растягивал и очень медленно мучил членом. А вот рука у него двигалась быстро — но не настолько, чтобы Харучиё смог быстро кончить. Недостаточно быстро. Но достаточно, чтобы Санзу под Мучо сходил с ума и умолял. — Ты такой теплый, — пробормотал Мучо. — Такой податливый… весь для меня. О, ему хватало терпения не начать брать бешеный ритм. Он должен был заставить Харучиё немного помучиться перед тем, как тот достиг бы пика удовольствия. — Мучо… — влага в уголках глаз полилась маленькими слезами-бусинками, — пожалуйста… очень сильно… пожалуйста… — Очень сильно что? Мне остановиться? И остановился. Везде. Харучиё под ним взорвался. — Блять, не смей останавливаться… — Мучо тут же вернул медленный темп, — твою же ж… слишком хорошо. — Ты готов? — К чему? Вместо ответа Мучо еще раз поцеловал его куда-то в ногу. И убрал руки с сосков и члена — обхватил ими харучиевские бедра, подтянул на себя. — Скажи, если будет неприятно. Хорошо? — Да. — Молодец. И начал двигаться. По-нормальному. Так, что с каждым толчком из Харучиё выливались тихие стоны-вскрики. Он еще никогда не испытывал от секса… столько всего. Он вспотел и пытался извернуться, чтобы это ощущалось… не так хорошо, наверное, но Мучо крепко его держал и трахал, пока стоны-вскрики не стали громче. — Вот так вот… ты такой молодец… вот так… Санзу хотел взвыть: хватит! помолчи! Не видишь что ли, как мне тут башню сносит? Но он не мог вырвать из себя ничего, кроме «Мучо… пожалуйста… блять… Ясухиро…». Слишком хорошо, настолько хорошо, что неправильно. Ясухиро поменял позу: опустил ноги Санзу, повернул его на бок — Харучиё этого даже, кажется, не понял. Мучо продолжил вбиваться. Он наклонился к лицу Харучиё, так, чтобы их губы касались. — Всё хорошо… давай, еще немного… вот так… постони для меня, Хару… Харучиё стонал — и Мучо ртом ловил эти стоны. Мучо сцеловывал его слезы, спускался губами к шее, к мочке ушей, поднимался неясными поцелуями обратно. Харучиё снова попытался дёргаться, потому что если раньше ощущения были невыносимыми, то теперь стали смертельными. Он думал, что умрет. Он думал, что кричал, хотя на деле стонал прямо в рот Ясухиро. Из его члена выстрелила сперма — и туман в голове стал проясняться. Пока это длилось, он не мог думать ни о чем вообще, а теперь думал только об этом. Мучо сделал еще несколько толчков — пока стоны Харучиё не исчезли окончательно. И вытащил себя из обмякшего подрагивающего тела. Санзу громко дышал, как будто до этого задыхался. Он даже не мог спросить «А ты?». У Мучо член еще стоял, он не закончил, и в любой другой раз Санзу никогда бы не позволил себе закончить быстрее Мучо, но сейчас он едва мог встать, не то что оседлать бедра и бешено двигаться. Абсолютно сумасшедшее чувство. — Ты как? — Мучо поцеловал Харучиё в мокрый висок. — Всё хорошо? Твою мать. Санзу не мог даже матернуться. Он вообще ничего не мог, его тело ему не принадлежало. Он никогда… Хорошо, он доводил себя оргазма, но это всегда было так быстро и неярко, что он не видел в этом ничего сверхэкстранеординарного, а тут он чуть ли не скулил и потерял контроль над речевым аппаратом и мозгами. Это пиздец. Это сильно. Санзу точно умрет, если это еще раз однажды повторится, — а это повторится, потому что у Мучо правда кончилось терпение смотреть, как Харучиё имитирует увлеченность сексом. — Стой… — просипел Харучиё. — А ты… а тебя… давай я хотя бы рукой… Мучо накрыл его губы своими всё. — Всё нормально, — ответил. Харучиё — это пиздец. Мучо пришлось встать и отнести Харучиё в душ, потому что тот правда как олененок с разъезжающимися ногами, и не мог соображать — вообще не мог. Они оба испачкались его спермой и были потные, как после хорошей пробежки. — Знал бы, — пробормотал Мучо, — что ты так реагируешь, сделал бы это с самого начала. Ясухиро довел себя быстрой дрочкой в ванной комнате, когда вытраханный до отключки мозгов Харучиё уснул в кровати. А наутро ему — Харучиё — было даже неловко. У него-то с чувством неловкости проблем в жизни никогда не было. Он показал свою уязвимость — хотя на самом деле он показывал свою уязвимость с самого начала, когда Майки швырнул его под ноги Мучо как котенка. Но вчера вечером… Харучиё так пытался контролировать этот аспект их отношений, думал, что всё делает правильно, чисто, но в этот раз едва мог что-то контролировать. Он не говорил «нет» — Мучо сразу остановится. Он не мог думать вообще ни о чем, кроме того, что ему было пиздец настолько хорошо, что остальное в мире вообще не имело никакого значения. — Есть Короли Роппонги, — сказал наутро Харучиё сиплым голосом, когда вплыл на кухню лохматым привидением, — а ты Король Секса. Мучо пил в это время кофе и подавился. — Ты как? — Это пиздец. Мучо забеспокоился. — Где болит? — Нет… не болит… но это — пиздец. Я так даже после драки никогда себя не чувствовал… Сколько это длилось — час? Два? — Намного меньше. Санзу упал рядом с Мучо и положил подбородок ему на плечо. Вот на нём он будет досыпать, как коала на дереве. Хорошо-то как. Из-за тихого сопения в шею Мучо стало щекотно. — Я рад, что тебе понравилось, — сказал Ясухиро. Санзу понял: а ведь правда — понравилось. Так кто они друг другу — соседи с привилегиями? Или всё-таки возлюбленные? Насколько нормально спрашивать, находитесь ли вы в отношениях, если вы долго живете друг с другом вместе и он тебя вытрахал до звезд перед глазами вчера вечером? Наверное, не очень нормально. А еще глупо. Глупо спрашивать, еще глупее — волноваться по поводу этого, и Санзу никогда в жизни не смог бы спросить что-то банально-приторное вроде «А ты меня любишь?», потому что сразу после этого ему правда станет стыдно и неловко (а такого смутьяна трудно довести до стыда и неловкости). А Мучо даст ему щелбан — потому что вопрос тупой и потому что действительно любит. Поэтому Харучиё ничего не спрашивал, а просто уснул у него на плече.